Полукровка — девять дорог

Пролог

Место, где встречались Домены Света и Тени, не имело ни пола, ни стен, ни привычного человеческому глазу света. Оно существовало как складка между двумя реальностями — достаточно прочная, чтобы выдержать присутствие богов, и достаточно гибкая, чтобы они могли чувствовать друг друга без напряжения. Лиарис любила это место за его неопределённость. Ноктэр — за то, что здесь всегда можно было достать хороший чай.

— Ты опять принесла эти сладости, — заметил он, даже не поднимая взгляда от чашки. — Я всё ещё не понимаю, зачем смертным понадобилось смешивать мёд с орехами и называть это едой.

— Затем, что это вкусно, — Лиарис отправила в рот очередной шарик и блаженно прикрыла глаза. — Ты просто не умеешь наслаждаться простыми вещами, дорогой брат. Твоя жертвенность в отвержении удовольствий начинает меня тревожить.

— Я умею наслаждаться простыми вещами, — возразил Ноктэр. — Я наслаждаюсь тишиной. Я наслаждаюсь тем, что никто не пытается меня спасти, научить или объяснить мне мои же собственные законы. Я наслаждаюсь чаем без сахара, который, между прочим, гораздо лучше чувствует вкус листьев.

— Это потому, что у тебя нет вкуса, — парировала Лиарис, но протянула блюдце ему через невидимую границу. — Попробуй. Я знаю, тебе нравится, даже если ты изображаешь страдания.

Ноктэр взял один шарик, подержал в пальцах, рассматривая его с тем же вниманием, с каким смотрел на отпечатки минувших веков, и отправил в рот. Жевал долго, сосредоточенно. Лиарис терпеливо ждала, зная, что он никогда не признается вслух, но обязательно возьмёт ещё.

— Приемлемо, — сказал он наконец, что на языке божественного высокомерия означало «превосходно, но я скорее сдохну, чем скажу это прямо». — Хотя в них слишком много сладости. Смертные портят всё, что трогают.

— Смертные в этом месяце испортили только твоё настроение, — усмехнулась Лиарис, откидываясь в кресле, которого у неё не было мгновение назад, и которое теперь стояло на вполне осязаемой поверхности. — Говори уже, дорогой брат. Я вижу, у тебя чешутся пальцы. А когда ты так смотришь на чай, я начинаю подозревать, что тебя интересует вовсе не заварка.

Ноктэр не стал притворяться. Он щёлкнул пальцами — и между ними, на уровне груди, повис прозрачный шар, внутри которого закружились знакомые очертания. Лес. Ночь. Девушка с тёмными волосами и испуганными глазами, которая говорила с пустотой, и пустота отвечала.

— Она даже не знала, что такое мана, — произнёс Ноктэр с искренним, почти благоговейным изумлением. — Смотри. Вот она только что прокляла себя — совершенно случайно, надо сказать, из чистого незнания. И теперь сидит и ждёт, что перед ней появится её погибший возлюбленный.

Лиарис подалась вперёд, вглядываясь в отпечаток. Её губы дрогнули.

— Она разговаривает с ним, — тихо сказала она. — Полчаса. Вслух. Обсуждает их общее прошлое. И Тень… молчит.

— Тень не умеет говорить, — напомнил Ноктэр, и в его голосе прорезалась та самая нота, которая у смертных называлась бы «предвкушением». — Она вообще ничего не умеет. Это просто сгусток силы, который она накачала собственной жизнью. Но она ждёт. Ты видишь? Она не реагирует на слова, но она слушает. Она не знает, что делать с этим потоком эмоций, но она его запоминает.

— И потом она начинает двигаться в ответ, — Лиарис хихикнула, закрывая рот ладонью. — О, бедняжка. Она думала, что это он. Каждое шевеление, каждый случайный отблеск она принимала за доказательство. «Рен бы так не сделал», «Рен бы так сказал», — она провела рукой, заставляя отпечаток ускориться. — Смотри, вот тут она обижается, что Тень слишком долго молчит. А вот тут — что Тень слишком быстро отвечает. У неё была целая система интерпретаций!

— Которая работала ровно до тех пор, пока Тень не проявила собственную волю, — Ноктэр позволил себе улыбку — ту самую, которую Лиарис знала тысячелетиями, но смертные никогда не видели. — Ты помнишь тот момент, когда она защитила Аскара?

Лиарис задохнулась от смеха.

— Помню ли я! Тень просто взяла и встала между ним и ударом, а Эля сидит и смотрит с таким лицом, будто у неё украли любимую игрушку. Она ревновала к собственной магии!

— Не просто ревновала, — поправил Ноктэр. — Она приказала Тени вернуться. Приказала. Своему же собственному проклятию, которое питалось её жизнью. Она стояла в лесу и кричала «Нет!» в пустоту, а потом обиженно топала ногой, когда Тень её не послушалась.

Лиарис вытерла выступившие слёзы.

— Знаешь, я ведь видела, как смертные впервые берут магию. Они осторожничают. Они учатся. Они молятся, чтобы не сделать ошибку. А эта… она даже не спросила, что делает. Она просто взяла отпечаток своего погибшего — не его душу, нет, просто воспоминание и форму — и влила туда себя.

— И получила личность, — Ноктэр покачал головой, и в его жесте не было осуждения, только восхищение мастерством, которого у автора не было и быть не могло. — Она не понимала магию, но она создала характер. Она создала собеседника. Она дала ему привычки, голос, интонации, — он прервался, взял ещё один шарик с блюда и отправил в рот, словно награждая себя за терпение. — Жрецы учатся столетиями, чтобы просто почувствовать поток маны. А она вырастила отпечаток, который мог принимать решения.

— Некоторые из которых её бесили, — добавила Лиарис, снова фыркая.

— Некоторые из которых она обсуждала с Лиссой, — хмыкнул Ноктэр. — Маленькой девочкой из того пограничного городка, которую она, по её собственным словам, не собиралась спасать. Которая была ей не нужна. Которая не была её заботой.

— Ради которой она отправилась по следу пропавшего каравана, — подхватила Лиарис, — влезла в чужую историю, расспрашивала торговцев, рыскала по северной дороге, а потом, когда нашла правду, вдруг заявила, что всё вышло случайно. «Я просто проходила мимо», — передразнила она, понижая голос до мрачного, драматичного шёпота. — «Мне нет дела до ваших проблем». И при этом после закрытия Осколка первым делом вернулась к этой девочке.

— Аскар, — напомнил Ноктэр, и богиня издала звук, похожий на подавленный смешок. — Аскар, который был всего лишь дорожным спутником. Просто попутчиком. Совершенно неважным человеком, которого она целовала.

— Целовала так, что я чуть не подавилась, когда увидела этот отпечаток в первый раз, — призналась Лиарис, прикрывая глаза ладонью. — И при этом они оба называли это «дорожным удобством». У них была общая ночёвка, общее тепло, общий котёл, и они всё ещё говорили друг другу «мы просто помогаем друг другу в пути». Дорогой брат, если это «просто помощь», то я начинаю подозревать, что ты неправильно меня учил языку смертных.

Ноктэр задумчиво посмотрел на чай.

— Я ставлю на то, что они признаются друг другу в течение года, — сказал он.

— Года? — Лиарис вскинула брови. — Ты слишком оптимистичен. Она будет отрицать до последнего, даже если он придёт к ней с кольцом и официальным прошением. Я ставлю на два года и одно почти смертельное ранение, после которого она в бреду скажет что-то решающее. Твоя самоуверенность в этом вопросе почти трогательна.

— Идёт, — Ноктэр хлопнул ладонью по невидимой поверхности, и где-то глубоко под Доменами звякнула магия, фиксируя спор. — Но вернёмся к ней. Ты видела, как она прощалась с бусиной?

Лиарис вздохнула, но улыбка не сходила с её лица.

— О, это было великолепно. Она сидела и смотрела на чёрную бусину, как на могилу. Она держала её на ладони и прощалась как с живым человеком. Ноктэр, она держала её, наверное, целую вечность! Я видела, как она мысленно подбирала слова. Она говорила ему, что отпускает. Что больше не будет держать.

— И при этом она положила бусину в такую позу, чтобы на неё падал свет, — добавил Ноктэр, и в его голосе послышалось откровенное удовольствие. — Я почти уверен, что она дважды поправляла её пальцем, чтобы бусина лежала «красиво». Она не могла отпустить даже тогда, когда уже приняла решение. Ей нужно было, чтобы прощание выглядело достойно.

— А потом она вышла, и Аскар стоял там, — Лиарис снова засмеялась, закрывая лицо руками. — И она сказала ему: «Всё кончено, я больше не связана». И он сказал: «Я знаю». И они оба стояли и молчали, и каждый из них думал о том, что сейчас не время говорить остальное.

— Они никогда не говорят остальное, — усмехнулся Ноктэр. — В этом их очарование. Они будут целоваться, сражаться, спасать друг друга, рисковать жизнью, но скажут «я тебя люблю» только когда один из них будет умирать. И то в полголоса, чтобы второй мог сделать вид, что не расслышал.

Лиарис покачала головой, вытирая глаза.

— Бедняжка, — сказала она, но в голосе не было жалости. Было тёплое, снисходительное умиление, которое она испытывала к особенно забавному котёнку, умудрившемуся запутаться в собственных лапах. — Она прошла через всё это, потеряла голос, смех, воспоминания, часть личности… и всё равно не сдалась. Ты заметил, она улыбнулась Аскару, когда поняла, что освободилась? Улыбнулась. После всего.

— Она улыбнулась, потому что наконец-то могла нормально дышать, — поправил Ноктэр. — Но да, я заметил. Я вообще многое заметил. Особенно сейчас, когда разрушение Осколка выбросило к нашим границам целый ворох обрывков её следов. Память, эмоции, случайные отпечатки — мы видим больше, чем обычно, но всё равно с пробелами. Приходится догадываться.

— И догадки у тебя всегда самые смешные, — поддела Лиарис. — Дорогой брат, ты называешь это «наблюдением за отпечатками памяти», но у смертных для этого есть гораздо более короткое слово: подглядывание. И ты наслаждаешься им, как мальчишка.

— Зато мои догадки верные, — парировал Ноктэр, невозмутимо поднимая чашку. — Кстати, о магии. Ты ведь уже открыла ей свою Нить?

Лиарис кивнула, и в её взгляде промелькнуло что-то вроде предвкушения.

— Совсем слабую, едва заметную. Она пока даже не знает, что это такое. Просто чувствует лёгкое тепло, которое списывает на усталость или остаточное влияние проклятия. Но мне интересно, когда она поймёт.

— И что она тогда сделает? — Ноктэр подался вперёд. — Будет молиться, чтобы повторить ошибку? Или попробует использовать магию правильно, как все смертные, — с молитвой, с осторожностью, с дрожащими руками?

— Ты же знаешь её, — Лиарис фыркнула. — Она сначала сделает, а потом спросит разрешения. И скорее всего, снова наделает глупостей. Но уже с настоящей магией. Я почти готова поспорить, что она умудрится использовать Свет так, как никто не додумался за тысячу лет.

Ноктэр усмехнулся.

— В этом-то и прелесть. Она не умеет делать что-то одно. Она всегда переусердствует.

Они помолчали, наслаждаясь чаем и общей тишиной, которая не требовала заполнения. Отпечаток погас, оставляя после себя лёгкое марево тепла. Где-то далеко, в мире смертных, шла своя жизнь, но здесь, на границе Доменов, время текло иначе — медленно, словно мёд по ложке, позволяя наслаждаться каждым мгновением.

— Покажи мне, что ты нашёл, — сказала Лиарис, ставя чашку на невидимый столик. — Я знаю, ты не просто так завёл этот разговор. Ты что-то заметил, и у тебя этот взгляд, который бывает только когда ты находишь новую игрушку.

Ноктэр не удивился. Он знал её тысячелетия, и она знала его так же хорошо. Он щёлкнул пальцами, и перед ними повисла другая картина — не цветная, не живая, почти схематичная. Она напоминала нити, но нити эти были перекручены странным образом, словно кто-то пытался вязать узел, которого не существовало в природе.

— Канал Света, — сказал Ноктэр. — Земной. Твой, но не твой. Ты видишь?

Лиарис нахмурилась, вглядываясь. Она провела рукой по воздуху, и нити отозвались, подтверждая её присутствие, но внутри себя она чувствовала странный холодок.

— Согласие, — тихо сказала она. — Здесь должно быть согласие. Добровольное решение живого человека принять магию. Но оно…

— Повторяется, — закончил Ноктэр. — Идеально одинаково. В одном и том же месте, с одной и той же интонацией, без вариаций. Как будто его скопировали и вставили.

Лиарис смотрела на это, и её обычная расслабленность начала таять, сменяясь чем-то более острым. Но вместо тревоги в глазах появился блеск.

— Этого не может быть, — сказала она, и в голосе послышалось неподдельное восхищение. — Согласие — это личное. Оно всегда уникально. Даже самый покорный человек не отдаёт своё согласие дважды одинаково. Кто бы это ни сделал — он либо гений, либо безумец. Или и то и другое.

— Вот именно, — Ноктэр повернулся к ней, и в его глазах появилась та самая искра, которую Лиарис видела только тогда, когда он находил что-то действительно необычное. — Я заметил этот след возле твоего канала. С виду — правильная форма, мана на неё отвечает, но внутри — пустота. Нет человека, который принимал бы это решение. Просто повторяющийся отпечаток, лишённый настоящего выбора.

Лиарис провела пальцами по нитям, пытаясь ощутить хоть что-то живое, но находила только механическую пустоту. Внезапно она улыбнулась — широко и почти озорно.

— Какое счастье, — сказала она, и в голосе зазвенело предвкушение. — Всего один невозможный узел, и ты снова выглядишь почти живым. А я сижу здесь уже тысячу лет и ждала, когда же случится что-то, что я не смогу объяснить за первую же минуту.

— Ты даже не пытаешься закрыть канал, — заметил Ноктэр, и в его голосе послышалось любопытство. — Могла бы оборвать поток в один миг.

— Могла бы, — легко согласилась Лиарис. — И что бы я получила? Чистый канал и ещё тысячу лет скуки в придачу. Дорогой брат, я всегда успею его закрыть. А такая загадка может больше не повториться за всю вечность. Кто-то сумел обмануть мою собственную магию, подделать согласие, провести его через мой поток. Это же восхитительно. Я хочу знать, кто это, как он это сделал и что будет дальше.

— Ты оставляешь его работать, — констатировал Ноктэр, и в его голосе не было осуждения, скорее узнавание старой знакомой черты. — Сознательно. Чтобы посмотреть, куда он приведёт.

— Именно, — Лиарис откинулась в кресле и потянулась за новой сладостью. — И не смотри так. Ты бы сделал то же самое.

Ноктэр покачал головой, но в глазах у него блеснула тёплая насмешка.

— Ты никогда не умела пройти мимо ловушки, не ткнув в неё пальцем, — сказал он. — Особенно если ловушка выглядит достаточно опасной.

— А ты? — парировала Лиарис. — Ты ведь уже построил дюжину теорий о том, кто это сделал, и мучаешься, что не можешь проверить ни одну. Не притворяйся, что ты лучше меня.

Ноктэр не ответил, но по тому, как он снова взял чашку и сделал глоток, Лиарис поняла — она попала в точку.

— Я не вижу, куда уходит мана, — призналась она, возвращаясь взглядом к нитям. — Она идёт по каналу, выполняет запрос, а потом… исчезает. Как будто её забирает кто-то, кто стоит вне моих потоков. Кто-то, кто научился заставлять канал выглядеть так, будто выбор каждый раз совершается добровольно.

— Я не знаю, смертный ли это, — сказал Ноктэр. — Или кто-то другой. Но ясно одно: это не вмешательство напрямую. Это подделка. Кто-то научился использовать магию, не спрашивая разрешения по-настоящему. Или заставляя платить другого.

— Но это же невозможно, — возразила Лиарис. — Магия всегда требует согласия. Без него каналы не открываются. А здесь… форма есть, а сути нет.

— Значит, кто-то нашёл способ обойти суть, — Ноктэр посмотрел на неё с выражением, которое у смертных назвали бы «хитрым интересом». — И мне очень любопытно, как он это сделал. Особенно теперь, когда канал всё ещё поёт.

— Тем лучше, — Лиарис улыбнулась, и в этой улыбке было столько же игривости, сколько и беспечности. — Посмотрим, куда заведёт мелодия.

Они снова замолчали, но теперь тишина была другой — настороженной, заинтересованной, готовой к движению. Боги сидели на границе своих владений и смотрели на то, как мир смертных делает то, чего он не должен был уметь делать.

— Наконец-то, — сказал Ноктэр, и в его голосе не было тревоги, только удовольствие. — Я уже начал думать, что вечность будет скучной.

Лиарис хотела ответить, но в этот момент под Доменами прошла волна.

Она была слабой, почти неощутимой — как дрожь земли за много миль от эпицентра, как звук, который слышишь не ушами, а костями. Девять божественных потоков, раздельных и независимых, на мгновение дрогнули в одном ритме. Одинаково. Словно кто-то дирижировал ими издалека.

Лиарис и Ноктэр переглянулись.

— Ты почувствовала? — спросил Ноктэр, и в голосе его послышалось нечто среднее между изумлением и восторгом.

— Я почувствовала, — ответила Лиарис, и в её голосе смешались удивление и предвкушение. — Дорогой брат, кажется, твоя скука наконец-то подошла к концу.

Они не знали, что это было. Они не знали, откуда пришёл этот ритм и кто заставил потоки отозваться. Но оба — и богиня Света, и бог Тени — ощутили одно и то же: мир, который стоял на месте тысячелетиями, наконец-то сдвинулся.

И это было интереснее любого чая.

Внизу, под Доменами, ритм повторился — далёкий, глубокий, почти музыкальный, и исчез так же внезапно, как появился.

Ноктэр взял чашку, отпил остывший чай и улыбнулся той улыбкой, которую Лиарис знала так хорошо. Улыбкой того, кто только что нашёл себе занятие на ближайшую тысячу лет.

— Значит, — сказал он, — посмотрим, что ещё умеет эта маленькая полукровка с её едва теплящейся Нитью Света, когда она наконец поймёт, что теперь у неё есть настоящая магия.

Лиарис фыркнула, качнула головой, но улыбка тоже тронула её губы.

— Ставлю на то, что она влезет в это раньше нас, — сказала она. — Потому что она не может пройти мимо ничего, что выглядит как проблема. И я начинаю подозревать, что эта вечность будет гораздо веселее предыдущей.

— Идёт, — согласился Ноктэр, и под Доменами снова звякнула магия, фиксируя ещё один спор.

А ритм под ними не повторялся — но они оба знали, что это только начало. И Лиарис, допивая чай, смотрела на свой открытый канал с выражением, в котором не было ни капли страха — только жадное любопытство.

Глава 1. Дом у Серого Брода

Серый Брод показался из-за холма к полудню: низкие стены, две сторожевые башни и река, разрезавшая равнину тусклой полосой. За четыре месяца город не стал красивее. Вода всё так же несла щепу, камыш и тёмную пену к южным протокам, крыши всё так же прижимались друг к другу, словно боялись ветра, а над северными воротами всё так же висел колокол с трещиной. Только теперь к его глухому голосу Эля прислушивалась иначе.

В прошлый раз она входила сюда с Тенью, которую принимала за мёртвого возлюбленного, и с уверенностью, что любая остановка существует лишь для того, чтобы переждать ночь. Теперь рядом с сапогом лежала обыкновенная тень. Она вытягивалась по сухой колее, ломалась о камни и послушно повторяла каждый шаг.

Эля всё равно старалась на неё не смотреть.

— Если продолжишь проверять, не убежала ли она, споткнёшься, — сказал Аскар.

Он шёл справа от последней телеги, придерживая за повод гнедую кобылу возчика. Две недели назад животное растянуло сухожилие, и с тех пор Аскар каждое утро обещал хозяину, что сегодня точно перестанет нянчиться с чужой лошадью. Кобыла обещания не слышала и доверчиво совала ему морду под локоть.

— Я смотрю на дорогу.

— Разумеется.

— Там камни.

— Впервые вижу дорогу с камнями.

Она толкнула его плечом, когда поравнялась. Аскар качнулся ровно настолько, чтобы признать удар, но повод не выпустил. Уголок его рта дрогнул. Четыре месяца назад Эля приняла бы это за насмешку и ответила резче. Теперь знала: он ждал, пока она сама заметит, что снова идёт, опустив голову.

Обоз, который они сопровождали от Ровеля, состоял из четырёх телег с сушёной рыбой, шерстью и двумя ящиками дешёвого стекла. Работа была короткой, безопасной и достаточно скучной, чтобы Аскар согласился на неё сразу. Последние месяцы они брались именно за такие поручения. Семь дней туда, десять обратно. Никаких обязательств длиннее дороги. Никакого места, где пришлось бы объяснять, почему две кружки стоят рядом каждое утро.

У ворот скопилась очередь. Весенние дожди отступили, северную дорогу открыли для тяжёлых колёс, и город пытался за один день принять всё, что застряло на заставах за две недели. Пахло мокрой шерстью, конским потом, дёгтем и луком из лопнувшего мешка. Писцы ходили между телегами с серыми дощечками, привязанными к запястьям, и ставили мелом знаки на бортах.

Первый стражник узнал Элю не сразу. Он посмотрел на мечи, на лицо, на светлую прядь у виска, которая после Осколка так и не потемнела, и только потом замер.

Его рука легла на рукоять короткого копья.

— Имя.

— Эля.

Писец рядом поднял голову.

— Полное.

Она почувствовала, как старое раздражение поднимается от живота к горлу. Полное имя всегда было требованием выбрать сторону. Элинализ звучало слишком Элирийски для Ноктарской крови и слишком чуждо для приюта, где её звали коротко, чтобы быстрее окликать за работой. Фамилии у неё прежде не было. Теперь где-то на западе жил человек, который мог бы дать ей одну, но Эля ещё ни разу не произносила её как свою.

— Элинализ, — сказала она. — Других имён городская мера от меня не получала.

Стражник переглянулся с писцом. За их спинами очередь перестала двигаться. Кто-то шепнул: «Осколок». Кто-то другой ответил слишком громко: «Та самая».

— Покажи руки, — потребовал стражник.

— Зачем?

— Проверка следов искажённой магии.

— У вас теперь и такая есть?

— После того, что случилось к северу, есть.

Аскар не вмешался. Он передал повод владельцу кобылы, отступил на полшага и остался там, где Эля могла видеть его боковым зрением. Не заслонил её, не начал торговаться, не произнёс за неё ни слова. Только расстегнул ремешок на собственном запястье, освобождая руку.

Это раздражало сильнее чужой грубости. Он оставлял решение ей, а решения требовали больше мужества, чем удар.

Эля сняла перчатки.

На её ладонях были мозоли от рукоятей, тонкие белые шрамы и свежая царапина от стеклянного ящика. Никакого чёрного узора. Никакой силы, ползущей под кожей. Стражник всё равно наклонился так близко, словно ожидал увидеть ложь между линиями ладони.

— Теперь тень.

Она не сразу поняла.

— Что?

— Встань к столбу. Руки в стороны. Мы должны увидеть, что тень повторяет движение.

По очереди прошёл тихий смешок. Эля нашла глазами того, кто смеялся, и мужчина в синей шапке мгновенно заинтересовался колесом своей телеги.

Четыре месяца назад она бы ушла. Или заставила бы стражника пожалеть, что он умеет держать копьё. Сейчас за её спиной стояли купцы, заплатившие за сопровождение, а за воротами ждала девочка, которой Эля обещала вернуться не тогда, когда станет удобно, а когда сможет.

Она встала у столба.

Солнце било сбоку. Тень легла на серую стену, длинная и немного искажённая выступом кладки.

— Подними правую руку.

Эля подняла.

— Левую.

— У меня их всего две. Если хочешь проверить остальные, придётся подождать.

Кто-то в очереди фыркнул. Стражник покраснел, но продолжил:

— Поверни голову.

Она повернула. Тень повернулась вместе с ней.

Обычная. Плоская. Собственная.

От облегчения стало стыдно. Будто за четыре месяца она всё ещё не поверила, что освобождение не передумает.

Стражник шагнул ближе и протянул руку к перевязи её короткого клинка.

Аскар оказался между ними прежде, чем Эля успела вдохнуть.

Он не схватился за оружие. Просто накрыл ладонью чужое запястье и остановил движение.

— Она согласилась показать тень, — сказал он спокойно. — Не отдать тебе нож.

— Оружие у ворот осматривают.

— Осматривают глазами. Если правила изменились, позови того, кто умеет их читать.

Стражник дёрнул руку, но Аскар отпустил раньше, чем движение стало борьбой. На его ладони вспыхнула светло-тёмная полоса, оставшаяся после Осколка. Ожог тянулся от основания большого пальца к запястью и временами становился почти прозрачным, словно под кожей лежал тонкий кусок дымчатого стекла.

Писец увидел его и отступил.

— Оба отмечены.

— Я ещё и плохо сплю, — сказал Аскар. — Записывай всё, пока место есть.

Эля услышала смешок уже не один. Напряжение в очереди распалось, хотя стражнику это не понравилось. Он сорвал с крючка серую бирку, поставил на ней угольный знак и сунул возчику.

— До вечернего колокола явиться в меру. Все пятеро.

— Нас двое, — сказала Эля.

— Купцы тоже.

— Тогда семеро.

Писец посмотрел на дощечку, пересчитал людей и сердито зачеркнул цифру.

Ворота открылись для них неохотно.

Когда телеги тронулись, Эля задержалась под аркой. Здесь пахло холодным камнем, старой золой и водой. В прошлый раз у канавы лежала Лисса, а Тень впервые выбрала защитить не свою хозяйку. Эля помнила рыжие косы, испуг на маленьком лице и странную ревность, которая тогда показалась ей оправданной.