42-й градус. Проклятая

Глава 1

Письмо Северному придворью: «…Мир умирает. Стареет и изнашивается с каждым градусом неизлечимой болезни. Смотрит на своих обитателей и ревет зверем. Все молчат. Мы молчим. Доживаем свой век, ничего не решаем. Ищем редкие ростки, появляющиеся из земли, и тут же срываем их. Не даем им вырасти, окрепнуть. А уцелевшие сами чахнут, не успевают набрать силу. Выжата почва, реки тают на глазах. Рыбу живую, наверно, и управительница дома пятого градуса не видела. А ей скоро отправляться за нулевой предел. Хотя возраст тоже трудно определить, многие стареют раньше срока из-за тяжелой жизни. Так, о чем я? Более-менее жизнь продолжается начиная с первого по сорок второй градус…»

– Солька, выходи, поганка! – взревела за окном старая карга.

Будто знает, что такое поганка. Не видела она никаких грибов, даже несъедобных. К сожалению, я тоже.

– Отстань, черепаха! – огрызнулась я.

Не до нее сейчас. Записать свои доводы надо. Не ей же объяснять. Пыталась, не вышло. Что от нее толку.

Огонь в масляной лампе подрагивает. Мерцает мутным пламенем. На потолке от нее круг желтый образовался. В домах каменных темно и холодно, но другого не дано. А письмо для Северного придворья само не напишется.

Вчера наконец тощий Клок соизволил подшить мои работы, прикрепить к остальным моим трудам и отправить к двадцатому градусу, где еще сохранилось немного здравомыслия. И то пока не пригрозила ему, что расскажу о похождениях его к Мазнику. Шепчутся, что последний запрещенное пойло готовит под воздействием магии. Но это лишь болтовня. Любой головы лишится, если узнают про загово́ры, колдовство и прочую чушь. Клок просто к девке загульной туда бегает от жены своей. Та блудница и поведала мне, что недавно яблоко пробовала. А оно только у нашего местного главы может появиться. Снабжает его столица припасами для людей. Хлеб черствый пришлют, от которого навозом несет, хоть нос затыкай. Мясо редкая роскошь. Кормить бычков да кур нечем. Говорят, в столице закрытые фермы есть, только их никто не видел. Держат их в строжайшем секрете от посторонних. Фантазия такое дело. Преувеличат в три раза, и не разберешь, где правда, где вымысел. Людей послушать, так там рай земной. Пастбища и поля злаковые до горизонта. А по факту полудохлая от недоедания живность.

За окном внезапный грохот раздался. Окна задребезжали, и я подскочила на корявой табуретке. Подбежала посмотреть. А там Кида, старая черепаха, завалилась на тачку и в щепки ее разнесла.

– Чё вылупилась, умница! – зыркнула на меня.

Глаза навыкате, чумазая, в жиже грязной сидит. Сломанную палку отшвырнула от себя и подниматься стала. Один из постояльцев дома потянул ее за руку, помогая. Выпрямилась, а все равно горбатая. Оттого и прозвала ее черепахой. Носит на себе панцирь. Медлительная, только когда ей нужно, а так и меня перегонит.

– Давай, говорю, спускайся! Ерундой занимается, писульки свои пишет. Кому от них легче? От Клока сейчас привезут коробы еды. Разгружать будем. Жрать охота.

– Иди к ведьмам, злобная старуха! Я не нанималась! – бросила ей и закрыла окно.

Рама громко захлопнулась. Хорошо, не сломалась, шкура удар смягчила, что вместо стекла. Дерево – ценный материал и редкий в нынешнее время, а стекло так и вовсе под запретом.

– Шелудивая девка! Белоручка поганая! Тьфу, ведьма! – глухо донеслись оскорбления.

Пусть кричит. За постой я оплачиваю в срок, и хлеб вонючий по закону положен каждому. Мне много не надо.

Снова села за стол. Табуретка подо мной скрипнула – вес мой легкий скоро не выдержит. Ножки рассохлись и кривятся. Я к серому листу бумаги вернулась. Расписывать много не стала. Каждый такой на целый мешок сена потянет. Грифель старый смочила слюной и заключение начеркала: «…Из последней живности лишь гады ползучие водятся. Гадюки, полозы и редко встречающиеся крысы, мыши. Деревья, что смолу пускали, сейчас окаменелыми стоят. Ни листика, ни почки, одни ветки остались. Кустарник растет, по большей части колючка и неприхотливая жимолость. Можжевельник ластился по земле, но теперь утратил свою пышность, тускнеет, сливается с землей. Орех земляной, чуфу, все труднее отыскать и пополнять запасы.

Вывод такой: если принять во внимание все вышесказанное, необходимо отправить людей за сорок второй градус. Прошу прислушаться и не бездействовать!!!»

Лист вдвое сложила и аккуратно засунула в карман платья. Штопаное, но свое. Юбка из кожи свиной, а вот верх хлопковый, от матери достался. Родительница моя многое мне рассказывала. Порой вспоминаю ее слова, будто сказку. Отец, говорила она, сильный человек был, рано только ушел к нулевому пределу. Жили они одно время среди деревьев высоких. Озеро большое рядом, в котором рыбу ловили. Погода разная была, и дождь, и солнце, и снег пушистый. Все времена года друг за другом шли. Не то что сейчас, гроза с ливнем зарядит, а через пять минут уже засуха и длится долгие месяцы. Жаль, что бредила мать к концу. К моим семнадцати годам лихорадка ее свалила. Вот она и несла эту околесицу. А перед уходом и вовсе схватила меня за руку и давай пугать:

– Открой свою душу… смотри внимательно… Отправься в скитания. Найди гору, что древом была…

Недаром все ее чокнутой называли и ведьмой.

Я маленькая совсем была, когда мы поселились здесь, на окраине нашего мира. Начальник пятого градуса, Клок, выделил нам место у Киды. Тогда она моложе была да сговорчивей, но все равно злобой дышала. Мать умела выискивать орехи земляные. Ценные и едва не единственные, что годны для питания. Далеко уходила, чтобы отыскать их. Меня с собой брала, а вот Киде не раскрывала секрет их поисков. Оставила лишь для меня, чтобы я могла себя прокормить. Долго хозяйка дома возмущалась и Клоку жаловалась, что мать скрытничает, но ничего ей не удалось. Возможно, и неправильно это – не делиться знаниями. Но время такое, все о своей шкуре думают. А к тому же управительница дома – ушлая гадюка. Как-то у местного умельца выведала, чем он воду грязную очищает. После уморила мужика. Теперь эту воду обменивает втридорога.

Мама многому меня научила, в том числе и писать. Несколько старых книг с погожих времен мной зачитаны до дыр. Моя любимая – с картинками, о животных, которых я никогда не видела вживую. Но знаю, что они существовали еще несколько сотен лет назад. Слоны, большие кошки, медведи…

Порой так ее не хватает, мамы. Три года без нее, и с каждым днем все тяжелее. Чересчур она добрая была. Я не такая, мне до нее далеко. И не собираюсь меняться. С чего бы! Как ко мне, так и я. Жить сейчас непросто, да и не жизнь это, а борьба за кусок еды.

Соседка вон, через стену, Шайка. Нарожала троих, и зачем, спрашивается. Муж ее работает на перевале, горбатится, камни колет для домов. И все равно впроголодь живут. Себя не жалеют, так и детей в мир умирать рожают.

– Фух…

Разозлилась я. Возможно, не понимаю всего. Но не должно быть так, как сейчас. Не должно.

На крыльцо я вышла и, не обращая внимания на ругань черепахи-склочницы, зашагала к главе поселения. Дороги размытые. Обувь вязнет в грязи, чавкает. Колея от тачек ворчит, пузырится, выхаркивая забродившую жижу. Ливень затяжной почти месяц гудел. Реки наполнились, и озерцо поднялось за перевалом, где камни скоблят. Вчера смотреть ходила, а все то же. Вода мертвая, не успевает живность в ней разойтись. Земля, словно прорва ненасытная, быстро воду поглощает. А жара сейчас припустит, так и вовсе испарится. Одно хорошо – можно взглянуть на себя в отражении. Непохожа я на мать. Она светлоокая, круглолицая была, с румянцем во всю щеку и взгляд добродушный. А я соль белокожая. Волосы черные да глаза такие, как темные дни наши. К тому же нет во мне ни капли душевности. Злющая. Прозвали Солькой, потому что не уродилась красавицей и сладкой девкой. Постоянно препираюсь и на больные мозоли наступаю. Подсаливаю и без того несладкое время.

А я не могу по-другому. Вот Кида бочки свои заполнила до отказа, запаслась водой. Будет выторговывать себе у Клока короба еды и побольше. Иногда кажется, эти двое в сговоре. Тот от столицы получает пищу, а эта водой приторговывает. Зарабатывают себе для сытости. Людей обдирают, а те улыбаются, невежды глупые. Льнут, в глаза заглядывают и делают все, чтобы угодить этим двоим.

Идти непросто. Равнина наша – сплошная трясина после дождей. Ботики мои совсем прохудились, но других нет. Шкуры свиные привозят редко из Северного придворья. А их позволить только Клок себе может. Гад, припрячет куски кожи, на нужды людей не отдает. Дети голодранцами бегают.

Я сошла с дороги, ступила на нехоженую тропу. Так быстрее, через пролесок, будет. Одно слово пролесок. Деревьев нет, один кустарник колючий и несъедобный растет. Мать его тоже собирала, высушивала и готовила из него заживляющую присыпку, смешанную с ядом гадюки. Жжется от нее жутко, но раны не гноятся и заживают быстро.

Впереди виднелись низкие домики нашей главной улицы. Каменные, невзрачные, лишь рамы деревянные уюта придают, и то их не все могут себе позволить. Через рынок местный не стала проходить, свернула в проулок, подальше от глаз народа, да только и здесь нашлись советчики, как мне жить.

– Смотри, явилась. Идет скандалить, похоже, – глядит на меня одна из блудниц дома Мазника.

– Солька, что нового выдумала? – подхватила вторая. Разодетая не по погоде красавица задрала ножку на телегу, ляжки свои оголила и зазывает местных мужиков к любви и нежности. – Ты бы умылась, расчесалась и к нам пришла. Больше прока будет, чем Клоку докучать.

– Ага, – согласилась первая. – Глядишь, любимицей здесь станешь.

– Да она тощая, смотри на нее – и подержаться не за что.

Я зашагала быстрее. Если зацеплюсь с ними, Мазник разругается, что возле его дома лазаю, пугаю посетителей. Он в общем неплохой мужик. Понимает многое, но, как и все, сделать ничего не может. Приходил он к матери. Приносил, бывало, продукты, а однажды и игрушку, вырезанную из камня. Лошадь, говорил, это. Выгоняли они меня на улицу играть и закрывались, по несколько часов болтали. Когда подросла чуток, ясно стало, о чем они разговоры вели.

Не обращая внимания на блудниц, свернула к дому главы пятого градуса. Начищенный до блеска первый этаж так и сияет. А второй весь из дерева, покрытого специальной укрепляющей эмульсией. Хорошо устроился Клок.

Возле входа толпились люди. Кида говорила, что привезут сегодня еду, а я мимо ушей. Серая масса в нетерпении кричала о нечестном распределении продуктов. Кому-то достается больше объедков из столицы, кому-то меньше. Глава наш, наверно, злой как никогда, и не переговоришь с ним. Обещание еще свое не сдержит, выгонит.

– Ну, меня не выгонит, – похлопала по карману, где сложенный лист лежит.

Спину выпрямила, взгляд уверенный и шаг размашистый. Вперед и только вперед. Иду на таран сквозь очередь, расталкивая народ и делая вид, что не замечаю недовольных выкриков из толпы.

– Куда! Встань в очередь! – оскалился прямо в лицо жирный боров с гнилыми зубами.

Мне все равно, иду дальше, но толпа – это сила мощная и неуправляемая. Волна мигом стала нарастать, и вот уже главный герой во всем этом не грузчик Палит, взмокший от работы и обвинений в неверной отгрузке, а я, нарушившая порядок и давшая новый повод, чтобы глотки рвать.

– Ты куда прешь, чумная!

– Такая, как и мать, тронутая!

– Явилась, заумная!

Загалдели мужики и завизжали женщины. Благо не трогают, а так пусть развлекаются. Мне их болтовня не мешает делать то, что надо. Подбородок подняла повыше и к двери подошла. Только ее тут же преградил здоровенный ожидатель продуктов.

– Куда? – склонился надо мной.

Один глаз заплыл, ноздря распухла, и смердит от него, как если б неделю не мылся. Сейчас вроде воды достаточно для этого в реках. Но соблюдать чистоту здесь не привыкли.

– Туда! – кивнула за его спину.

– Не положено, – отозвался.

Оглянулась на стоящих за мной, смотрят, как дальше события развиваться будут. Выступления Сольки все ждут. Наверно, я не первая, кто пролезть хотел. А этот тут как блюститель порядка стоит. Не пропустит. Вон морда уже расквашена недовольными желающими попасть к Клоку. А я руками махать не умею, и не справиться мне с детиной таким. Тут Пилат спас. Как закричит:

– Картошка, мешок. Торг!

Все разом развернулись к грузчику. Кто пошустрей и посильней, бросился вперед посмотреть на диво. Мужик передо мной растерялся, дернулся. Раздумывал, охранять дверь от меня или побороться за клубень. Не выдержав, махнул рукой и басовитым «расступись» стал отшвыривать глазеющих. Я было тоже под властью любопытства засомневалась, стоя у входа. Неудивительно, такая редкость нечасто к нам доезжает. Картофель хоть и корнеплод, но не растет в нашем градусе. Только в столице, и к нам очень редко его привозят. Деликатес, который я пробовала лишь однажды. Мазник маме принес клубень, мы сварили его и на троих съели. У меня слюна побежала от воспоминаний, но, пересилив себя, я толкнула дверь дома.

Немного дала глазам привыкнуть к полутьме прихожей. Узкая щель в единственном окне первого этажа давала мало света. Неуютно в каменных домах. Я поежилась от давящей обстановки и шустрей взбежала по лестнице. Здесь как-то теплее и дышать проще. Балки прочные еще. Видно, что из цельного дерева. Не то что у Киды, жатый картон из сена. Почему я раньше не задумывалась, откуда Клок все это берет? Но молва ходила, что это остатки былой роскоши, не более.

Сунув руку в карман, я достала сложенный лист. Пробежалась глазами по написанному и постучала.

– Занят! – выкрикнул противным голосом Клок.

Препираться нет времени, повозка с продуктами из столицы скоро будет отправляться обратно. Возможно, заберут и мое письмо. Открыла дверь и вошла.

– Мне надо отправить немедленно, – сходу протянула лист.

– Ты… Кто тебя впустил! – заорал, брызжа слюной, тощий и высокий глава.

Я ухмыльнулась – недаром прозвали Клоком. Огромная залысина и клочок волос на бок зачесан. Глазки маленькие выпучил так, что покраснели. Или это он от усталости из-за подсчета листов бумаги, пришедшей с севера. Мне бы парочку таких не помешало. Последний исписала, который и украла у него же.

– Мы договаривались, с вас отправка, с меня две жмени ореха.

Он выдернул лист из моих рук, чуть не порвал и стал зачитывать.

– Ой, дурная, кому твои записки нужны? За сорок второй людей отправить? – сильнее заржал, кадык ходуном заходил. Так и хочется вырвать его. – Там поумнее тебя все. Исследования она ведет. Мужа бы нашла и, глядишь, польза была.

– Не вашего ума дело о моей судьбе беспокоиться. Выполняйте договор.

– Да там смеются все над тобой. Который раз отправляешь – десятый?

– Двенадцатый! – стиснула зубы от злости и правдивых слов.

Каждые три месяца на протяжении четырех лет я наблюдала за погодой. Далеко ходила от нашего поселения, ища ответа, почему угасает природа. Если в самом начале кустарник колючий рос густо, то даже он сейчас поредел. С каждым годом становится все хуже и хуже. В двадцатом градусе имеются какие-никакие природные богатства. Да и те, судя по поставкам, совсем скоро исчезнут. Все прописывала, отправляла, но ответа нет. А по моим подсчетам круг все сужается и сужается. Такими темпами сойдется все в одной точке в двадцатом градусе и схлопнется в мгновение. Что тогда делать будут, землю жрать?

– За сорок второй тебе и голову рубанут. Не боишься такое писать, чумная?

– Не боюсь! Отправляй!

Суеверные преданиям верят. Будут вымирать, а все на колдовство списывать и проклятия доисторические. Где-то кому-то сказали, что гнев неизвестных богов стал причиной всему. Разозлились они на человечество за магию. Что пользовались ею только для своей выгоды. Наказ дали – не жить нам, если пользоваться колдовством впредь будем. Вот теперь всех гоняют за это. Головы рубят с плеч, если подозрения появляются. Устраивают показательные казни. А то, что магии этой никто и не видел никогда, ерунда. Надо же чем-то люд успокаивать. Вот снизошли на нас кары небесные, не пополняются реки рыбой, не цветут сады, значит, есть еще среди нас ведьмы, колдуны и прочие ненормальные.

– Дело твое, может, хоть так от тебя избавлюсь. И на казнь с удовольствием твою посмотрю. Ходишь вечно, соль на раны сыпешь и баламутишь людей своими рассказами. Удивлен, что до сих пор не пришло указания по твою голову.

– Давай-давай, меньше слов, Клок! Лучше бы вновь Марте стал приплачивать лишним хлебом, чтоб та детей обучала. Бегают по грязи, шмыгают сопливыми носами. Вдруг помрешь, кто считать листы бумаги будет и отчеты в столицу отправлять? – огрызнулась я.

Страшно ли мне? Конечно, и даже очень. Сорок второй градус под запретом. Вроде как именно из тех мест произошла трагедия. О нем даже не разрешено думать. Гиблые места там. Выжженная земля до конца оставшегося мира тянется. Запретное место. Только мои расчеты говорят, что ответы нужно искать именно там.

– Поговори мне тут, нахалка! Где орех? Обмен так обмен. Отправлю сегодня с телегой в столицу.

Я достала из кармана две горсти круглого ореха. Чуфа совсем мелкая пошла, морщинистая, но питательная, а это главное. Я протянула ее главе и, удовлетворенная, вышла из его дома.

Запах сырой земли ударил в ноздри. Дорога вся в выбоинах от ног тех, что приходили за продуктами. Толпа разошлась, и Палит устало прилег в пустой телеге. С другой стороны улицы бугай с подбитым глазом посмотрел на меня, прищурился, головой помотал и двинулся дальше. Настроение у него поникшие, наверно, не смог прорваться к картофелю, да и меня не задержал. Ступила я в жижу ботинками и, хлюпая в месиве грязном, направилась к себе.

Глава 2

Наша земля поделена на градусы. Каждый шириной в несколько сотен километров. Где-то больше, где-то меньше. В длину и то неизвестно, никто не проверял. И смысла не было – чем дальше уходишь, тем земля скуднее. До столицы, хоть и с пустой телегой, пара сильных мужчин доберется через месяц. Если не будут задерживаться, а иначе и того больше.

Дни в нетерпении тянутся долго, невыносимо. От ожидания, что меня могут казнить за ересь и выводы в письме, делалось жутко, но больше всего пугало, что вновь проигнорируют и не ответят из Северного придворья.

Нападает на меня паника, но я заталкиваю ее подальше, убеждая себя, что все правильно делаю. Отмахиваюсь, а все равно страшно. Поддержки ни от кого не дождешься, все с радостью на казнь мою посмотрят. Ведь так откровенно раньше я не писала. Пыталась достучаться до столицы. Рассказывала, что время не ждет, нужно предпринять действия, намекала, что методы их не приносят улучшений. Они в очередной раз лишь привозили несколько семян пшеницы. Передавали Клоку. Посадите и пробуйте поливать новым раствором. Экспериментировали.

Однажды ходила к шестому градусу с надеждой. Возможно, у них получилось взрастить ростки. А они мне в ответ:

– Мы их лучше съедим, не приживается здесь ничего. Земля только в столице плодородная осталась.

Вот я и не сдержалась на этот раз. Пошла дальше со своим предложением, за которое могу поплатиться головой. Теперь занимаю себя чем только можно. Пару недель посвятила поиску земляного ореха. Запасы пополнила. Набрала прилично. Мелкие они пошли, а после дождя еще и горчат слегка, придется высушивать и только потом употреблять в пищу.

Сегодня решила вновь идти к Клоку. Почти месяц прошел, а ответа нет. Либо глава еще не просматривал привезенные письма, либо, что вероятнее всего, в столице лишь посмеялись, и ответа мне не видать.

– Солька, ты у себя? – постучала ко мне Шайка.

– Входи, – разрешила соседке, пока в комнате прибирала и солому на лежанке взбивала.

– Привет, Соль, – мнется на пороге. Младшего сына на руках держит и с ноги на ногу переступает.

– Что случилось? – недовольно взглянула на нее. – Снова брюхатая?

Та смутилась, покраснела, но головой замотала. Ну хоть это хорошо.

– Шмат на днях ногу повредил. Так, ничего серьезного, обычное дело, камнем придавило. Но утром сегодня жар поднялся. И…

Я прикрыла глаза на секунду, попутно ругаясь на эту мамашу. Сколько раз говорила, если что случится, говори. Да куда ей, безграмотной и с тремя детьми на руках.

– Пошли посмотрю.

Как в комнату вошли, сразу запах гниения в нос ударил. Нехорошо, очень нехорошо. Шмат на лежанке соломенной в поту и бледный. Я подошла, отбросила с ног мужчины старую тряпку в дырках. И не сдержалась:

– Почему сразу не позвала? – грозно посмотрела на Шайку, а та в слезы. – Промывала водой? – спросила у всхлипывающей мамочки, глядя на порез от острого камня.

Она опять головой качает. Я прощупала, кость целая. Ушиб на голени сильный, но это мелочь. А вот рана воспалилась и загноилась.

– Воды принеси. У меня в комнате чистая есть, за кроватью, в чаше. И на столе короб, закрытый, с присыпкой.

Пусть займется делом и глазеть не будет. В ране я заметила осколок камня. Раздвинула края, и Шмат застонал.

– Тихо ты, тихо… Сейчас… чуть-чуть потерпи. Да, угораздило тебя. Ладно твоя кулема, но ты-то мог прийти сразу. Зачем доводить до такого. Ну вот и все, – достала небольшой черный осколок и выбросила за окно.

Промыла кровоточащую рану принесенной Шайкой водой и вдоль пореза присыпала заживляющей смесью.

– Все, вечером зайду. Рану ничем не накрывай, пусть дышит. – Я ушла, а вслед тихое спасибо. Будто нужна мне ее благодарность.

Солнце нещадно жалит и кусается. Утро, а печет так, что выходить из каменного дома, как из пещеры, не хочется. Там все же прохладнее. Одно хорошо – грязи нет и ботинки мои не вязнут в глине. Зато нос пылью забивается и дышать трудно. Положив в корзину, сплетенную из веток колючего куста, немного ореха и присыпки, я направилась к Клоку. Обменяю по пути свои припасы на воду и продукты. Хлеб вонючий только на край есть можно, зажимая ноздри пальцами.

На улице народа полно. Повылазили раньше, оно и понятно. К обеду такая жара, не поторгуешь припасами. Седой Ко́ртон засушенных гадюк продает. Иногда у него живых беру для яда к присыпке. Ловить змей не так просто, а он в этом деле мастер. Несмотря на возраст, его скорость и реакция молниеносны. Рядом Вешенка солому залежалую выложила просушивать. Расхваливает, какая она мягкая и удобная для сна. По другую сторону Мурка, бывшая блудница Мазника, пытается обменять чернила для волос и глаз. Камни угольные перетирает и продает тем, кто красоту свою подчеркнуть хочет. Постарела она и для утех мужских не годна стала, теперь занимается тем, чем может.

Я прошла мимо к следующим лавкам. Не все свои припасы достают на обмен. Страшатся, что не хватит самим продлить свое существование. Зажимают продукты и выжидают лучшего времени, а меня злит бездействие. Был у меня порыв отправиться в столицу самой. Подсчитала время пути и сколько примерно взять с собой провизии. Но на своем горбу много не утянешь. Если с едой еще можно решить, найти орех по пути следования, гадюку или редкую крысу поймать, то с водой напряженно. В засуху, как сейчас, ее не найдешь, а в ливни с грозами и того хуже – погрязнешь в трясине. Однажды хотела приплатить мужикам, что телегу с продовольствием из столицы везут, чтобы взяли меня с собой на обратном пути. Но им нельзя. Законом запрещено брать попутчиков. Уговоры мои и проклятья их не тронули. Осталось только письма слать и надеяться на разумность.

Выкрики вдоль улицы не утихали. Люд галдел и шумел, выторговывая себе обмен повыгоднее. Я же остановилась возле скопившейся толпы. Заглянула посмотреть, что там меняют, и увидела Польку. Неужели жимолости насобирала?

Я быстро протиснулась между парой женщин, поднырнула под мышкой у здоровенного мужика. Скользнула за следующих. Моя мелкая фигурка позволяет юрко пробираться в толпе. Полька действительно набрала большую каменную чашу ягод. Оттого сейчас сидит под цвет самой жимолости, почти черная. Сгорела на солнце, но довольная, знает, что обеспечила семью едой на несколько месяцев.

– Даю лечебную присыпку за три горсти ягоды! – заорала я, стараясь перекричать остальных.

– Продано! – улыбнулась мне Полька.

Я подмигнула девчонке. Совсем молоденькая, подросток. Труженица. Вся ее семья на ней держится, а она улыбается, будто жизнь прекрасна.

– Солька, иди сюда, – шикнули мне в ухо, как только я выбралась из толпы.

Одна из блудниц Мазника рядом стоит и вид делает, что не ко мне обращалась.

– Зачем? – удивилась я.

– Иди, говорю, и не болтай.

Завела меня за угол и тянет дальше по проулку к развратному дому.

– Ты что, спятила совсем? А ну пусти! – прикрикнула на нее.

Она взволновано оглянулась по сторонам – проулок пустой.

– Мазник тебя ждет, поговорить хочет. Иди, чего встала, шальная. Отвлеку пока мужичков пойду, а то еще увидят, что ты к нам ходишь, и перестанут наведываться, – распушила засаленные волосы и, виляя бедрами, вернулась на главную улицу.