Юнгианский анализ после смерти Бога

Вопрос о Боге

По ходу сеансов порой случалось так, что пациенты спрашивали меня, верю ли я в Бога. Вспоминая эти случаи, я могу сформулировать определенную закономерность: это всегда происходило в самых, казалось бы, неожиданных ситуациях. Всякий раз я был удивлен, что именно этот пациент задает мне такой вопрос. За все время нашей совместной работы не было ни намека на религиозный интерес, не говоря уже о какой-либо склонности мыслить религиозными категориями. Напротив, сеанс за сеансом, неделя за неделей упорно шли разговоры о каких-то личных невзгодах. Расстроенный брак, завистливый коллега, очередное оскорбление или обида – как бы подробно ни обсуждались эти темы, всегда находилось, что еще сказать, и к черту всю эту трансцендентность. Так и казалось, пока однажды меня не спрашивали: «Верите ли вы в Бога?»

Учитывая знаменитый ответ К. Г. Юнга на тот же вопрос, может показаться, что любой член его артели также с готовностью отзовется утвердительно. Здесь я ссылаюсь на интервью, данное Юнгом телекомпании Би-би-си в 1959 году в рамках цикла передач «Лицом к лицу». Услышав обращенный к нему вопрос, верит ли он в Бога, 85-летний психолог смутился. Существование Бога для него не было вопросом веры. Он, как известно, ответил: «Я знаю. Мне не нужно верить. Я знаю»[7].

Чрезвычайно ценное утверждение. Запечатленное на пленке, оно стало частью нашего духовного наследия. При этом, если бы это интервью транслировалось сегодня, какой-нибудь Великий Инквизитор Корректности потребовал бы добавить: «Мнение, высказанное в этой программе, не отражает теоретические и практические принципы современного юнгианского анализа».

Вопрос здесь этический. Как аналитики мы обеспокоены пагубными последствиями навязывания наших убеждений пациентам. Ведь каким сомнительным предприятием был бы анализ, если бы наши пациенты на пути к собственной аутентичности должны были бы становиться такими же, как мы, верить в то же, что и мы. Но при этом в аналитической психологии существует традиция ценить откровенность со стороны аналитика. В цикле лекций, прочитанных в Тэвистокской клинике в 1935 году, Юнг говорил об этом аудитории, состоявшей в основном из фрейдистов: «Я располагаюсь напротив пациента и разговариваю с ним так, как один психически нормальный человек разговаривал бы с другим: я ничего не скрываю и реагирую свободно»[8]. Если поместить эту сугубо техническую рекомендацию в один ряд с вышеупомянутыми словами о Боге, то возникнет вопрос: если дело не в вере, а в знании, то является ли ответ аналитика на вопрос о Боге неким предписанием?

Юнг, очевидно, считал, что да. В другом интервью, тоже данном в преклонном возрасте, он авторитетно заявил, что знание, основанное на религиозном опыте, является самой сутью аналитического процесса:

Сам того не ведая, человек всегда связан с Богом. То, что некоторые люди называют инстинктом или интуицией, есть не что иное, как Бог. Бог – это тот голос внутри нас, который говорит, что делать и чего не делать. Другими словами, наша совесть. <…> Я объясняю своим пациентам, что все, что происходит с ними против их воли, есть действие некоей высшей силы. Можно называть ее Богом или дьяволом, для меня это не имеет значения, лишь бы они понимали, что это высшая сила. Бог – не что иное, как эта высшая сила в нашей жизни. Мы можем ощущать Бога каждый день[9].

Важно подчеркнуть, что данное замечание не было неким богословским утверждением. Оно касалось скорее психологического мировоззрения и аналитической позиции Юнга. Выражая свою позицию психолога в отношении реальности психики, Юнг использовал божественные эпитеты. Психологическая реальность, по его мнению, была связана с тем, что он называл «имманентно-трансцендентальным» опытом. Возникая имманентно из внутренних субъективных глубин, она в то же время может быть названа трансцендентной, поскольку наши переживания как бы нам попадаются[10]. Именно этим, назовем это «объективным» или даже «божественным» характером психической реальности, можно объяснить употребление Юнгом терминов «Бог» и «бессознательное» в качестве синонимов. Как бессознательное может быть откровением, так и Бог, по Юнгу, является «одним из наиболее существенных и непосредственных переживаний», «он существует так же реально, как кирпич, что падает на голову…»[11].

Едва ли великий психолог мог выразиться еще категоричнее. И все же внимательному читателю такие заявления отнюдь не казались столь однозначными. Ведь даже после многократного прочтения можно было задаться вопросом, является ли Бог, о котором Юнг говорил в столь осязаемых и конкретных формулировках, реальностью того же порядка, что и Бог, к которому обращаются верующие. И вот, желая понять, какова же его позиция на самом деле, многие нещадно жгли его глаголом критики. Но пламя, которым некогда пытали еретиков, теперь потухло, остались лишь тлеющие угольки. Впрочем, может, этот уголек, даже угасая, разжег новое сознание?

Психологизируя Бога

«Меня так часто спрашивали, – писал Юнг в “Ответе Иову”, – верую ли я в существование Бога, что я в какой-то мере опасаюсь, как бы меня не сочло “психологистом” большее число людей, нежели я подозревал. Как раз то, что́ люди по большей части игнорируют или не желают понять, и заставляет меня считать психику реально существующей… Бог есть несомненно психический, а не физический факт, т. е. он проявляется лишь психически, но отнюдь не физически»[12].

Знание, на которое претендовал Юнг в отношении Бога, касалось того, что можно было эмпирически узнать о душе психологу. И если, как он говорил, ему не нужно верить, потому что он знает, то это знание основывалось на эмпирическом исследовании человеческих идей и человеческих верований, то есть на феноменологии религиозного опыта, как личного, так и коллективного.

Что же касается использования им терминов «Бог» и «бессознательное» в качестве синонимов и отсылки к «внутреннему, трансцендентному опыту», то о том, что Юнг имел в виду, используя эти образы и ассоциации, говорит нам отрывок из гностика II века Моноима, который приводится в «Эоне»:

Ищи его, исходя из себя, и узнай, кто завладевает всем в тебе, говоря: мой бог, мой дух, мое разумение, моя душа, мое тело; и узнай, откуда приходят горе и радость, и любовь и ненависть, и бодрствование, когда ты его не хочешь, и сон, хотя ты его не хотел бы, и гнев, когда ты не хотел бы гневаться, и влюбленность, когда ты и не хочешь влюбляться. Если ты вблизи рассмотришь все это, то найдешь Его в себе, – Единое и Многое, подобное сей малой точке… ибо в тебе он берет происхождение и получает избавление[13].

Как древний автор этого отрывка направляет ищущего Бога к тем видам переживаний, которые современный психоаналитик отождествляет с бессознательным, так и Юнг, много веков спустя, советовал своим пациентам искать бессознательное за символикой Бога[14].

Но как и когда, почему и зачем использовать то один, то другой из этих взаимозаменяемых терминов? Рассуждая на эту тему, Юнг объяснил, что как ученый и психолог-теоретик он «предпочитает термин “бессознательное”», потому что термин этот был «создан для научных целей» и, таким образом, «лучше подходит для беспристрастного наблюдения», чем его мифологические эквиваленты. Однако совсем другое дело, когда речь заходит о его психотерапевтической работе. В этом контексте он предпочитал говорить о «мане», «демоне» и «Боге», поскольку считал, что эти понятия способствуют более яркому взаимодействию с психикой.

…В определенном смысле вера может быть полезнее и эффективнее наукообразной терминологии. Огромное преимущество мифологических понятий в том, что они в гораздо большей степени объективируют конкретику и соответственно делают возможной персонификацию ее. Но эмоциональное качество делает их жизнеспособными и эффективными. Любовь и ненависть, страх и благоговение выходят на сцену, поднимая конфликт до уровня драмы. «Статисты» становятся «действующими лицами». Человек как бы получает вызов и вступает в борьбу со своими роковыми обстоятельствами. Только тогда он достигает целостности, и только тогда может «родиться Бог», т. е. Он явится человеку в образе человека. В этом акте перевоплощения человек, т. е. «я», внутренне замещается «Богом», а «Бог» внешне уподобляется человеку в соответствии со словами Иисуса: «Видевший меня, видел Отца»[15].

Психология вместо религии?

Из процитированных мною отрывков становится ясно, почему Юнгу приходилось снова и снова отвечать на вопрос о том, является ли аналитическая психология религией. В своих ответах он, разумеется, всегда отвергал эту вполне напрашивавшуюся идею. Аналитическая психология, настаивал он, религией не является, равно как и он – религиозным вождем. Впрочем, заявления эти мало способствовали разрешению противоречий, вызванных его вольным обращением с идеей Бога.

Например, в письме к Фрейду от 1922 года один из первых перебежчиков из круга Юнга, протестантский священник и аналитик-любитель Оскар Пфистер, заявил, мол, «с замашками в духе Юнга покончено»:

Эти высокопарные толкования, провозглашающие всякую муть духовным варевом высшего порядка и пытающиеся протащить в каждый зашоренный ум Аполлончика или Иисусика, никуда не годятся. Это гегельянство, перенесенное на психологию: все, что есть, должно быть разумным. Эту бы теорию да Богу в уши![16]

Уже в старости у Юнга произошел довольно острый обмен мнениями с Мартином Бубером. Основываясь на тщательном прочтении его текстов, великий еврейский философ обвинил Юнга в том, что тот привел к «затмению Бога», заменив концепцию внешнего божества ложной «религией чистой психической имманентности»[17]. Юнг, разумеется, мужественно защищался. Он был не из тех, кто легко отказывается от своих слов, однако в ответе Буберу ему пришлось их подбирать тщательнее.

То, что я описал, является лишь психическим фактором, но он оказывает значительное влияние на сознание. Благодаря своей автономии он составляет противоположность субъективному «я», поскольку является частью объективной психики. Поэтому его можно обозначить как «ты». Для меня его реальность подтверждается поистине дьявольскими деяниями нашего времени: шесть миллионов убитых евреев, бесчисленные жертвы рабских лагерей в России, а также изобретение атомной бомбы – вот лишь несколько примеров темной стороны. Но я видел и другую сторону, которую можно выразить словами «красота», «доброта», «мудрость», «благодать». Эти переживания глубин и высот человеческой природы оправдывают метафорическое использование слова «демон»[18].

Выше мы видели аргументы Юнга в пользу терапевтических преимуществ использования мифологических терминов и разговора на языке веры. Теперь, отстаивая частые ссылки на Бога в научных трудах, он поясняет, что то, на что он ссылается таким образом, «является лишь психическим фактором», но таким, который оправдывает «метафорическое употребление» понятий «демон» и «Бог». Может возникнуть вопрос, не пытается ли Юнг, как говорится, подстелить соломку? Куда девался Бог, о существовании которого он знает? Продолжая говорить о Боге, Юнг теперь признает, что это такой façon de parler, полезный в психотерапии, «лишь психический фактор», метафора.

Да уж, подстелил так подстелил! Юнг, очевидно, осознал всю самонадеянность своих утверждений в отношении Бога и, желая исправить ситуацию, поспешил выразить себя в более психологически осмотрительной манере. Во всяком случае, именно такое впечатление производит ответ, который он написал корреспонденту, обратившемуся к нему после интервью «Лицом к лицу»:

Г-н Фримен [интервьюер Би-би-си] в свойственной ему манере задал мне вопрос, на который вы намекаете, несколько неожиданным образом, так что я был озадачен и вынужден [был] сказать то, что пришло мне в голову. Но когда ответ слетал с моих уст, я понимал, что произношу нечто противоречивое, озадачивающее и даже двусмысленное. Поэтому я ожидал писем, подобных вашему. Заметьте, я не сказал: «Бог есть». Я сказал: «Мне не нужно верить в Бога, я знаю». И это не означает, что я знаю некоего определенного бога (Зевса, Яхве, Аллаха, Бога Троицы и т. д.), однако я знаю, что регулярно сталкиваюсь с фактором, который неизвестен нам сам по себе и который я называю «Богом» in consensu omnium (quod semper, quod ubique, quod ab omnibus creditur)[19].

В этом отрывке Юнг в некотором смысле отказывается от своего спорного утверждения о Боге. Озадаченный стремительностью интервьюера, он сказал первое, что пришло ему в голову. Таким образом, его ответ не был хорошо обдуман. То была скорее реакция на одно из слов-стимулов – прямо как в экспериментах со словесными ассоциациями, которые он использовал для выявления комплексов[20]. Но если в данном конкретном случае это, безусловно, было так, то что мы можем сказать о других случаях, когда Юнг говорил то же самое?

Интервью, данное в 1955 году, которое Юнг прочитал и одобрил для публикации в лондонской газете «Дейли Мейл», заканчивалось такими словами: «Все, что я узнавал, шаг за шагом приводило меня к непоколебимому убеждению в существовании Бога. Я верю только в то, что знаю. А знание исключает веру. Поэтому я не принимаю Его существование на веру – я знаю, что Он существует»[21]. И снова, как и в интервью «Лицом к лицу», Юнг высказывается категорично. Однако и в этом случае он не ограничивается психологическим размежеванием между верой и знанием и сводит все к психическим факторам; более того, он провозглашает существование Бога!

Что же мы видим? В обычном феноменологическом/эмпирическом понимании Юнга познание Бога означает постижение смысла любого образа Бога, даже если это будет образ или идея смерти Бога. Но вот он делает онтологическое утверждение. Он говорит о существовании Бога: «Я знаю, что Он существует».

Казалось бы, этими словами позиция Юнга в отношении реально существующего Божества выражена недвусмысленно, и теисты во всем мире могут просто принять его за своего. Однако это ошибочное впечатление, возникающее, как мне кажется, из предположения, что смысл его высказывания такой же, как если бы оно было произнесено из чьих-то еще уст. На самом деле Юнг имеет в виду совсем другое. И чтобы понять его, мы должны суметь соотнести его заявление о том, что он «был приведен к непоколебимому убеждению в существовании Бога», со многими другими, которые противоречат ему, например с предупреждением, которое он сделал по другому поводу: «Было бы ошибкой расценивать мои наблюдения как попытку доказательства бытия Бога. Эти наблюдения доказывают только существование архетипического образа Божества – с точки зрения психологии мы больше ничего не можем утверждать о Боге»[22].

Выстроить этот круг – дело очень непростое. Читая то одно, то другое высказывание Юнга, можно почувствовать, что сталкиваешься с непоследовательностью или даже противоречием. Тем не менее читать дальше хочется. Ведь непоследовательность и противоречие – не только признаки заблуждения и ошибки, они также могут предвещать рождение новой истины. Так, вероятно, было и в случае с Юнгом. Взятые вместе, его непоследовательные и противоречивые заявления были провозглашением нового понимания Бога (хотя, возможно, уже и не стоит называть его так): coincidentia oppositorum самой психологии в высшем проявлении юнговского представления о ней[23].

Переворачивая отношение

На предшествующих страницах была рассмотрена небольшая, но репрезентативная выборка высказываний Юнга в контексте вопросов о религиозных убеждениях. Вслед за этим мы выдвинули тезис, согласно которому Юнгу как психологу приходилось сталкиваться с подобными вопросами не потому, что его аналитическая психология была религией, а потому, что психология в его понимании является правопреемницей религии. Если немного расширить это положение, то можно также сказать, что Юнг не был сначала психологом, который затем переступил границы своей профессии, чтобы занять особую позицию в богословских вопросах. Скорее наоборот: именно внутренняя потребность снова и снова решать вопрос о Боге породила в нем психологическую чуткость.

В подтверждение этого на ум приходят разные его высказывания. Здесь я приведу только два, из работы «Об архетипах коллективного бессознательного». На вопросы «Почему психология является самой молодой опытной наукой? Почему бессознательное не было уже давно открыто, а его сокровища представали только в виде вечных образов?» Юнг отвечает: «Именно потому, что для всего душевного у нас имеются религиозные формулы, причем намного более прекрасные и всеохватывающие, чем непосредственный опыт»[24]. Развивая эту мысль далее в этой же работе, он объясняет, что «беспримерное обеднение [религиозной] символики» привело к тому, что «боги стали открываться как психические факторы, а именно как архетипы коллективного бессознательного»:

С тех пор как звезды пали с небес и поблекли наши высшие символы, сокровенная жизнь пребывает в бессознательном. Поэтому сегодня мы имеем психологию и говорим о бессознательном. Все это было и является излишним для тех времен и культурных форм, которые обладают символами. Тогда это символы горнего духа, и дух тогда пребывает свыше. Людям тех времен попытки вживаться в бессознательное или стремление его исследовать показались бы безумным или бессмысленным предприятием. Для них в бессознательном не было ничего, кроме спокойного и ничем не затронутого господства природы. Но наше бессознательное скрывает живую воду, то есть ставший природой дух[25].

Истоки психологии, согласно этим фрагментам Юнга, лежат в упадке предшествовавших ей религий. Столкнувшись друг с другом различными способами, которые сделала возможными современность, мировые религии вступили в противоречие или, по крайней мере, релятивизировали друг друга. Ни одна из них больше не могла просто принимать универсальность своих символов как должное. В дело вступили сравнение и сомнение. И все же в результате этого взаимоотрицания был получен положительный результат. По мере того, как становилось понятным то, что объединяло различные религии, сознание выходило на уровень более высокой сложности, чем уровень отдельных верований, от которых оно оттолкнулось. Именно это, по крайней мере, произошло с самим Юнгом, который, по его собственному признанию, придал религиозным истинам новый вид в форме того, что он называл архетипами коллективного бессознательного.

Но как быть с христианством? Да, Юнг интересовался тем, что можно узнать о психике в рамках сравнительного религиоведения, но христианство имело для него особое значение как непосредственный предшественник современной психологии в целом и его аналитической психологии в частности. Можно даже утверждать, что более широкий интерес к сравнительной религии напоминал христианскую историю. Ведомые звездой Христа, волхвы с Востока отправились из далеких стран в Вифлеем, чтобы преподнести дары Младенцу Иисусу. Точно так же Юнг, с его выходящей за пределы культуры и религии концепцией коллективного бессознательного, следовал за уже едва видимой звездой к самому экуменическому из всех вертепов, где было суждено родиться психологии[26].

Я говорю о звезде «едва видимой», потому что, по мнению Юнга, «по мере начавшегося ослабления интенсивности христианской идеи, оно [символотворчество] вновь будет оживать»[27]. Более не огражденный от актуальности истины нашей жизни культурным посредничеством, которое обеспечивала христианская вера во время своего расцвета, человек подвергается настоящему натиску непосредственных переживаний, о чем свидетельствуют стигматы его симптоматического страдания. Опираясь на христианские идеи, Юнг рассматривал этот опыт, это страдание как постхристианское излияние Святого Духа. Переполняясь, символы христианства становились метафорами, симптомами и даже психологическими понятиями.

Примеров тому множество. В отношении работы с пациентами в кабинете Юнг заявлял: «Анализ должен высвободить переживание, которое захватывает нас или нисходит на нас свыше, переживание, которое имеет субстанцию и тело, как то, что происходило с древними. Если бы я хотел как-то символизировать этот процесс, то выбрал бы Благовещение»[28]. Продолжая аналогию, он и в других случаях пишет о воплотившемся Христе как о модели процесса индивидуации человека: «Драма архетипической жизни Христа в символических образах описывает события в сознательной и выходящей за пределы сознания жизни человека, которого преображает его высшее предназначение»[29]. Еще одна важная отсылка – Пятидесятница. В соответствии со своим мнением о том, что психология сама является своего рода мифом, поскольку в основе ее теорий лежат те же архетипы, что и в основе религии, Юнг утверждает: «Продолжению мифа мог бы послужить тот эпизод в Писании, когда Святой Дух нисходит на апостолов [в день Пятидесятницы], превращая их тем самым в сынов Божьих…»[30]. И, разумеется, в этой связи следует отметить упоминание Иисусом Параклета-Утешителя. Обращаясь к ученикам на Тайной вечере, Иисус заверил их в том, что это хорошо, что Он идет на смерть, ибо только с Его уходом Его духовная форма может поселиться в них и стать им известной (Ин. 16:7). Перенося эти слова Иисуса об Утешителе в психологию, Юнг отождествляет действие этой фигуры со спонтанным проявлением бессознательного в современном человеке, то есть с вышеупомянутым «возобновлением индивидуального символотворчества», возникающего во времена упадка религиозного символизма: