- -
- 100%
- +
– Что это? – услышав звон, Золец недовольно поджал нос, – деньги? Бросьте, Ваше Величество, не за тем я…
– Зато я за тем, – перебила она его, – я каждый день сражаюсь, чтобы вернуть сюда спокойствие и достаток вместо разрухи и голода. Ты спас мне жизнь. Хотелось бы верить, что тем самым спас жизнь и народу, только… Пускай. Я требую с вас налоги для поддержки армии – считай, что вернула малую часть того, что пришлось забрать. И еще придется.
Золец вздохнул, но принимать подарок не торопился.
– Сколько здесь? Мне не нужно лишнего.
– Война не закончится завтра, Золец. И после Рождества. Тебе они пригодятся, найдешь лишние – отдай людям в своей деревне. Ты ведь, небось, не один живешь. Жена есть? Дети?
– Отец только, – мотнул Золец головой, и взгляд его подернулся странной поволокой, – ему… Лишними и правда не будут. Скажите, Ваше Величество, вы верите в победу? Что вот это все, – он повел плечом в сторону моря, – не будет зря?.. Сегодня я впервые увидел битву, и мне не дает покоя мысль – а вдруг оно сделается вечным? Случались же войны на декады и, быть может, века… Как сегодня – но не закончится никогда…
– Не знаю, – холодно выдохнула Одельгарде.
Она старалась забыть эту мысль, запереть ее на десяток замков и засовов внутри – но Золец протянул тонкую руку и ловко вытащил проклятую мысль наружу. Вместе со всей болью, что она причиняла. Смотреть на Золеца сделалось нестерпимым – он воплощал ее народ в одном исхудалом теле, в одном обнадеженном еще чем-то взгляде, в последней рубахе, что отдана за ее жизнь. Не только ей плохо от войны.
И не только солдатам, которых она видит каждый день.
Но и многим таким как Золец.
– Не знаю, – повторила она с недоброй уверенностью, – но я сделаю все, чтобы закончить войну. Дело не в победе, знаешь ли… Да и что считать победой… У меня одна лишь цель – чтобы наши земли оставили в покое, чтобы никто, никто больше не смел, никогда не осмелился даже приблизиться!.. Ах, да что ты можешь знать, – взмахнула она рукой.
Они молчали. И когда молчание это сделалось совсем нехорошим, когда Одельгарде свои же слова показались излишне резкими, она спросила:
– Слушай, Золец. Скажи, отчего же ты меня узнал? Мое облачение…
– Оно ничем не отличается от одежды рядового мечника, – наперед угадал ее мысль Золец, – поначалу я принял вас за одного из них.
– Так отчего же? – вопрос этот взволновал Одельгарде неспроста.
В первую очередь ей хотелось стереть с себя все знаки отличия, чтобы враг не признал ее и не понял, куда бить первее всего. В последующую – терзало любопытство, что же такого рассказывает о ней ее же народ. Золец почесал затылок, призадумавшись, после ответил:
– Сказывают, что ни одна зима не пронзает настолько лютым холодом, как хрусталь глаз ваших. И то чистейшая правда, Ваше Величество. Глаза – по ним я узнал вас, никогда раньше не зная, и в любых обстоятельствах выцеплю из любой толпы. Пускай тысяча тысяч черных мечников ступит целой стеной – мне будет достаточно взгляда…
Тут он запнулся. Одельгарде чуть наклонила голову:
– Ну же, Золец? Продолжай.
– Только… – пальцы взволнованно стиснули тесьму бархатного кошеля, – в одном они ошибались, быть может оттого, что рассказчики вас разве что на площади издалека могли наблюдать… Право слово, грешно гордиться таким, но никто ведь не сидел подле вас как я теперь. И потому никто не говорил, что глаза ваши…
Он улыбнулся. Снова. Широко и открыто.
– Живые. И такие синие.
***
Исчезновения его Одельгарде не заметила. Золец разжег костер снова, теперь уже без сушеных трав – сказал, что так их должен скорее заметить отряд. И едва Одельгарде довольно сообщила, что слышит знакомые голоса своих воинов, Золец испарился.
Вместе с походной сумкой и запахом дыма – пропал, будто никогда и не бывал здесь.
Разве что взял с собой награду, и тем подтвердил, что не привиделся Одельгарде призраком.
В лагере лекарь подивился аккуратно зашитой ране, но Одельгарде впервые не нашлась с ответом, лишь пожав заживающим плечом и выйдя из палатки. Лагерь собирался, пехота только вечером двинется в путь и прибудет в столицу позже флота.
Но там их встретят почетом и радостью – весть о новой победе неслась по стране во все концы, разжигая особую любовь к молодой королеве. Одельгарде не могла слушать хвалебных речей, не прикрыв лицо ладонями. Они казались ей не фальшивыми – но полными нездоровой и болезненной преданности.
Словно ей были готовы простить и поражение. И два.
А быть может, она заслуживала такого уже одержанными победами… Некому было подсказать наверняка. Поэтому в столицу Одельгарде выдвинулась с привычной настороженностью в сердце.
Она не знала, за что следует принимать благодарности спокойно, а за что ее могли благодарить с насмешкой в мыслях. И потому приезд в столицу будет снова лишь подобием сна, в котором она проезжает от главных ворот до дверей замка. А после скрывается от людских глаз – пока снова не появится перед битвой.
Народ не видел своей королевы вне сражений.
В остальные дни – более спокойные и размеренные – ее словно и не было на свете.
И Одельгарде, чья жизнь переплелась с войной каждой мыслью и чувством, все чаще задавалась вопросом – а была ли она на свете без войны?
В прошлом – определенно.
========== II. Однажды я повстречал человека ==========Говоришь – какой след остался
от твоего пребывания в этом моем мирке?
Какие такие мои правила исчезли
после пустой дороги туда?
Все.
– Золец, дрова-то кончаются. Давай быстро в лес, покуда солнце еще не село!
– Как с деревни обратно пойдёшь, к Ларсенам зайди, пора им уже нашу сеть возвращать. Только с дедом их бесед не веди, он тебе все зубы заговорит. Не то что без сети, без ботинок домой придешь.
– Вчера какой ветер гулял, слышал небось? Добеги до колодца, проверь, не обвалилось ли чего там. Эх, мы под такими ветрами ходили еще когда Старик в седле крепко держался.
Так и проходили день за днем в не блещущей красками, но довольно суетной и занятой жизни Золеца. Всякий час ему находилось дело. Когда отец прирос к стулу и не смог больше подняться сам, хозяйство легло на плечи юноши.
Его путь петлял меж избами соседей, уходил вплоть к темневшему за пригорком лесу, возвращался обратно к их избе и падал с высокого холма вниз, к бушующему морю. А по воскресным дням устремлялся к тем самым далеким скалам, возле которых Золец встретил ее.
Время шло, но Одельгарде не то, что не померкла в памяти – она взяла полную власть над доброй половиной его мыслей. Словно упавшая с ночного неба луна, она разбилась на тысячу осколков, и осколки эти проникли в душу. Впились в трепещущее странным незнакомым чувством сердце. Алмазная звездная пыль клубилась в раздумьях Золеца и не оседала ни на мгновение.
На границе меж явью и сном он видел, как Одельгарде возлегает на пыльном каменном ложе, и как яркая алая кровь струится на его пальцы. Как темнеет росчерк шрама на смеющемся рте. Как липнут к взмокшему от волнения и боли высокому лбу золотые пряди. И как она с силой хмурит белые брови – чтобы боль и волнение эти от него, Золеца, старательно скрыть.
Он не встречал прежде королев – но с первого взгляда понял, что не было нигде, ни в одном из множества государств такой, как она.
– Золец, да где тебя черти носят? – окрикнул его отец из своей комнатки.
Облизнул палец, высунул руку в окно, ловя направление ветра. Сощурил бесцветные стариковские глаза и цыкнул:
– Буря придет сегодня, но есть еще время. Ступай, надо выловить столько, сколько успеется до непогоды. Ступай-ступай, я не хочу по твоей милости одни сухари сегодня грызть.
Отец был одним из стаи морских волков – из тех, что оседают на берегу не по своей воле, но от бесчисленных ран. Прежде он был одним из лучших рыбаков не только в деревне – его имя слышали по всему дикому краю. Ходил в любой шторм в море, перевозил меж портов товары и даже бил китов по чьим-то байкам.
Отнявшиеся ноги бросили моряка на ветхий стул, с грохотом двери в море захлопнулись на засов. С каждым прожитым годом отец серчал, седел и старел заметнее других стариков в деревне. Слабое тело посадило на цепь еще молодой и бунтарский нрав.
Не желая злить его лишний раз, Золец собрался рыбачить. Услышав шум сборов, тот притих и только можно было различить, как стучат сухие пальцы по дощатому оконцу. Золец прикрепил поясную сумку с инструментами, заготовил снасти, а после подошел к печке. Та занимала собой весь угол комнаты, мазалась самой черной сажей при всех стараниях ее очистить и нещадно коптила стены. Присев на колени возле шестка, Золец отодвинул заслонку и шепнул:
– Черт. Эй, черт, помощь твоя нужна.
– Покоя от тебя не дождешься, – прохрипели ему насмешливо в ухо, – чего надо?
– В море собираюсь. Буря грядет, но отец требует идти, не хочу с ним ругаться. Мне бы так сделать, чтобы шторм не подымался, пока вновь к берегу не пристану. Подсобишь мне маленько, а?
– Подсобить? – хихикнула темнота печи, – как с принцессой?
– Да чтоб тебя чугуном там придавило, по гроб будешь мне припоминать? И не принцесса она никакая, а королева. Хоть к Ее Величеству прояви уважение.
– Не ворчи, мне все люди на одно лицо, что принцесса, что королева. Так чего, бурю попридержать для тебя? А ты мне взамен чего дашь?
– Яблоко будешь? – с ухмылкой Золец вытащил из-за пазухи зеленоватый плод.
В печи недовольно заворочались и даже, кажется, принялись жаловаться, что приходится быть на побегушках у столь неблагодарного мальчишки. Золец рассмеялся, прикрыв рот кулаком и стараясь не беспокоить отца.
– Как же легко беса вынудить разбеситься! Ей-богу, смешной ты, черт. Знаешь же меня, что за платой не постою, так наколдуй мне мирного моря сегодня. А я тебе дров побольше подкину. Печь жарче обычного растоплю, по рукам?
– По рукам, – отмахнулись ему в ответ, – выучил, паршивец, чем задобрить. Иди, раскидывай сети, улов сегодня хороший жди.
Золец прикрыл заслонку обратно, вскинул на плечо сеть и вышел вон. Весело было ему на душе. Отец частенько причитал, что сына неясно где черти носят, только ошибался – самый настоящий черт жил прямо у них в печке. Уносил к скалистым берегам себя Золец сам. Шагая к лодке вниз по усыпанной камушками песчаной дорожке, Золец вскинул голову.
Отец сидел у окна – потому махнул ему рукой. Когда болезнь сковала ноги, отец не просил оттащить стул от окна. Он глядел на море изо дня в день – то присматривал за рыбачившим сыном, то…
То взирал на него с той же тоскливой любовью, с которой на море глядел и Золец.
В памяти не осталось образа матери, отец припоминал о ней все реже. И чем старше становился Золец, тем менее смешной и все более близкой к правде казалась ему мысль, что его породило море. И его, и отца – они появились где-то средь волн, с чистой соленой водой в венах и с белыми облаками заместо плоти. Отец казался ему морским зверем, однажды выброшенным на берег и потому ставшим человеком.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.