Апология Фауста. В поисках вечной гармонии

Свобода и благородство

…Как был заинтересован мир, когда целый народ выразил намерение освободиться! Уже раньше мы с удовольствием смотрели на нечто подобное в малом виде; Корсика давно была пунктом, привлекавшим все взоры. Теперь подобные же явления повторились в отдаленной части света; мы желали всякого счастья американцам, и имена Франклина и Вашингтона начали блистать и сверкать на политическом и военном горизонте.

Многое уже произошло для освобождения человечества, и когда новый благожелательный французский король обнаружил прекрасное намерение ограничить свою власть для устранения многочисленных злоупотреблений и осуществления самых благородных целей и установить правильное государственное хозяйство, отказавшись от произвола и насилия и управляя только посредством порядка и права, то по всему миру распространились самые светлые надежды, и доверчивая юность стала надеяться для себя и для всего современного поколения на прекрасное, великолепное будущее.

Во всех этих событиях я принимал участие, однако, лишь поскольку они интересовали широкие слои общества, я сам и мой ближайший кружок не занимались газетами и новостями; нашей заботой было познание человека, а до людей вообще нам было мало дела.

Спокойное состояние немецкого отечества, в котором пребывал более ста лет и мой родной город, способствовало сохранению его внешнего облика, несмотря на многие войны и потрясения. Этому приятному состоянию благоприятствовало то обстоятельство, что от высшей точки до низшей, от императора до еврея, разнообразнейшие ступени связывали всех людей, вместо того чтобы разделять их. Если короли были подчинены императору, то это вполне уравновешивалось их избирательным правом и соединенными с ним приобретенными и утвержденными преимуществами. Высшая знать была тесно связана с королевскими домами и, сознавая свои значительные привилегии, могла считаться равноправной с главой своего государства, в известном смысле даже выше его, так как духовные курфюрсты стояли впереди всех других и, как отпрыски иерархии, занимали неоспоримое почетное место.

Если принять в соображение те чрезвычайные выгоды, которыми пользовались эти старинные фамилии в разных епископствах, рыцарских орденах, духовных коллегиях, обществах и братствах, то легко представить себе, что эта масса значительных людей, чувствовавшая себя во взаимном соподчинении, жила в величайшем довольстве и в упорядоченной светской деятельности, без особенного труда подготавливая и оставляя в наследство своим потомкам столь же отрадное положение.

Этот класс не был лишен и умственной культуры: высшее образование получило за последние сто лет большое значение в военных и гражданских делах; оно распространилось в знатных и дипломатических кругах и в то же время стало господствовать над умами при посредстве литературы и философии, поставив их на высокую точку зрения, не совсем благоприятную для современности.

В Германии еще никому не приходило в голову завидовать этой огромной привилегированной массе или осуждать ее счастливые преимущества. Среднее сословие без помех занималось торговлей или науками и благодаря этому, а также с помощью родственной этому занятию техники составляло значительный противовес знати; свободные или полусвободные города покровительствовали этой деятельности, и занимавшиеся ею люди были до известной степени спокойны и довольны.

Кто увеличивал свое богатство и умел развить свою умственную деятельность, в особенности в юридических или государственных делах, тот мог пользоваться повсюду значительным влиянием: в высших имперских судах и других местах ставили даже против скамьи для знати скамью для ученых; свободный взгляд одних охотно примирялся с более глубоким знанием других, и в жизни не проявлялось никакого следа соперничества; знать чувствовала себя спокойно, владея недостижимыми, веками освященными привилегиями, а бюргер считал ниже своего достоинства стремиться к видимости таких преимуществ через приставку частицы «фон» к своему имени. Купец или техник был достаточно занят заботой о том, чтобы хоть сколько-нибудь соперничать с дальше нас ушедшими нациями.

Если оставить в стороне обычные колебания каждого дня, то можно в общем сказать, что это было время чистых стремлений, которые раньше не проявлялись в таком виде и впоследствии не могли долго удержаться благодаря повышению внешних и внутренних требований.

В это время вообще зародился и оживился интерес к эпохе между пятнадцатым и шестнадцатым столетиями. Мне попали в руки сочинения Ульриха фон-Гуттена, и мне было довольно удивительно, что в наши дни как будто снова начало обнаруживаться нечто сходное с тем, что происходило тогда.

Здесь поэтому будет уместно привести следующее письмо Ульриха фон-Гуттена к Виллибальду Пиркгеймеру.

«Что счастье дало нам, то оно большею частью снова отнимает; мало того: все, что человек приобретает извне, подвержено случаю. Вот я стремлюсь к почестям, которых желал бы достичь без вражды, каким бы то ни было образом; я страстно желаю славы и желал бы стать возможно более благородным.

Было бы плохо, любезный Виллибальд, если бы я теперь уже считал себя благородным, хотя я родился в благородном сословии, в благородной семье и от благородных родителей: я должен облагородить себя своими собственными усилиями. Вот какое высокое дело я имею в виду и замышляю еще высшее. Не то, чтобы я хотел быть возвышен в более знатный, блестящий сан, нет, я ищу источника, из коего я мог бы почерпнуть особое благородство и не быть причисленным к самонадеянной знати, довольствуясь тем, что я получил от своих предков; я хотел бы к этим благам присоединить еще кое-что от себя, что перешло бы от меня к моему потомству.

К этому я обращаюсь и устремляю все свои занятия и усилия в противовес мнению тех, которые считаю достаточным то, что есть; для меня ничто подобное недостаточно в смысле того честолюбия, которое я тебе изложил. И я признаюсь, что не завидую тем, которые, происходя из низших сословий, поднялись выше меня; в этом случае я вовсе не согласен с людьми моего сословия, которые бранят лиц низкого происхождения, возвысившихся своими заслугами.

С полным правом могут быть предпочтены нам те, которые воспользовались и завладели материалом для славы, оставленным нами в пренебрежении. Хотя бы они были сыновьями суконщиков или кожевников; ведь они достигли этого с большей трудностью, чем могли бы сделать это мы. Неученый человек, завидующий тому, кто выдвинулся своими знаниями, заслуживает не только названия глупца, но и самого жалкого из жалких людей; и наша знать особенно страдает этим пороком, косо смотря на такие украшения. Боже мой!

Как можно завидовать тому, кто обладает тем, чем мы пренебрегли! Отчего же мы сами не занимались законами, не приобрели прекрасной учености, не научились наилучшим искусствам? Тут суконщики, сапожники и каретники опередили нас. Почему мы уступили им это положение. Почему свободнейшие занятия мы предоставили слугам и, к стыду для нас, их грязи. По праву каждый ловкий и прилежный человек мог завладеть пренебреженным нами наследием знати и использовать его в своей деятельности. А мы, несчастные, пренебрегшие тем, что достаточно для каждого низшего, чтобы возвыситься над нами, перестанем завидовать и постараемся сами достигнуть того, что присвоили себе другие, к нашему позорному посрамлению.

Всякое стремление к славе почтенно, всякая борьба из-за дельной цели похвальна. Предоставим же каждому сословию его собственную честь, собственное украшение. Я не хочу презирать портреты предков и пышные родословные; но каково бы ни было их достоинство, оно – не наше, пока мы не завоевали его собственными заслугами, и достоинство это не сохранится, если знать не усвоит приличествующих ей нравов.

Напрасно разжиревший и толстый отец семейства будет показывать тебе портреты своих предков, если он сам ничего не сделал; он более похож на чурбан, чем на тех, которые раньше его сияли своими достоинствами.

Вот те пространные и чистосердечные слова о моем честолюбии и моем характере, которые я хотел сообщить тебе».

Судьба и характер

(из романа «Годы учения Вильгельма Мейстера»)

– …К сожалению, вот уже второй раз я слышу слово «судьба» из уст молодого человека, находящегося как раз в том возрасте, когда обычно свои живые влечения выдают за волю высших существ.

– Вы, значит, не верите в судьбу? Не верите в силу, господствующую над нами и все для нас устраивающую к лучшему?

– Дело вовсе не в том, верю ли я, да и не место здесь излагать, как я пытаюсь представлять себе вещи, для всех нас непостижимые; вопрос лишь в том, какой образ мыслей для нас лучше. Наш мир соткан из необходимости и случайностей. Разум человека становится между тем и другим и умеет над ними торжествовать. Он признает необходимость основой своего бытия; случайности же он умеет отклонять, направлять и использовать. И человек заслуживает титула земного бога лишь тогда, когда разум его стоит крепко и незыблемо.

Горе тому, кто смолоду привыкает отыскивать в необходимости какой-то произвол, кто хотел бы приписать случаю какую-то разумность и создает себе из этого даже религию. Не значит ли это отказаться от своего собственного разума и открыть безграничный простор своим влечениям? Мы воображаем себя благочестивыми, когда бродим в жизни без обдуманного плана, по воле приятных случайностей, и результату столь неустойчивой жизни даем название божественного руководства.

– Неужели вы никогда не бывали в таком положении, что какое-нибудь мелочное обстоятельство заставляло нас избрать тот или иной путь, на котором вам приходила на помощь приятная случайность, и целый ряд непредвиденных событий приводил вас наконец к цели, которой вы даже не представляли себе отчетливо? И неужели это не внушало вам покорности судьбе и доверия к ее руководству?

– С такими взглядами ни одна девушка не могла бы уберечь своей добродетели, и ни один человек – своего кошелька; поводов потерять то и другое всегда найдется довольно. Меня радует лишь тот человек, который знает, что полезно ему и другим, и старается ограничивать свой произвол. У каждого под руками его счастье, как под руками художника грубый материал, из которого он создает свои образы. Но и с этим искусством дело обстоит, как с прочими: мы рождаемся только с дарованием к нему, а его надо изучать, надо прилежно упражняться в нем.

…Величайшей заслугой человека остается, конечно, то, что он как можно больше определяет обстоятельства и как можно меньше дает им определять себя. Весь мир лежит перед нами, как огромная каменоломня перед архитектором, который заслуживает этого звания только тогда, когда из случайных глыб мертвой природы воссоздает прообраз, возникший в его душе, с величайшей экономией, целесообразностью и уверенностью.

Все, что вне нас и, я сказал бы, что внутри нас, – это лишь стихия, но глубоко в нас заложена та творческая сила, которая способна создавать то, что быть должно, и которая не дает нам отдыха и покоя, пока мы вне или внутри себя тем или иным образом ее не выявим. Вы, милая племянница, пожалуй, избрали благую часть, вы постарались согласовать свою нравственную натуру, свое глубоко любящее сердце с собой и с высшим существом; но и мы не можем себя упрекнуть за то, что стараемся познать во всем его объеме чувственного человека и деятельно придать ему единство.

…Я уважаю человека, который отчетливо сознает, чего он хочет, безостановочно идет вперед, знает средства, нужные для достижения его цели, умеет их отыскивать и ими пользоваться. Лишь после этого меня интересует вопрос, в какой мере его цель велика или мала и заслуживает ли похвалы или порицания.

Поверьте мне, большая часть бед и того, что в мире называют злом, происходит от того, что люди слишком беспечны, они не любят обдумывать как следует свои цели и, даже зная их, серьезно к ним стремиться. Они вроде людей, которые имеют понятие о том, что можно и должно построить башню, а для фундамента расходуют не больше камня и труда, чем сколько требуется для возведения хижины. Если бы вы, друг мой, поставившая высшей своей целью внутреннее устроение своей нравственной натуры, если бы вы вместо великих и смелых жертв приноравливались в кругу своей семьи к жениху или, быть может, к супругу, вы, в вечном противоречии с собою, никогда не знали бы минуты удовлетворения.

– Вы употребили, – прервала я его, – слово «жертва», и мне часто приходило в голову, что мы приносим в жертву высшей цели, как некоему божеству, все маловажное, хотя бы оно близко было нашему сердцу, – наподобие того, как человек охотно и радостно повел бы к жертвеннику любимую овечку для исцеления чтимого отца.

– Что бы ни повелевало нами, – возразил он, – рассудок ли, чувство ли, приносить в жертву одно другому, предпочитать одно другому, но, по-моему, в человеке наиболее достойны уважения решимость и последовательность. Нельзя иметь одновременно товар и деньги. И одинаково достоин сожаления как тот, кто льстится на товар, не имея решимости отдать деньги, так и тот, кто раскаивается в покупке, уже получив товар. Но я далек от того, чтобы осуждать за это людей. Ведь не они в сущности виноваты, а запутанное положение, в котором они находятся, и их плохое умение собою управлять. Так вы, например, в среднем найдете в деревне меньше плохих хозяев, чем в городе, а в городке опять-таки меньше, чем в больших городах. Почему так?

Человек рождается для органической сферы, ему понятны простые, близкие, определенные цели, и он привыкает пользоваться средствами, находящимися под руками, но как только он выбивается на широкое поприще, он уже не знает, ни чего он хочет, ни что должен делать, и решительно все равно, развлекает ли его разнообразие предметов или лишает самообладания их величие и достоинство. Для него всегда несчастье, когда он вынужден стремиться к чему-то такому, с чем его не связывает планомерная самодеятельность.

Поистине, – продолжал он, – без серьезного отношения ничто в мире не достижимо, и среди тех, кого мы называем образованными людьми, мы, в сущности, мало найдем серьезности; я сказал бы, что они берутся за работу и дела, за искусство и даже развлечения с каким-то чувством самосохранения; они живут, точно прочитывают пачку газет, лишь бы сбыть их с плеч, и мне всегда при этом вспоминается тот молодой англичанин в Риме, который вечером в компании с самодовольством рассказывал, что в этот день он сбыл с плеч шесть храмов и две галереи. Человек хочет разное узнать и изучить, и именно то, что меньше всего его касается, не замечая, что голода не утолишь, глотая воздух.

Знакомясь с человеком, я первым делом спрашиваю: чем он занимается? и как? и в какой последовательности? И ответ на этот вопрос определяет мой интерес к нему на всю жизнь.

Мы видим, что человек, дух которого стремится к моральной культуре, имеет все причины развивать в себе и утонченность чувств, чтобы не подвергнуться опасности соскользнуть со своей моральной высоты и, поддавшись приманкам не обузданной фантазии, не унизить своей благородной натуры пристрастием к безвкусным пустякам, если не к чему-либо худшему.

Все, что приключается с нами, оставляет след, все незаметно способствует нашему развитию, но желание давать себе в этом отчет опасно. Либо мы начинаем чваниться и лениться, либо предаемся унынию и малодушию, а второе имеет столь же вредные последствия, как и первое. Всего надежнее – делать ближайшее дело, какое нам предстоит.

Демоническое начало

…Если бы я писал автобиографию, читатель мог подробно узнать, как ребенок, отрок, юноша разными путями старался приблизиться к сверхчувственному. Сначала он был склонен к естественной религии, затем с любовью примкнул к религии положительной; затем, сосредоточившись в самом себе, он испытал свои собственные силы и, наконец, радостно перешел к общей вере.

Когда в промежутках между этими областями он бродил туда и сюда, искал, осматривался, ему встречалось многое, как будто не принадлежащее ни к одной из них, и потому он все более и более приходил к убеждению, что лучше не направлять своих мыслей на необходимое и непостижимое. Ему казалось, что в природе, живой и неживой, одушевленной и неодушевленной, он видит нечто, обнаруживающееся лишь в противоречиях и потому не подходящее ни под одно понятие и тем более не могущее быть обозначено никаким словом.

Это не было что-то божественное, потому что оно казалось неразумным; это не было и что-то человеческое, потому что не обладало рассудком; не дьявольское, потому что оно было благодетельно; не ангельское, потому что в нем часто проявлялось злорадство. Оно напоминало случай, потому что было непоследовательно; оно походило и на провидение, так как указывало на связь. Все, что ограничивает нас, казалось для него проницаемым; казалось, что оно произвольно обращается с необходимыми элементами нашего бытия; оно сжимало время и раздвигало пространство. Лишь невозможное, казалось, было ему приятно; возможное оно отталкивало с презрением.

Это начало, которое как будто вдвигалось между всеми прочими, разделяло и связывало их, я называл демоническим, по примеру древних и тех, кто раньше заметил нечто подобное. Я старался спастись от этого грозного начала, укрываясь, по своему обычаю, за каким-нибудь поэтическим образом.

К тем частям всемирной истории, которые я изучал подробнее других, принадлежали события, которыми так прославились объединенные впоследствии Нидерланды. Я старательно изучал источники и пытался ознакомиться с ними по возможности непосредственно, чтобы живо представить себе все. Положение представлялось мне в высшей степени драматическим, и главной фигурой, вокруг которой удачнее всего могли быть собраны все остальные, явился для меня граф Эгмонт, человеческое и рыцарское величие которого привлекало меня всего более.