Чары крови и роз. Другая история Белль

1. Роза

Аннабéлль Грейс Тэйлор была последней фейри и самой красивой девушкой на свете, поэтому легко могла позволить себе опоздать. Будь Белль иного склада характера, она бы ни в чём не нуждалась, играя на вожделении богатых мужчин и манипулируя их волей. Но Белль не желала пользоваться чарами фейри ради денег и старалась держаться правил, установленных для всех. И сейчас ей не хотелось подводить хозяина кафе, в котором работала официанткой.

Укорив себя, что не вызвала такси десять минут назад, Белль свернула в квартал Пророчеств. Миновав улицу Ясеней, ведущую к готическому особняку Адер де Виль, где сто шестьдесят пять лет назад жила печально знаменитая ведьма Айрин Бёрд, Аннабелль вышла на широкую улицу Бражников. Дедушка рассказывал: раньше здесь жили банши. А лет сто назад квартал Пророчеств заселили цыгане, и теперь улица Бражников пестрела красными крышами домов, жёлтой штукатуркой стен, полосатыми юбками и цветастыми платками. Завидев Белль, несколько молодых цыганок, звеня монистами, стали радостно зазывать её к себе. Аннабелль невольно подумала, что среди них она вполне могла бы сойти за свою: спасибо бабушке-итальянке за тёмно-каштановые кудри, на которых бы так хорошо смотрелся узорчатый платок, и большие карие глаза – их можно было бы подвести чёрным карандашом. Лёгкий загар, сопровождавший Белль круглый год из-за её любви к прогулкам на свежем воздухе, вполне сошёл бы за цыганскую смуглость, оставалось добавить золотые серьги-кольца, браслеты и мониста – и образ готов. А уж со своими чарами фейри Белль могла бы внушить людям что угодно. Усмехнувшись перспективе сделать карьеру цыганской пророчицы, Аннабелль ускорила шаг.

– Яхонтовая моя! – цыганка средних лет преградила Белль дорогу и радостно затараторила, широко улыбаясь. – Перемены ждут тебя, бриллиантовая! Большие перемены!

– Дай ручку, нагадаю тебе жениха, красивого да богатого! – пообещала вторая, помоложе.

«И так имеющихся женихов некуда сбыть, куда мне ещё один», – подумала Аннабелль, резко уходя в сторону. Женщины дружным табором последовали за ней.

Белль ещё раз свернула направо и вниз, к ручью, и, когда уже поднималась на мостик, едва не столкнулась со старой цыганкой в чёрно-зелёном залатанном платье и хитро скрученной на голове чалме, из-под которой выбивались тёмные с сединой пряди.

Аннабелль отшатнулась. В руке у старухи была красная роза, белёсые мутные глаза не мигая смотрели вперёд.

– Предначертанное – да свершится, – глухо проскрипела она. – Прими свою судьбу, последняя фейри.

Белль стало не по себе, и она попыталась обойти старуху. Но та вновь преградила дорогу и, вцепившись Аннабелль в запястье ледяной рукой, заговорила:

– Сладкая, сладкая кровь! Создания тьмы придут, они близко! Маленькая фейри в опасности! Пусть роза укажет путь!! – Старуха казалась не в своём уме, её голос звучал надсадно и хрипло, как несмазанное колесо или карканье вороны в зимнее студёное утро, и под конец фразы сорвался почти на визг. Потом безумная пророчица вложила в ладонь Белль розу и наконец отпустила её руку.

Аннабелль отпрянула и опрометью бросилась через мост в сторону кафе «Клевер и фиалка». Она торопилась и не сразу заметила, что сжимает в ладони стебель розы, да ещё так крепко, что шипы расцарапали ей кожу до крови. Белль разжала пальцы, и маленькие ранки стали затягиваться, оставляя на пальцах лишь алые капельки, тонко пахнущие фиалками. В руке Белль красная роза расправила лепестки, и её аромат стал выразительнее. Аннабелль вспомнились алые розы, прорастающие сквозь могилу её друга, погибшего полгода назад в горах…

На работу Белль всё же опоздала, но всего на семь минут. Серебристые колокольчики на входе в «Клевер и фиалку» мелодично прозвенели. Мистера Льюиса не было видно, Роберт вышел из-за бара и принял у Белль её молочно-белое пальто и розу. Поставив цветок в вазу, Роб взялся приготовить для Белль чашечку её любимого лавандового рафа. Она присела за барную стойку, наблюдая за спорой работой парня. Вскоре кофе был готов, и Роб поставил кружку перед Белль.

– Красивая, – произнёс он, глядя на розу. Потом перевёл взгляд на Аннабелль, как всегда, густо покраснев.

Белль задумчиво коснулась пальцем стебля розы, провела перламутрово-розовым ноготком по одному из шипов, чувствуя взгляд Роба, зачарованно следившего за её движениями.

– Откуда она?.. – робко поинтересовался коллега.

– Цыганка дала. – Белль не спеша сделала глоток рафа. – Сказала, эта роза укажет мне путь.

– Укажет путь?.. – переспросил Роб, быстро взглянув на Белль.

– Да, – ответила она, улыбнувшись.

Роберт кивнул. Помолчав, он заметил:

– На гербе Спенсера красная роза.

– Ага, и волчья голова, – отозвалась Белль. – Повезло, что пророчица не вручила мне отрубленную волчью голову.

Роберт издал неловкий смешок, смутился и вновь робко посмотрел на Белль.

Минувшим летом Аннабелль едва ли не прописалась в замке Спенсера: большинство заказов из «Розы ветров», туристического агентства, в котором Белль работала гидом в летний сезон, были экскурсиями в Волчий Клык – некогда э́лфинскую резиденцию герцога Спенсера, а теперь памятник уолтерианской[1] эпохи, построенный, как и многие здания того времени, по типу средневековых замков. Аннабелль любила маршрут в долину Ри́шты, и ей за него очень хорошо платили: он был самым популярным на Элфине, и многие туристы хотели сходить туда именно с Белль. И хоть двадцать девять раз за сезон – это всё-таки перебор, она бы не отказалась от ещё одного раза. Может, и найдутся желающие посетить замок, пока снег не выпал и не закрыл Волчий перевал.

Возле кафе раздались голоса, Белль допила раф, спустилась с высокого стульчика, повязала поверх лавандового платья зелёный фартук официантки и, кивнув бармену, пошла встречать посетителей.

В дни, когда у Белль были смены в «Клевере и фиалке», от народу не было отбоя: туристы, приезжавшие на Э́лфин, желали посмотреть на последнюю фейри. И жители Тóрнфилда, как могли, пользовались популярностью Белль для увеличения своих доходов: продавали сувениры с её изображениями, бижутерию в оттенках её брендового лавандового цвета, чай или еду, позиционируя их как её любимые. Аннабелль знала: устроившись два года назад в «Клевер и фиалку» официанткой, она помогла хозяину кафе, Джозефу Льюису, решить проблемы с долгами, ведь открыть кафе на Элфине было крайне затратно. Белль чувствовала благодарность мистера Льюиса, но часто ловила на себе его взгляд, в котором читалось недоумение: он не понимал, почему она вообще работает. Ведь стоило ей поманить пальцем почти любого мужчину – и тот сделал бы всё, что она пожелает. Но вместо этого первая красавица Элфина, Британского королевства и всего мира ловко собирала и разносила заказы, выслушивая упрёки от ревнивых женщин, а от мужчин – похабные комплименты.

Аннабелль работала много: летом – гидом, зимой – инструктором по горным лыжам, а в межсезонье – официанткой. Ей нужны были средства на переезд в Нью-Йорк, в который она влюбилась ещё в детстве по рассказам дедушки, и учёбу там в университете. Однако последнее, что она сделала бы ради денег, – прибегла к чарам фейри. Поступить так было бы нечестно и подло по отношению к людям. К тому же Белль знала: за то, что легко даётся, потом часто приходится платить вдвойне. Это была одна из тех истин, которые Белль усвоила от матери.

Телефон в кармане фартука вдруг будто стал тяжелее: Белль вспомнила, что до сих пор не ответила на сообщение, которое пришло ещё до начала смены. «Если у тебя в этом году снова не получится с поступлением, – писала София Тэйлор, – ты можешь вернуться домой. На ферме всегда пригодится лишняя пара рук».

Этот вечный снисходительный тон – как же он раздражал Белль! Мать считала глупостью желание дочери уехать в Нью-Йорк, а стремление заниматься наукой («…которой даже не существует!») – нелепой блажью. София Тэйлор обвиняла своего отца в том, что тот заразил Белль мечтами о путешествиях и учёбе. Аннабелль чувствовала: за раздражением матери прячутся страх за неё и забота, но ей хотелось бы ощутить вместо них поддержку и понимание. В детстве Белль нравилось весь день проводить в седле: скакать среди холмов, петлять по лесу, преодолевая барьеры в виде поваленных деревьев, читать, усевшись или улёгшись на спине у лошади, и между делом присматривать за неспешно жующими сочную траву овцами, дважды в день гоняя стадо на водопой. Но возвращаться к той жизни Белль определённо не собиралась.

Скоро придёт зима, и Торнфилд наполнится отдыхающими. Белль уже прикинула по броням: за зимний сезон она, получающая за услуги инструктора по повышенной ставке, накопит недостающую сумму и к началу марта сможет уехать.

Осталось всего четыре месяца, и она отправится учиться. В конце концов, что её здесь держит? «Фредерик…» – мелькнуло в мыслях. Но Белль уже распрощалась с грёзами о нём. Она уже не та девочка-подросток, которой была, когда влюбилась, и глупо продолжать мечтать о том, кто по-прежнему выбирает другую.

Сердце болезненно-сладко сжалось, когда Белль вспомнила его взгляд тогда, на кладбище… «Взаимная любовь, – прозвучал в голове напевный голос дедушки, – вот истинный дар Лилит для каждого из своих детей». С шестнадцати лет Белль думала, что по-настоящему будет счастлива лишь с Фредериком, но, возможно, считать так – ошибка. Возможно, она ещё не встретила того, кто станет её истинной любовью. Ей нет и девятнадцати – в таком возрасте даже у людей вся жизнь впереди, а она – фейри. «Однажды ты встретишь того, кто будет достоин твоей любви, дочь Лилит», – вспомнились Белль слова крёстной. В тот день на кладбище, когда хоронили погибшего в горах Капкейка и других альпинистов, крёстная, конечно, заметила, с какой жадностью её подопечная смотрела на Фредерика, обнимавшего Камиллу.

Аннабелль вздохнула и, чтобы отвлечься от грустных воспоминаний, достала из кармана фартука телефон и написала: «Спасибо за заботу, мама. Но у меня всё под контролем».

Она поедет в Нью-Йорк и будет штудировать антропологию, этнологию, археологию, психологию. И раз нет науки, изучающей детей Лилит, Белль создаст её. Когда дедушка вернётся (а он обязательно вернётся – Белль не допускала никаких «если»), он сможет ею гордиться и наверняка захочет присоединиться к исследованиям.

Телефон коротко тренькнул: пришёл ответ от матери. «Хорошо, дочь. Увидимся в День Всех Душ[2]. От папы привет». Белль горько усмехнулась: мама упорно притворяется, будто у них нормальная семья, в которой отец признаёт существование младшей дочери и, может, даже любит её. Женившись на Софии Тэйлор, он взял её фамилию, ассоциирующуюся на Элфине с последним родом фейри, но дочь, родившуюся фейри, принять так и не смог.

Белль с тоской подумала про ежегодную поездку домой в День Всех Душ и вздохнула. «Да, мама», – быстро напечатала Белль и убрала телефон в карман.

В этот момент до её слуха донёсся обрывок разговора молодых парней, грубый и развязный. Белль прислушалась: парни говорили на брамми[3], а ей нравились разные языки, диалекты и акценты – точно приветы с разных концов мира.

– И чё, королевской семье норм, что невеста наследника престола разносит выпивку в какой-то дыре? – спросил первый.

Белль усмехнулась про себя: с тех пор как три года назад на Молочном балу[4] она познакомилась с принцем Ричардом Пендрагоном (которому тогда было тринадцать), жёлтая пресса с удовольствием смаковала всякие подробности романа – а то и тайной помолвки – наследника престола с последней фейри. Что, разумеется, было неправдой. Более того – невозможно, ведь на браки членов королевской семьи с детьми Лилит ещё в конце восемнадцатого века наложил вето сам король Артур[5].

– Дыра? – раздражённо проворчал второй парень. – Мы на поездку сюда три года копили.

Белль мысленно согласилась: называть дырой Торнфилд, курортный город на уникальном волшебном острове, было по меньшей мере странно.

– Джонни опять «Жёлтых листков»[6] начитался, – насмешливо заметил третий. – Почему здесь не подают пиво? – риторически возмутился он.

– Никакая она не невеста наследника, Джонни, – поддержал третьего ещё один голос. – Ты башкой своей думай! – Раздался характерный звук, с каким стучат костяшками пальцев по лбу.

В этот момент дверь распахнулась, мелодично прозвонив входными колокольчиками, и Белль почувствовала до раздражения знакомый парфюм: кедр, тубероза, медовый мускус и корица. В «Клевер и фиалку» вошёл Гидеон Джонсон. Сын главного редактора «Торнфилд ньюз», а также самый надоедливый из всех поклонников Белль на Элфине, Гидеон оставлял чаевые, превышающие стоимость его заказа раз в десять. И как бы Аннабелль ни нужны были деньги, от Гидеона она их никогда не принимала – ни в виде чаевых, ни в виде банковских переводов, ни в виде стопки купюр в конверте, засунутом ей в карман пальто. Гидеон пытался подкупить Белль ещё со старшей школы и смотрел щенячьими глазками каждый раз, когда видел её.

Найдя взглядом Белль, Гидеон направился к ней. Он выглядел так, точно собирался на вечеринку миллиардеров: великолепный костюм цвета слоновой кости, стоивший больше, чем Белль зарабатывала в «Клевере и фиалке» за весну и осень вместе с чаевыми, запонки с бриллиантами, бабочка с вышивкой ручной работы. Каштановые волосы Гидеона укладывал один из лучших парикмахеров Лондона, которого мистер Джонсон ради сына уговорил переехать в Торнфилд и чьи услуги оплачивал по-королевски. Гидеон следил за собой ещё тщательнее, чем все знакомые парни Белль вместе взятые, и уже два года ходил за ней хвостиком, умоляя о свидании.

– Аннабелль… – начал Гидеон и смолк, точно забыл, о чём хотел спросить, жадно глядя на неё и едва ли не пуская слюни.

– Ты можешь занять свободный столик, Гидеон. – Белль заставила себя дежурно улыбнуться.

– Хорошо, – сморгнув, отозвался он и послушно пошёл к незанятому столику у клетки с канарейками.

Когда Белль вернулась к нему с меню, он, жалобно глядя на неё снизу вверх, выдал на одном дыхании:

– Ужин сегодня в «Королевской пристани» в восемь, приходи, пожалуйста!

– Ох, извини, Гидеон… – произнесла Белль, принимая расстроенный вид. – Сегодня Совет Основателей и потом… На сегодняшний вечер у меня уже есть планы.

«Реформы Ришелье сами себя не изучат», – подумала она. Это было значительно интереснее, чем ужинать в компании Гидеона.

Тот расстроенно вздохнул и с новой надеждой спросил:

– А завтра?

– Завтра – семейный день, – ответила Белль. Последние несколько недель она только и мечтала наконец выбраться со старшей сестрой и племянниками на пикник к заливу Святого Элреда, а завтра как раз обещали хорошую погоду.

– А послезавтра?

– Послезавтра двадцать седьмое октября, – отрезала Аннабелль.

– Прости, пожалуйста, Белль, – смутился Гидеон и торопливо заказал брускетту с авокадо и зелёный чай.

Сегодня из-за своей ошибки Гидеон не досаждал Белль разговорами, только виновато следил за ней издалека. Аннабелль на самом деле вовсе не обиделась, она привыкла: большинство жителей Торнфилда предпочитало не вспоминать, что семьдесят лет назад двадцать седьмого октября были убиты почти все фейри-полукровки Элфина. Но ей и не нужно было сочувствие большинства: главное, чтобы самые близкие были рядом и поддерживали её. Конечно, Белль по-прежнему оставалась последней фейри, но она верила: однажды дедушка вернётся из Заповедника, и она больше не будет одна.

Аннабелль приняла очередной заказ и направилась к бару, как вдруг, сияя светлой улыбкой, к ней подбежала девочка лет четырёх в синем платье-матроске. Малышка обняла колени Белль, запрокинула голову и, улыбаясь доверчиво и восхищённо, выпалила:

– Я тозе хотю быть «фейлино отлодье», как ты! – и прижалась щекой к ноге Белль.

Детский восторг и искренняя радость окутали Белль в кокон света и тепла. Ей захотелось погладить малышку по светлой голове и чмокнуть в румяную щёчку, но она не стала этого делать. Подбежала мама девочки и, пробуравив Белль злым взглядом, увела сопротивляющуюся дочку прочь.

– Сколько раз тебе повторять: к этой тёте подходить нельзя! – сквозь зубы внушала женщина всхлипывающей малышке, торопливо натягивая на неё пальто. – Давай руку! Ну что ты!.. – женщина с силой всунула ручку дочери в рукав пальтишка.

– Я не хотю!.. – всхлипывала та.

– Всё, пойдём, – женщина подхватила плачущую дочь на руки и вынесла из кафе.

Сердце Аннабелль тоскливо сжалось, чувствуя обиду девочки и чёрную ненависть женщины.

Дети любили Белль и тянулись к ней как цветы к солнцу. Вот только их матери были, как правило, этому не рады. И каждый раз Белль было больно – не за себя, а за малышей, которые не понимали, за что на них накричали. Аннабелль подумала о своей далёкой прабабушке Амире́ль – её, как и других первородных фейри, люди любили одинаково: и дети, и взрослые. Вся человеческая ненависть досталась полукровкам. Впрочем, по рассказам дедушки, так тоже было не всегда. Проклятие всё изменило.

Без двадцати пять Белль закончила смену и вышла из кафе, листая заголовки статей на сайте «Торнфилд ньюз»: «Открытие „Зимней сказки“», «Часовую башню Дэвиса закроют на реставрацию», «Курорт „Эдельвейс“ готов к новому сезону», «Недавно открывшийся семейный ресторан „Крылья“ набирает популярность», «Розы в конце октября». Белль нахмурилась и нажала на последнюю ссылку. «Сегодня утром горожане обнаружили большой куст красных роз возле моста через ручей Хэмпшира в квартале Пророчеств. Очевидцы утверждают, что куст появился между девятью и десятью утра…» Белль заблокировала экран телефона и пошла к серебристо-серому роллс-ройсу, который уже ждал её возле кафе. Она расстроилась из-за роз: уже конец октября, скоро ударят морозы, и цветы погибнут. Ей было досадно, что она по-прежнему не может контролировать свои способности и что по-прежнему, вот уже пять месяцев, у неё получаются только красные розы.

– Добрый вечер, Аннабелль, – распахнув дверцу машины, поздоровался Энтони Чейз, личный водитель мэра. Он часто возил и Белль – ведь она, будучи последней фейри и символом Элфина, находилась под протекцией мэрии Торнфилда.

– Добрый вечер, мистер Чейз, – ответила Белль и села позади водительского кресла.

Выйдя у мэрии из машины, Белль по привычке надела перчатки, которые всегда лежали у неё в сумочке, и лишь потом вспомнила: неделю назад по приказу мэра все дверные ручки, среди которых были и железные, заменили на бронзовые. Мистер Купер объяснил это общественности дизайнерским решением – Белль не хотела напоминать всем, что железо опасно для фейри. Об этом в Торнфилде, конечно, и так знали, но это знание жило в виде легенды. Поэтому Белль могла получить, к примеру, в ресторане содержащие железо приборы скорее по случайности, чем из злого намерения, и ей хотелось, чтобы так и оставалось. Мистер Купер сначала возражал против такой скрытности, так как считал, что весь город должен оберегать последнюю фейри, но потом, случайно услышав разговор двух ревнивых торнфилдских дам, согласился с Белль.

Перед Советом Основателей Аннабелль зашла к миссис Марч, секретарше мистера Купера, – померить только что пришедшее от бренда Roxanne's платье для Хеллоуинского бала.

С основательницей бренда, Роксаной Уолт, Белль почти два года назад познакомил Кевин, её бывший одноклассник и лучший друг. Тогда Роксана, переживающая серьёзный творческий и финансовый кризис, приехала из Лондона в Торнфилд за вдохновением. И вдохновение, а позже деньги и славу ей вернуло общение с последней фейри. Белль тогда поучаствовала в создании новой коллекции платьев, вдохновлённой мифологией Элфина, а затем даже согласилась на фотосессию для продвижения бренда. Несколько месяцев её фотографии в нарядах от Roxanne's украшали обложки самых известных журналов моды, а телефон миссис Марч, указанный везде для связи с последней фейри, разрывался от предложений мировых дизайнеров одежды. Белль получила огромные гонорары за использование снимков с ней в прессе, но пристальное внимание общественности так испугало её, что все эти деньги она пожертвовала в детские дома по всей Британии и торнфилдский приют для домашних животных. Также Белль записала видео для соцсетей мэрии, что более не планирует сотрудничать с дизайнерами. Зато теперь вот уже полтора года Roxanne's присылали Белль платья к любому торжественному случаю совершенно бесплатно, и Роксана Уолт сразу дала понять, что отказа не примет. И Белль согласилась, чтобы сберечь городской бюджет, потому что мистер Купер никогда не экономил на её нарядах, а это обходилось Торнфилду недёшево.

Миссис Марч была у себя в кабинете. Негромко подпевая любимой джазовой песне, льющейся из колонок, она протянула Белль большую бледно-сиреневую коробку, перевязанную бантом.

Одевшись, Белль оглядела себя в зеркале. Нежно-лавандовое платье струилось от талии до самого пола мягкими складками, красиво переливаясь при каждом движении. Расшитый бисером лиф с неглубоким декольте обтягивал тонкий стан. Длинные свободные рукава не скрывали изящества рук и заканчивались узкими манжетами, также украшенными бисером. Прохладная мерцающая ткань оттеняла золотистый загар Белль, делала выразительнее огромные карие, почти чёрные глаза. Только в такие моменты, как этот, Аннабелль радовалась, что нечеловечески красива.

– И ещё сюда подойдёт жемчужное колье, – сказала миссис Марч, в задумчивости склонив голову набок. Её короткие, подстриженные под пажа и седые в белизну волосы чуть топорщились на макушке. Белль подумала, что этот хохолок отлично отражает неутомимый и весёлый характер миссис Марч, пережившей работу с пятью мэрами, двое из которых избирались на второй срок. – И, конечно, волосы в причёску, – миссис Марч приподняла собранные в тяжёлую косу каштановые волосы Белль, любуясь отражением в зеркале. – А, и туфли! – вспомнила она и, отпустив косу, пошла за другой коробкой.

Лавандовые босоножки на тонком каблучке с полупрозрачными бабочками на ремешках были восхитительны.

– Миссис Марч, они прелестны, – произнесла Белль, взяв одну босоножку. – Но я не могу их надеть, – вздохнув, она положила босоножку обратно в коробку. – Вспомните, что было на позапрошлый Рождественский бал…

– В тот раз у тебя было платье чайной длины, – возразила старушка. – И сейчас уже все помнят про штрафы.

Белль снова вздохнула и твёрдо сказала:

– Нет. Надену лодочки d'Orsay, которые купили к Молочному балу. А босоножки – это только людей дразнить.

– Значит, оставим на следующий раз, – решила миссис Марч.

– Едва ли к Рождеству что-то изменится, – вздохнув, возразила Белль. – Расстегните, пожалуйста, молнию, – и она повернулась к миссис Марч спиной.

Пока миссис Марч помогала снимать платье, Белль думала, что вряд ли когда-нибудь сможет выйти из дома в таких босоножках или в топе на бретельках, или в платье-комбинации, или короткой юбке. Каждый открытый участок её кожи для некоторых людей – как красная тряпка. Можно было бы, конечно, взять кого-нибудь из полиции в охрану, но зачем? К ней не позволят прикоснуться, но чужую похоть она всё равно будет чувствовать, а это ужасно неприятно. И ради чего? Белль обругала себя за то, что вообще об этом думает, надела своё закрытое лавандовое платье из джерси и, поблагодарив миссис Марч за помощь, пошла в зал заседаний.

Там уже собрались все члены Совета Основателей, кроме мисс Эбигейл Уэлш: крёстная Белль отлучилась на репетицию оркестра с хеллоуинской программой танцев. Мисс Уэлш, талантливая пианистка, давно не играла сама, и в этом году, как и в предыдущих, концертмейстером оркестра выступала одна из её учениц, которая, видимо, нуждалась в поддержке больше, чем Белль. А ведь сегодня на заседание снова явился судья Морган, чьё присутствие Белль переносила с трудом, и рядом с крёстной, источавшей величавое спокойствие, ей всегда становилось легче. Белль застыдилась и укорила себя за эгоизм: мисс Уэлш не обязана перестраивать свои планы из-за крестницы по первой же её просьбе. К тому же Белль умела и сама справляться со своей сверхчувствительностью.

Она расправила плечи, вскинула подбородок и, сконцентрировавшись на текстуре ткани своего платья, прилегающего к коже, на тяжести косы, лежавшей на спине, не позволила похотливым чувствам судьи Моргана проникнуть за её защитный барьер. Вот почему судья совсем не ценит жену?.. Она молодая, симпатичная, покладистая, души в нём не чает и недавно подарила ему сына, а он! Может, такие, как судья Морган, вовсе не способны любить, и чары фейри тут ни при чём? Не было бы фейри, нашёл бы другой объект для вожделения… Хорошо, что остальные мужчины в Совете искренне привязаны к своим жёнам, иначе Белль не вынесла бы эти собрания.