- -
- 100%
- +
***
Горные вершины спрятались в облаках. С озера наползал вечерний туман, подбираясь к истертым временем ступеням замка. Природа готовилась ко сну, а внутри царило напряжение. Казалось, душный воздух каменного зала замер перед бурей.
Тонкая стрелка часов отмеряла секунды, превращая их в минуты ожидания. Она торопила Мавруса принять решение – такое сложное, что требовалось время. Вождь находился в глубокой задумчивости. Он сидел на золотом троне, устремив взгляд вдаль. Смуглое лицо поражало суровостью. Орлиный нос придавал ему хищное выражение. Губы были плотно сжаты и вытянуты в горизонтальную линию. Довершал картину суровости квадратный подбородок, выдающийся вперед, что говорило о невероятном упрямстве и нетерпимости его обладателя.
Маврус вышел из оцепенения, с шумом выдохнул и провел унизанной перстнями рукой по иссиня-черным с небольшой проседью волосам, забранным в хвост. На мощной шее, из глубокого выреза короткой куртки, выглядывала золотая цепь толщиной в палец, украшенная множеством драгоценных камней. Широкие плечи вождя полностью закрывали массивную спинку трона. На оголенных руках бугрились мышцы, когда он с силой сжимал кулаки.
Слуги притихли от ощутимого страха, что буквально вибрировал в зале. Давно уже они не видели господина в таком настроении. Последний раз, когда он так надолго задумался, стоил здоровья нескольким из них. Вождь был скор на расправу, и мог обрушить гнев на первого подвернувшегося под руку, вина которого была очевидна только ему.
Но сегодня все обстояло иначе…
Едва заметным движением руки вождь подозвал к себе слугу. В близко-посаженных темно-карих глазах появилась пронзительность, когда Маврус перевел взгляд на дверь.
– Приведи ко мне жреца, – отрывисто приказал он. Лоб прорезали две глубокие морщины.
Не мешкая, слуга помчался выполнять распоряжение. Через несколько минут массивные двери огромного каменного зала распахнулись и вошел высокий стройный мужчина. Он молча замер в нескольких шагах от трона. Его красивое лицо с правильными чертами было изрисовано многочисленными узорами, похожими на священные письмена. Точки и линии синего и красного цветов сплетались в экзотический орнамент. Голова мужчины была выбрита по окружности, кроме одного локона на затылке, заплетенного в тугую косу. Пончо из домотканой грубой материи и брюки, заправленные в сапоги-мокасины, подчеркивали сильную и стройную фигуру индейца. Он выглядел не старше тридцати. Во взгляде его, устремленном на вождя, не было страха, лишь глубокое почтение.
– Приветствую тебя, мой господин, – жрец поклонился вождю. – Чем могу быть тебе полезен?
– Пришло время действовать, Алвас, – произнес вождь глубоким низким голосом, – минуло уже двадцать пять лет. Ему пора появиться. Мой срок заканчивается. Я стал слаб духом, рассудок мой тускнеет, пора на покой. Мое место должен занять наследник. Твоя мать – достойная жрица Шири следила за его жизнью. После ее смерти это делаешь ты. Пошли гонца, пусть привезет его сюда! – вождь пронзительно смотрел на молодого индейца, но тот мужественно выдерживал тяжелый взгляд.
– Я сделаю все, что в моих силах, только, эта задача не из легких. Он может не захотеть покинуть привычную среду. Он не из нашего мира, – жрец замолчал лишь на мгновение, а потом продолжил: – Позволь, господин, спросить тебя?
– Спрашивай, – милостиво разрешил вождь.
Алвас единственный мог задавать вопросы вождю, не рискуя лишиться головы. Жрец племени имел определенную власть, считался олицетворением воды, грозы, грома и молнии. Люди считали его кладезем мудрости. Он единственный в племени мог проводить ритуалы жертвоприношения священным богам.
– Говори смело, что у тебя на уме.
– Благодарю, господин! – Алвас вновь поклонился. – И вот что я хотел спросить – почему ты не сделаешь приемником Квилиса или Мравия?
При этих словах Маврус поморщился, как будто съел что-то кислое.
– Ты же знаешь, что мой старший сын Квилис – недостаточно умен. К тому же он слаб духом, труслив, одним словом. А младший – Мравий – чересчур амбициозен, что мешает ему трезво рассуждать. Он только и мечтает, что занять мой трон. Что тогда станет с нашим племенем? Так что тот – единственная наша надежда.
– Но он – чужеземец, – напомнил Алвас. – Говорит на другом языке. Ему придется многое изучить и узнать.
– Ничего страшного. Он всему научится, – улыбнулся вождь. – Мы с тобой обучим его.
– Воля твоя, – кивнул жрец. – Сколько времени ты мне даешь на выполнение задания?
– Сейчас июнь, – немного помедлил с ответом вождь. – Управишься к ноябрю?
– Приложу все силы. Обращусь к Ниньо за помощью.
– Делай, как считаешь нужным, – устало махнул рукой Маврус. – Ступай, мне нужно еще раз все хорошенько обдумать.
Индеец низко поклонился и покинул зал. Выйдя на улицу, он вдохнул прохладный воздух ночи и позволил себе немного расслабиться. На его лицо набежала тень сомнения. Трудную задачу поставил перед ним вождь, практически невыполнимую. Жрец знал, что может не получиться выполнить приказ, тогда, скорее всего, его ожидает смерть. Глава племени не прощает ошибок. Все должны беспрекословно повиноваться и четко исполнять приказы.
Алваса не пугала возможная смерть. Он относился к ней философски. Смерть, – считал он, – то, что закономерно следует за жизнью. Она, по сути, является ее продолжением, только в другом обличии. Его пугал позор, который падет на его голову, если не справится с заданием. Позор и честь несовместимы. Юношей в их племени с детства учили поступать по законам чести. Они впитывали их с молоком матери, все лучше усваивая с каждым годом жизни. Дожив до тридцати лет, Алвас почитал честь превыше всего.
Он неторопливо подошел к озеру, сел в лодку, завел мотор и отправился домой. Дорога не заняла и пяти минут. Жрец жил на искусственном острове, сплетенном из тростника, который обильно разросся по берегам озера. Его просторное жилище тоже было сделано из этого растения. Только тростниковую лодку он давно заменил на моторную, из-за недолговечности службы первой и, отдавая дань цивилизации, которая добралась и сюда.
Алвас не был дома уже несколько дней. Маврус велел ему ждать во дворце, чтобы явиться по первому требованию. Там его окружала роскошь, которой не было на его маленьком острове, но привычная атмосфера гораздо больше нравилась молодому индейцу. Здесь он родился и вырос. В этом доме умерла его мать десять лет назад. Только на острове он мог быть самим собой, не подчиняясь ничьим приказам.
Жизнь на воде когда-то была вынужденной мерой. Далекие предки племени Алваса, обитавшие на берегах этого озера, оказались зажатыми между двумя враждующими племенами. Чтобы избежать участия в сражении, они сели в лодки и уплыли подальше от опасных берегов. Устроили себе временные жилища на воде. Но война затянулась надолго, и племя вынуждено было расширить и укрепить свои жилища. Им так понравилась такая жизнь, что, когда появилась возможность вернуться обратно на сушу, лишь немногие воспользовались ею. Остальные остались жить на маленьких островах, веками оттачивая технологию подобного строительства.
Жрец тяжело вздохнул, вспоминая рассказы о тех временах. Сегодня немногие из племени могут позволить себе подобную вольную жизнь, лишь те, кому дает разрешение вождь. Алвас почитал его, как неоспоримую власть, дарованную богами, но не мог не осуждать в глубине души, которая была полна любви и сострадания к ближнему. В племени он считался вторым человеком по важности, и часто его статус помогал спасать от кары невиновных людей. Наверное, вождь и правда устал, и пора его сменить на троне.
Во власти безрадостных мыслей Алвас зашел в просторное жилище и первым делом отправил слуг по домам. Ночью ему нужно остаться одному для совершения священного ритуала. Давно он не призывал духа Луны. Чаще ремесло жреца требовалось лишь для того, чтобы излечить больного от недуга, да заглянуть в чье-нибудь будущее. Но сегодня ему предстояло особенное – призвать Ниньо. Он надел тяжелый ритуальный костюм из кожи с изображенными на нем ликами священных животных. Голову его увенчал убор из множества перьев. Лицо спрятал под маской, сделавшей его похожим на оборотня. Теперь жрец был полностью готов к путешествию в мир духов.
Покинув жилище, он приблизился к ярко пылающему огню. Его развел заботливый слуга в специальном сооружении на воде. Усевшись у костра в позу лотоса, Алвас положил в рот несколько листьев коки и принялся сосредоточенно их разжевывать. Часть листьев подбросил в огонь в качестве жертвы солнечному богу Инти и богине земли Пачамаме. Опустив голову и воздев руки к небу, он негромко запел ритуальные заклинания, постепенно погружаясь в транс, слегка раскачиваясь из стороны в сторону в такт песне. Тело его становилось все более вялым, пока не обмякло совсем, словно он потерял сознание.
Какое-то время ничего не происходило. Голос жреца умолк, вокруг стояла тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Но вот Алвас начал приходить в себя. Он поднял голову, и устремил взгляд на гладкую поверхность озера. Из воды поднялся яркий столп света, внутри которого угадывалось очертание женской фигуры. Постепенно свет редел, превращаясь в еле заметное свечение.
Алвас задохнулся от восторга, который всегда испытывал, глядя на девушку. Единственной одеждой ей служили несколько прозрачных широких юбок, свободно держащихся на бедрах, открывая взору тонкую талию. На небольшой совершенной формы груди красовалось изящное коралловое ожерелье, надежно защищая от злых духов и выгодно оттеняя красоту шеи и плеч. Тяжелые темные волосы волнами спадали на обнаженную спину. Янтарные глаза загадочно искрились в полумраке. Изящные босые ступни находились в нескольких сантиметрах над поверхностью озера.
Жрец, охваченный священным трепетом, встал на колени и низко поклонился, касаясь лбом тростникового покрова острова:
– Приветствую тебя, Ниньо – прекраснейшая из всех духов среднего мира.
Ниньо грациозно ступила на остров и опустилась рядом со жрецом. Лунный свет перестал освещать ее, теперь она казалась обычной девушкой, присевшей погреться в тепле догорающего костра.
– Здравствуй, Алвас, – произнесла она звонким голосом. – Давай обойдемся без церемоний. Мы с тобой столько лет знаем друг друга, что можем себе это позволить.
– Здравствуй, Ниньо, – ответил Алвас. – Я пригласил тебя, чтобы поговорить об известном нам обоим деле. Ты, наверное, и сама уже догадалась, о чем? – он выжидательно посмотрел на нее. Она только кивнула.
***
Ночное дежурство подходило к концу. Илья сидел за столом в ординаторской, пытаясь усвоить то, что читал. Перед ним лежала раскрытая история болезни пациента, поступившего ночью. Он постоянно переворачивал страницы обратно, снова перечитывая их содержимое. Мозг отказывался воспринимать информацию. Даже четвертая чашка кофе, выпитая за последний час, слабо помогала. Глаза слипались от усталости и бессонной ночи.
Илья запустил пальцы в темную волнистую шевелюру и подумал, что волосы сильно отросли, и надо бы постричься, но времени на это катастрофически не хватает. «Ушиб головного мозга, признаки очагового поражения… коммоциозно-контузионный синдром третьей степени тяжести…» – он перечитывал эти слова, пока они не начали терять смысл, превращаясь в кашу из букв и слогов. «Все, хватит, – решил Илья, – ничего не могу сейчас усвоить. Денис Матвеевич лучше меня со всем этим разберется утром». Он тряхнул головой и потер чуть раскосые серо-голубые глаза. Встал и с чувством потянулся, разминая затекшие суставы. Больничный халат не скрывал спортивного телосложения, натягиваясь на широких плечах. Илья прошелся по кабинету, выполняя нехитрые упражнения из наклонов и взмахов руками.
Дверь тихонько отворилась, и заглянула хорошенькая медсестра с круглым личиком.
– Илья Сергеевич! – позвала она. – Пациент из четвертой палаты все время зовет врача. Я пыталась уговорить его подождать до утра, но он ни в какую.
– У него какие-то проблемы? – нахмурился Илья. – Появились боли?
– Да, нет…Говорит, что чувствует себя хорошо, вроде, ничего не болит, – она немного замялась. – Но, честно говоря, мне не нравится, как он выглядит. Подойдете? Или велеть ему спать?..
В душу Ильи закрались неприятные предчувствия, как только он услышал номер палаты. Число четыре в его жизни играло особую роль. Все, что оказывалось связано с ним, так или иначе оборачивалось бедой. В четыре года он заболел сильнейшим воспалением легких, от которого еле спасли. В четвертом классе его оставили на второй год, из-за того что в связи с переездом он много пропустил и сильно отстал. Один раз он стал свидетелем, как мужчина вывалился из окна четвертого этажа и разбился насмерть. На четвертом курсе института его бросила девушка, только потому, что как ей казалось, он слишком занят научной работой на кафедре, и не уделяет ей достаточно внимания. И еще происходило много мелких неприятностей, связанных с числом четыре.
Пытаясь отвлечься от негативных мыслей, Илья вышел за дверь ординаторской и направился вдоль обшарпанного коридора в сторону палаты. Хорошенькая медсестра бежала впереди, удивляя энергией. Тоже ведь на дежурстве, но ни капли усталости.
На больничной койке лежал пожилой мужчина с перевязанной головой. Палата платная или сервисная, как их еще называют, на одного человека. Больного вел не Илья, другой хирург. Не так давно мужчину привезли после автокатастрофы с переломом основания черепа. Тогда срочно сделали трепанацию, но сейчас он шел на поправку, и ничто не угрожало здоровью.
– Доброе утро! – как можно бодрее поприветствовал Илья. – Только оно еще очень раннее. Чего же вам не спится?
– Илья Сергеевич Гончаров? – ответил вопросом на вопрос мужчина. Его вид выражал крайнее напряжение.
– Да, он самый, – с улыбкой отозвался Илья, хотя нехорошее предчувствие опять кольнуло. – Вас что-то беспокоит?
– Можно мне поговорить с вами наедине? – спросил мужчина, кивая в сторону медсестры, которая застыла рядом с Ильей.
– Конечно. Любаш, оставь нас, пожалуйста, ненадолго, – попросил Илья.
Девушка недовольно хмыкнула, но из палаты вышла.
– Присядьте, пожалуйста, рядом. Мне так легче будет говорить. Голова болит, когда приходится смотреть вверх, – попросил мужчина.
Илья взял стул и присел возле кровати больного. На какое-то время в палате повисла тишина. Пациент внимательно разглядывал Илью, словно пытаясь вспомнить, где мог его видеть. Видно, кого-то он сильно тому напоминал. Илья же сидел и терпеливо ждал, когда тот заговорит. Неосознанно, хотелось оттянуть этот момент.
– Удивлены, что я позвал вас? – наконец произнес больной. – Ведь, Любаша, наверное, уже доложила, что чувствую я себя хорошо.
– Признаться, да, немного удивлен, но всегда готов выслушать. Работа такая, – хирург дежурно улыбнулся, мысленно прикинув сколько осталось до конца смены.
– Речь пойдет не о вашей работе, – задумчиво произнес мужчина.
Илье этот разговор нравился все меньше.
– Не думайте, я не сумасшедший и вполне отдаю себе отчет, – как будто прочитав его мысли, вновь заговорил мужчина. – Меня зовут Синицын Кирилл Алексеевич. Я работаю на кафедре археологии в университете, – Илья только молча кивнул. – То, о чем пойдет сейчас речь, мне тоже непонятно, как и вам.
– Я еще даже не знаю, о чем вы собираетесь говорить.
– Сейчас все поймете, – он немного помолчал, а потом продолжил: – Позапрошлой ночью мне приснился странный сон… Очень, я бы даже сказал, нереально красивая девушка предсказала, что я умру сегодня в девять часов утра, – тут он жестом остановил возражения, готовые сорваться с губ Ильи. – …И что я должен отдать вам одну вещь. Эта вещь давно хранится у меня, она очень старинная и ценная. Вы даже представить не можете, какая она дорогая по современным меркам. Не буду рассказывать, как она попала ко мне. Скажу только, что завладел я ей незаконным, скорее даже подлым путем. Всю жизнь я стыжусь своего поступка, но и расстаться с этой вещью не могу.
Тут Илья не выдержал. Разговор все больше становился похож на откровения сумасшедшего.
– Давайте прекратим все это, – строго произнес он. – Сны снами, но причин думать о смерти у вас нет. Вы быстро поправляетесь. Максимум через неделю вас выпишут. Так что, просто постарайтесь успокоиться.
– Я все время думаю, почему именно вам должен отдать ее, – тот даже не услышал того, что говорил врач, продолжая развивать тему. Больной как будто говорил с самим собой, даже не смотрел на Илью. – Я ведь даже не знаю вас… Эта вещь может принадлежать только одному человеку, с которым я не виделся уже много лет. Но уж точно не вам, – он перевел на Илью затуманенный взгляд. Мысли его витали где-то далеко. – Я размышляю над этим почти два дня. Теперь мне кажется, что авария подстроена, и то, что после нее я попал в вашу больницу, тоже неслучайно.
– Кирилл Алексеевич, с такими вещами, это вам не к врачу надо обращаться. Я вам тут вряд ли чем смогу помочь.
«Это уже детектив какой-то получается, причем, с манией преследования», – подумал Илья.
– Наша больница дежурила по скорой, вот вас и доставили сюда.
– Понимаю… – медленно произнес мужчина. – Вчера я попросил жену принести мне эту вещь, чтобы отдать ее вам.
– Ну вещей мне ваших не надо. И предложений не надо, – Илья раздраженно повел плечом. – Оставьте эту вещь у себя. Попрошу Любашу сделать вам укол успокоительный.
– Нет, нет, – поспешно прервал его Кирилл Алексеевич, – не надо мне никакого укола. Откройте, пожалуйста, тумбочку и достаньте оттуда коробку, – попросил он.
Что за ерунда! Сил нет даже сидеть и держать глаза открытыми, а еще приходится мириться с придурью пациентов. Борясь с раздражением, Илья достал небольшой фанерный ящик и протянул больному, но тот не взял его.
– Теперь это принадлежит вам. Посмотрите, что там.
Открыв крышку, Илья увидел небольшой сосуд с ручкой, похожий на джезву или турку, по-простому. Он достал его и повертел в руках. Сразу видно, что сосуд старинный, хоть и натертый до блеска.
Илья посмотрел на Кирилла Алексеевича и заметил, что тот наблюдает за ним с лихорадочным любопытством во взгляде.
– Вот, возьмите, – с этими словами Илья протянул пациенту сосуд. – Вещь, на самом деле, очень красивая.
– Она теперь ваша, забирайте ее, – мужчина даже спрятал руки под одеяло для пущей убедительности.
– Не говорите глупостей! – вздохнул Илья. – Мне она все равно ни к чему. Почему вы настаиваете, чтобы я взял ее?
– Дело в том, что та девушка пригрозила мне вечными муками после смерти, если я не отдам вам его, – спокойно ответил Кирилл Алексеевич. – Я вел не совсем праведную жизнь, в глубине души опасаясь божеской кары. Она сказала, что отдав вам сосуд добровольно, я искуплю все грехи. Забирайте его и спрячьте. Хочу побыть один, мне еще о многом нужно подумать.
Первый раз за всю сознательную жизнь Илья оказался в таком дурацком положении, когда ему силой навязывали то, что могло стоить кучу денег и явно представляло историческую ценность. «Если я возьму ее, меня могут обвинить в воровстве, – размышлял он. – Не возьму, у больного может случиться припадок. Видимо, придется взять и вернуть ее послезавтра, когда заступлю на дневное дежурство».
– Хорошо, я беру ее, – произнес он как можно более спокойно, хотя такое положение вещей просто выводило из себя. – А теперь, вам нужно поспать. Тем более что мое дежурство уже заканчивается…– Илья посмотрел на часы. – До свидания, – с этими словами, он встал и вышел из палаты.
Хотя на улице уже полностью рассвело, коридор окутывал полумрак. Стояла неестественная тишина. Любаша задремала на своем посту, как будто это вовсе не она всего полчаса назад лихо бежала впереди Ильи. Из палат не доносилось ни звука.
Такая тишина даже глубокой ночью редко наблюдается в отделении нейрохирургии сороковой городской больницы города Екатеринбурга. Обычно всегда слышны стоны или вскрики во сне. Здесь много пациентов после операции. Постоянно жалуются на боли, что, в общем-то, совершенно логично.
Илья устало потер лоб и снова посмотрел на часы. Семь утра. Пересменка в восемь, и больница наполнится утренней суетой и гамом. А сейчас все словно замерло. «Мертвая петля» – мелькнуло в голове Ильи, хотя, причем тут петля и почему мертвая, он и сам не знал.
Тихонько, чтобы не разбудить Любашу, он двинулся в сторону ординаторской. Зайдя в кабинет, повертел в руках ящичек, решая, что с ним делать. Может оставить здесь? Он огляделся в поисках подходящего места: столы, стулья, стеллажи, компьютеры. В ординаторской одновременно располагалось полтора десятка хирургов – здесь ничего не спрячешь. Мелькнула мысль о сейфе с наркотическими препаратами – мелькнула и исчезла. К нему тоже имело доступ человек двадцать. Не то, чтобы Илья не доверял людям. Просто, всякое может случится. Кто-то куда-то засунет ценную вещь, и она затеряется, хотя никакого злого умысла и не будет. Тем более что истинных ценителей старины среди них не было. Любому из окружения Ильи этот сосуд покажется обыкновенной туркой для приготовления кофе. «Значит нужно забирать домой, – устало подумал он, – так будет сохраннее».
Как же сильно он устал за сегодняшнюю смену. Ночью пришлось срочно оперировать опухоль, которая сдавливала жизненно важный участок головного мозга. Пациент резко начал терять зрение, создалась непосредственная угроза жизни. Пришлось вызванивать бригаду. На это потратил кучу сил и драгоценного времени. Дежурный анестезиолог был пьян. Сначала Илья долго не мог разбудить его, а потом еще какое-то время приводил в чувство. В общем, все обошлось, и операция прошла успешно, но нервов было потрачено немало.
Еще полчаса и смена закончится. В коридоре баба Маша уже гремела ведрами, она приходила раньше всех.
Перед тем, как отправиться домой, Илья решил зайти к заведующему отделением – занести ему историю пациента и рассказать о ночном разговоре. Этот разговор не давал ему покоя, наталкивая на нехорошие мысли.
– А, Илюха, заходи, заходи, – с улыбкой пригласил Карякин, когда Илья заглянул в его кабинет. – Я только сейчас переоденусь и буду в твоем распоряжении.
Илья положил толстую папку на стол заведующего и опустился на маленький диванчик, стоящий у стены. Кабинет немного тесноват, и долговязая фигура главного врача, натягивающего белый халат, смотрелась нелепо. Усиливала впечатление неуклюжесть и то, что мужчина слегка косолапил. В свои сорок пять Карякин уже полностью поседел, из-за этого выглядел старше своего возраста. Его волосы растрепались, на лице заметно проглядывала щетина. Как-то он признался Илье, что терпеть не может бриться.
– Ну вот, я готов, – расплылся в улыбке главный, усаживаясь напротив Ильи. – Как прошло дежурство? Выглядишь усталым.
– Я, что-то, правда устал больше обычного, – кивнул Илья, глядя в светлые и сильно близорукие глаза Карякина, которые тот щурил, приглядываясь к чему-нибудь.
Несмотря на видимость рассеянности, заведующий все точно подмечал и хорошо разбирался в людях, за что многие его недолюбливали, считая, что он к ним несправедлив. Он внимательно относился к больным, всегда интересовался их самочувствием и настроением. Еще и поэтому Илья решил поделиться с ним ночным происшествием.
Выслушав его, Денис Матвеевич не спешил делать выводы. Какое-то время сидел, обдумывал услышанное.
– Знаешь, все может оказаться намного серьезнее, – наконец произнес он. – Сила самовнушения играет огромную роль в нашей жизни. Вести, которые мы постоянно где-нибудь слышим, часто принимаем за чистую монету, по большому счету не проверив их достоверность, – Карякин говорил очень спокойно, даже чересчур неторопливо, как показалось Илье. – Так же функционируют и наши послания самому себе. Чаще всего люди программируют себя неосознанно и, к сожалению, не всегда на что-то позитивное. Мы можем влиять на все, что с нами происходит. Наше поведение или отношение к чему-либо берет начало в подсознании. Не паникуй раньше времени, – улыбнулся он. – Проследим за ним сегодня. Что-то подсказывает, что не все так просто. А про подарок советую тебе никому ничего не рассказывать. Люди любят злословить… Просто отнеси его домой, а послезавтра вернешь. А теперь иди, тебе нужно как следует выспаться.
Уже находясь в салоне своей старенькой пятерки, Илья опять вспомнил лицо того пациента. Синицын Кирилл Алексеевич. Почему-то имя казалось смутно знакомым, где-то он его слышал, но не мог вспомнить где.
***
– Вероника! Куда ты запропастилась? – щегольски одетый мужчина лихорадочно тряс колокольчик, не переставая при этом кричать: – Вероника! Где ты, моя стройняшка?
Оглохла эта идиотка, что ли? С утра пораньше драть глотку заставляет, тогда как должна являться по первому требованию.
Когда терпение мужчины иссякло окончательно, он бросил газету на массивный овальный стол, с грохотом отодвинул тяжелый старинной работы стул, на котором сидел, как на троне, и направился в кухню. Высокий, накачанный, стриженный почти под ноль, маскируя тем самым обширную лысину, он двигался быстрой пружинящей походкой. Широкий коридор, ведущий в кухню, больше напоминал картинную галерею, стены которой увешаны полотнами без всякой системы.