«Три сестры». Драма мечтаний

«Три сестры», пожалуй, самая автобиографическая пьеса Чехова. Помимо почти очевидных прототипических моментов, явственны несколько глубинных коллизии семьи Чеховых. Особенно, внушаемое и вбиваемое в детей буквально и в переносном смысле слова заклинание о труде. Они слышали с самых ранних лет: трудитесь! трудитесь! трудитесь!

Сентенциями о труде заполнены письма отца из Москвы к сыну-подростку, оставленному в Таганроге. Разоренный своей недальновидностью, долго не имевший службы, Павел Егорович по-прежнему внушал сыну Антону: «Старания да труды, отбросить леность, тогда и деньги являются сами являются к нам к услугам», «Слава Богу, ты почти все трудности учения прошел, остается еще один год потрудиться и благополучно окончить, без трудов и забот никто на свете не живет», «Труд, жизнь твоя есть труд…» По делу и без дела он говорил и писал детям: «Молитесь, учитесь и трудитесь!» Знаменитое «Росписание делов и домашних обязанностей для выполнения по хозяйству семейства Павла Чехова, живущего в Москве» определяло, кому и когда вставать, ложиться, обедать, ходить в церковь, чем заниматься в свободное время. В этом родительском указе, как в кривом зеркале, отразилась своеобразная метода воспитания и образования. Не подобная системе упомянутых героев Тургенева и Толстого, но тоже претендовавшая на то, чтобы управлять жизнью своих детей, решать за них, что им делать и что изучать.

Зачем и для чего их выучили тем же иностранным языкам, они не знают. Характерно, что «учебный» план Прозорова был одинаков для всех четверых детей: дать им исключительные знания и добиться в этом совершенства. Из Маши, вероятно, растили выдающуюся музыкантшу, Андрею предназначалась профессорская карьера. Ирина должна была удивлять знанием четырех иностранных языков.

Но сообразовывался ли отец с их склонностями и способностями? Равно как и с тем, как его дети будут применять свои познания и понадобятся ли они им.

А уж мысль о желаниях своих детей и их планах на настоящее и особенно на будущее, по-видимому, даже не приходила Прозорову в голову. Ирина рассказывает гостям, что отец был военным, а его сын, Андрей, избрал для себя ученую карьеру. «По желанию папы», – тут же добавляет сестра Маша. Будущий профессор ни слова не говорит о том, чего он желает для себя сам и желает ли вообще.

Несомненно, что дети Прозорова прожили год после кончины отца по инерции, следуя заведенному распорядку. Но душа и тело каждого из них почувствовала некое освобождение. Об этом толкует Андрей: «Это смешно и глупо, но в этом всё-таки надо сознаться, после его смерти я стал полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело освободилось от гнета». Это освобождение вселяет тревогу в Ирину, которой не надо теперь рано вставать и которой явно хочется той самой обыкновенной праздничной жизни, которой она не знала. Даже старшая сестра Ольга, отцовское влияние на которую должно было быть особенно сильным, чувствует себя не в своей колее. Она единственная в семье, кто воплощает тоску по труду в действие – преподает в гимназии. Однако Ольга жалуется: «Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. И в самом деле, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как из меня выходят каждый день по каплям и силы, и молодость».

Ольга – молодая женщина и проработала в гимназии лишь четыре года. Усталость и рутина еще не могли одолеть тоской её душу, а привычка много трудиться должна была бы ей помогать. Но она измучена и истощена так, будто занимается нелюбимым делом уже лет двадцать. В известном смысле это так. На отцовские «штудии» было потрачено слишком много жизненных сил в детские и отроческие годы.

Зачем Ольга трудится в гимназии, а потом еще до вечера дает уроки? Если исходить из материального положения семьи (в наследство от отца остался дом, его дочери получают пенсию), то такое рвение продиктовано чем-то иным и что-то скрывает.

Прозоровы никогда не знали нужды. Жалованье учительницы гимназии также позволяло обеспечивать своё существование. Работа с утра до вечера выдает привычку всегда быть занятой и подспудный страх остаться наедине со своими мыслями и своими желаниями. Но уже в начале пьесы очевидно, что труд не просто не приносит Ольге никакой радости, но что служба ей совсем не по душе.

Не по душе настолько, что благовоспитанная добрая учительница может говорить лишь о том, как она сердита на девочек, своих учениц. Очевидно, что они её раздражают. Ольга во время именин произносит знаменательную фразу: «Вот сегодня я свободна, я дома, и у меня не болит голова, я чувствую себя моложе, чем вчера».

Получается, что труд связан для неё с головной болью и ощущением старости, а свобода (то есть возможность остаться дома) – с хорошим самочувствием. И тогда закономерна следующая фраза: «Всё хорошо, всё от бога, но мне кажется, если бы я вышла замуж и целый день сидела дома, то было бы лучше».

В этом признании поражает не само стремление быть замужем, иметь семью, вполне понятное для барышни 28 лет эпохи конца XIX века. Но то, что для Ольги замужество – это единственно законное основание целый день сидеть дома. И что так для неё «было бы лучше».

По сути, Ольга, Ирина и Андрей находятся в томящем ужасе – жить как прежде, при отце, заведенным им порядком, уже не получается. Но как жить своей волей – им неведомо. Машу эта тоска, по-видимому, настигла раньше, вскоре после замужества.

Казалось бы, их должны поддерживать необыкновенные знания, отличающие от жителей провинциального города. Более того, оно должно давать им уверенность в своем будущем – отец обеспечил им не только достаток, но принадлежность к образованному сословию. Круг образованных людей, с которыми Прозоровы могли бы водить знакомство, не так уж мал. Семья живет не просто в провинциальном, но губернском городе.

В крупных провинциальных городах России конца ХIХ века культурная жизнь была довольно насыщенной. В городе обязательно был театр, который сдавали антрепренерам, летом гастролировали столичные актеры, организовывались кружки, библиотеки, ставились любительские спектакли, издавались газеты.

Конечно, иногда такая деятельность граничила с дилетантизмом от культуры и просвещения, была просто любительщиной. Но. судя по мемуарам, жизнь в таких городах, как Казань, Одесса, Пермь, Харьков, Томск, Иркутск, Ярославль, совсем не была мертвящей и однообразной. Многое зависело от человека и его внутреннего настроения, чему свидетельство – упомянутое письмо Петра Перцова.

Младший брат Чехова, Михаил Павлович, в середине 1890-х годов служил в уездном городе Углич. Скучал здесь и жаловался в письме к своему покровителю, издателю А.С.Суворину: «Уже пять лет я на службе, но самые лучшие годы моей жизни протекли в такой глуши, о которой можно вспоминать, как о кошмаре. Если бы я умел играть в карты или пить водку, быть может, я и удовлетворился бы такой жизнью. <…> Я всё чаще и чаще задаю себе вопрос, зачем я окончил курс в университете, для чего я знаю языки, для чего мне открыто кое-что и природой и воспитанием? <…> Дорогой Алексей Сергеевич, переведите меня, куда вам угодно <…>». Влиятельный Суворин «перевел» образованного чиновника в губернский город Ярославль.

Этот город насчитывал в конце ХIХ века свыше 70 тысяч жителей и был промышленным центром. В нём, помимо высшего учебного заведения (Демидовский юридический лицей), было 8 средних школ, одна мужская и две женские гимназии, кадетский корпус, духовная семинария, три духовных училища. Существовала музыкальная школа, выходили несколько газет. В городе еще были – краеведческий музей, шесть библиотек, народные читальни, книжные лавки, известный на всю Россию городской театр. Существовали многообразные общества: любителей конского бега, садоводства, трезвости, любителей драматического и музыкального искусства, спасения на водах.

Поначалу М.П.Чехов был счастлив и хвалил Ярославль. Он усердно служил, писал рецензии в местную газету, участвовал в общественной жизни, получал награды. Однако прошло не так много времени и он начал очень литературно, словно подражая штампам расхожей беллетристики, сетовать на провинциальную жизнь: «Уже четвертый год как я – начальник отделения… Но отчего это всё в моей службе кажется мне пустяками и чепухой? Что-то в ней есть несерьёзное. Одним словом – не то». Таким образом, дело даже не в Ярославле или Перми, но в представлении о себе, своем предназначении и надежде, что кто-то – случай, покровитель, чудо, – изменят судьбу к лучшему.

Есть еще одно печальное следствие воспитательной методы Прозорова – штудирование и муштра вовсе не пробудили в его детях тягу к новым познаниям, Скорее, наоборот.

Если сёстры еще надеются, что их брат Андрей (по желанию папы) сделает карьеру учёного и даже станет профессором, то для себя они не мыслят никакого дальнейшего образования. Хотя девяностые годы конца ХIХ века открывали для женщин новые возможности в этой сфере.

Амбициозные барышни, окончившие гимназию, брали судьбу в свои руки. Самые целеустремленные уезжали за границу, чтобы продолжить образование в европейских университетах. В любимой Прозоровыми Москве в 1872 году открылись Высшие женские курсы (курсы Герье), которые посещала, например, сестра Чехова, Мария.

В Петербурге в 1878 году начали работать Бестужевские курсы, имевшие физико-математическое и словесно-историческое отделения. На словесно-историческом отделении преподавали богословие, логику, психологию, историю древней и новой философии, историю педагогики, теорию эмпирического познания, историю литературы, русский, латинский, французский, немецкий, английский языки и один из славянских языков. Программа курсов была университетской и длилась четыре года.

К концу ХIХ века подобные курсы были открыты в Киеве, Казани. Там преподавали и читали лекции профессора университетов, знаменитые ученые. Экзамены на курсы сдавать не требовалось, нужны были лишь аттестат о среднем образовании и свидетельство о политической благонадежности.

В начале деятельности, например, Бестужевских курсов, выдерживался сословный признак. Почти 70 процентов принятых учениц были детьми военных и гражданских служащих. Так что в данном случае дочерям генерала не пришлось бы преодолевать никакие социальные или сословные препятствия, они оказались бы среди сверстниц своего круга.

«Бестужевка» баронесса Мария Мейендорф, поступившая учиться в 1893 году, так пишет о своих сокурсницах, их настроениях и целях: «Что представляла собой эта собравшаяся молодежь? Число желающих получить высшее образование было велико. Гимназий, то есть средних учебных заведений, было к тому времени много, и удовлетворить их всех не было возможности, и вот, как правило, принимались только медалистки, то есть девушки с головой, с мозгами. Всякий орган человека требует своей пищи, как желудок требует своей пищи в прямом смысле этого слова, так мускулы требуют движения, легкие – воздуха, а мозг алчет знаний и мыслей. Возможность обогатиться знанием – вот та первая и бескорыстная цель, которая собрала моих товарок в столицу. Была и другая: по окончании курсов легче было получить место преподавательницы или найти службу <…>».

Кроме того, блестящее знание иностранных языков открывало сёстрам Прозоровым возможность слушать лекции в европейских университетах. Однако ни Ольга, ни Ирина не только не испытывают желания как-то продолжить своё образование, но даже не допускают мысли об этом. Более того, они тяготятся своими знаниями.

Свой интеллектуальный багаж они дружно и почти в один голос оценивают не просто как ношу, излишество, но даже как уродство. «В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много лишнего», – сетует без толики кокетства Маша в первом действии.

Словоохотливый Вершинин в ответ разражается монологом о том, что нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как Прозоровы, только три, но что в будущем такими, как Прозоровы, станет большинство людей. Услышав утешительные слова об избранности, скучавшая до той минуты Маша решает остаться завтракать. А Ирина со вздохом добавляет, что слова Вершинина следовало бы записать.

Рассуждения об избранности образованного сословия Прозоровы вполне могли слышать от отца. Особенное предназначение (своё или близких) – это морок героев пьесы, предшествующей «Трём сёстрам» – «Дяди Вани».

В повести «Моя жизнь» провинциальный бездарный архитектор Полознев, считающий себя вправе бить взрослого сына по щекам, одновременно толкует ему о том, что есть божий, святой огонь. Это отличает образованного человека от осла или от гада и приближает его к божеству: «Все Полозневы хранили святой огонь для того, чтобы ты погасил его!»

Кажется, что «святой огонь» в доме Прозоровых если не чадит, то уже едва горит. Андрей планирует перевести за лето «одну книжку с английского», однако с удовольствиям предается двум занятиям: игре на скрипке и выпиливанию рамочек лобзиком. Маша пребывает в «мерлехлюндии» и почти открыто пренебрегает мужем. Ольга грезит как о счастье о возможности не ходить на службу и побыть дома. Ирина рассуждает о физическом труде и не знает, куда деть себя.

В первом действии именинница Ирина произносит жестокую, удивительную по своей силе фразу о прошлом, которая чаще всего остается в тени внимания режиссеров и исполнителей. Тогда как звучит это не менее разоблачительно, чем «Зачем вспоминать!»

В ответ на признания Тузенбаха в любви и слова о том, что «жизнь кажется прекрасной», она вдруг начинает плакать. И отвечает с горечью: «Вы говорите: прекрасна жизнь. Да, но если она только кажется такой! У нас, у трёх сестёр, жизнь не была еще прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава…»

Эта фраза – своеобразный ответ на вопрос, отчего Ирина не хочет вспоминать. В ней скрытое обвинение прошлому – своему детству, отрочеству и юности. Причем говорит она обо всех трёх сёстрах. Выходит, что они еще не жили, что всё, чем отец наполнил их жизнь, было сорной травой. За всю пьесу ни у одного из детей не найдется счастливого, радостного воспоминания об отце. Хотя и мать они вспоминают очень редко. О ней мало что известно. Неясно, когда она умерла и насколько хорошо её помнят дети. Тогда как отец, с его занятиями, присутствовал в их жизни каждодневно, постоянно, настойчиво.

Тема сиротства – одна из важнейших во всем творчестве Чехова. Его герои нередко лишены именно материнского участия. Чехов берет такую житейскую ситуацию, в которой усиливается отцовский деспотизм. Деспотизм, равнодушие родителей к потребностям и чувствам своих детей – лейтмотив, поражающий своим постоянством и, безусловно, его истоки – в детстве самого Чехова.

Отца писателя, купца третьей гильдии, трудно назвать деспотом. Его домашнее тиранство, вера в дисциплину, проистекали скорее из желания показать и доказать хотя бы тем, кто слабее его, свою значительность и силу. С теми, кто был выше рангом, чином или званием, отец писателя был неизменно почтителен и даже искателен. Их он почитал людьми высшими и особенными. В своем же маленьком мирке, состоявшем из жены и шестерых детей, всё должно было подчиняться его разумению, желанию и воле.

В силу разных причин добрые и дурные качества Павла Егоровича Чехова развернулись сполна не в профессии лавочника. Не на славном поприще регента церковного хора. Но в роли особого отца, как она ему виделась – наставника, ментора и кладезя житейской премудрости. За постоянные поучения и внушаемые «правила» и «порядок» жизни сыновья прозвали отца «Новейший самоучитель».

Во всех биографиях Чехова есть описания того, как дети должны были подменять отца в лавке, не только по необходимости, но и для вящей пользы, познавая каждодневный труд. Или участвовать в многочасовых спевках церковного хора и службах, во имя труда духовного. Павел Егорович считал, что бесконечные нравоучения, равно как и физические наказания, способствуют воспитанию, и порол детей во имя их же блага. Уже взрослому Чехову принадлежат неутешительные слова, не заглушенные целительной памятью: «В детстве у меня не было детства».

Ирина говорит по сути то же самое, хотя в её детстве и отрочестве не было ни сидения в холодной лавке, ни позора банкротства отца, ни мещанской бедности.

«Я прошу тебя вспомнить, что деспотизм и ложь сгубили молодость твоей матери, – напишет Чехов старшему брату Александру под впечатлением того, как тот обижает своих домашних. – Деспотизм и ложь исковеркали наше детство до такой степени, что тошно и страшно вспоминать». Деспотизм и глухота к ближнему – качество, вызывавшее к жизни новые и новые сюжеты Чехова.

Если под этим углом зрения попытаться перечитать многотомное собрание сочинений и писем Чехова, то картина предстанет поистине удивительная. За несколькими исключениями (равнодушный к матери лакей Яша в «Вишнёвом саде», Аксинья в повести «В овраге«), родители виновны перед своими детьми – в себялюбии, немилосердии, сердечной глухоте. Мисаил и Клеопатра Полозневы и их жестоковыйный отец-архитектор в «Моей жизни». Соня и красноречивый профессор Серебряков в «Дяде Ване», купец Лаптев в повести «Три года», отец Нины Заречной в «Чайке», чиновник Орлов и его маленькая дочь в «Рассказе неизвестного человека», Раневская и Варя с Аней в «Вишнёвом саде», родители Сарры в «Иванове». Последствия такого немилосердия неизбывны и имеют решающее значение для судьбы героев. Страх исковеркал их.

Об этом прямо говорит Лаптев своей молодой жене в повести «Три года«: «Я помню, отец начал учить меня или, попросту говоря, бить, когда мне не было еще пяти лет. Он сек меня розгами, драл за уши, бил по голове, и я, просыпаясь, каждое утро думал прежде всего: будут ли сегодня драть меня?».

Характерно, что в мире Чехова «семейное угнетение» или пренебрежение чувствами редко вытекает напрямую из бедности или невежества. Отец Лаптева – богатый купец, мать Треплева – известная провинциальная актриса, отец Клеопатры и Мисаила Полозневых – преуспевающий городской архитектор.

Истоки семейного угнетения в пьесе «Три сестры» тоже – не в бедности или невежестве. Генерал Прозоров был обеспечен и ценил образование. Но все его дети несут в себе одну и ту же черту – раннюю сломленность чужой волей.

Название «Три сестры» таит в себе конфликт, так же, как и название пьесы «Дядя Ваня». Герой предпочел остаться вечным дядюшкой, милым родственником. Не позволив себе стать Иваном Петровичем Войницким. Сёстры Прозоровы также неразрывно связаны одной судьбой. Ни одна из ни не может уехать в Москву без другой. Не оттого, что так велика семейная привязанность уже давно выросших людей. Но потому, что в каждой из них есть одна и та же черта – страх самостоятельного, отдельного выбора. Ольга и Ирина ждут, что решение о переезде в Москву примет кто-то другой, а они лишь последуют за ним. Или же жизнь, истечение времени сами как-нибудь приблизят их мечтание.

Первое действие пьесы открывает последствие прошлого, в котором героям предстоит жить. Временный «праздник непослушания» этих выросших детей начался ровно год назад. Именины знаменуют его переломный момент.