Холодное сердце пустыни
- -
- 100%
- +
За сотню лет лишь два раза она танцевала, и один из тех двух танцев был прощальным, когда ушла, устав от долга пустынного духа, предыдущая Судья Пустыни. Её мало кто помнил, у неё не было капища, она почти не следовала своей клятве, чем смертельно разочаровала Шии-Ра. Сама Сальвадор видела её только три часа, а потом Халимы просто не стало. Она растаяла, а Сальвадор не прекращала Танец Памяти до самых первых лучей рассвета. До того, как услышала самый первый свой зов.
Сейчас она могла танцевать только в перерождениях. И редко у неё был выбор, когда и для кого.
А в этот раз, наверняка к её выступлению явится Эльяс, чтобы сидеть себе где-нибудь в первых рядах Мансуловых гостей и пакостно улыбаться.
Все-таки хорошо, что она сумела взять с Пауля слово, что он не пойдет к Ворону снова. Хотя гладиатор и повел себя как распоследний наглец.
Целовать! Её!! Да как он вообще посмел?
У кого-то точно был лишний язык. И он точно нуждался в том, чтобы его укоротить, хотя бы чуточку.
Хотя вкусный у него был язык, хоть и наглый. Была в Пауле терпкость полынноого меда, что иногда добирался до Махасара на кораблях из цветущей Веталии…
Она вечность не целовалась с мужчиной вот так, не потому что он её выбрал и нужно было исполнять брачные обязательства, а потому что вдруг защемило в сердце.
И ведь защемило же, сжало, будто наизнанку вывернуло. Она почти дрожала в крепких руках северянина, впервые в этой жизни, ощущая себя не уязвимой, а хрупкой. Да – разница имелась.
Все то было необъяснимо, от первого прикосновения, до того самого момента, когда до неё дошло, что она действительно делает и насколько это неприемлемо.
И что на неё вообще нашло? Зачем приспичило прикасаться к малознакомому мужчине, да еще и, шайтан раздери, любоваться им. Она, к своему удивлению ощутила, что действительно будет скучать по этому сильному синеглазому смертному.
Как будто не сто лет ей было, а лет четырнадцать. Будто и не она прослыла в пустыне как обладательница самого холодного сердца. Будто и не было этого десятка перерождений в чужих телах, смятых воедино торопливых жизней, начинавшихся даже не с начала, а за несколько лет до печального конца.
Но все это и вправду сейчас почему-то ощущалось будто бы сном.
А эффект этого совершенно неожиданного легкого увлечения – он был.
Сальвадор понравился Пауль Ландерс. Его теплотой, его открытостью, да что там – даже наглостью, которая с таким трепетом относилась к её границам.
И, Шии-Ра, неужели под твоими лучами еще такие водились? Такие, которые всерьез спрашивали на прощанье: “Увидимся во снах?” А ей, столетнему духу, которая должна бы чувствовать себя древней и повидавшей все на свете, хотелось только засмеяться и бросить что-то вроде: “А ты приглашаешь? Ну, раз приглашаешь – тогда можешь ждать меня завтра”.
В конце концов, это было не сложно. У Сальвадор были возможности, чтобы даже в смертном теле сниться одному несносному наглецу ровно до того часа, когда он совершенно замучается видеть в своих снах одну и ту же женщину.
Пальцы привычно расписывали глаза густыми тенями сурьмы, ставили золотые точечки над бровями, а сама Мун думала о своем.
Интересно, Пауль уже вышел из Турфана? Интересно, в какую сторону направится? Интересно, как разъярится Эльяс, когда ему не удастся втянуть смертного в свою игру?
Ох, как бы она хотела увидеть лицо Ворона, когда до него дойдет, что Пауль не явится и не запутается в его паутине.
Возможно, после этой жизни Сальвадор еще найдет Пауля, проведает, даст свое благословение его сыну или дочери – это неважно. Может быть, тогда ей не будет так совестно, что сестре Пауля она не помогла.
Хотя, все-таки странно, что не сработало благословение Мег. Ведь оно должно было отвести от неё беду. Любую беду, какую могли обеспечить люди.
Разве что в дело вмешался кто-то, связанный с магией, кто-то, способный ослабить влияние благословения… Нет, в этом стоит разобраться, когда она избавится от проклятия.
И какая все-таки жалость, что наложил это проклятие не Пауль. Еще с утра Мун бросилась к Ануку, чтобы там, снова встав к нему спиной, пройтись по черным магическим нитям порчи, опутывающим горло сущности Сальвадор плотным душным ошейником, перебирая имена тех, кто имел к ней претензией.
Нет. Не Пауль, не Рик, даже не Мег – Сальвадор проверила всех. Не они её прокляли. Увы. Придется играть пари дальше.
– Мун, Алия, вы идете разогреваться? – в комнатку Мун заглянула Зулейха. Третья “подарочная” девушка. Последняя из трех. Её облачили в белое. Белое до чистоты и открытое до порочности.
У неё были мягкие манящие губы, томные огромные глаза. Она была не так изящна как Мун, не походила на дорогую фафоровую куколку как Алия, но было в её лице что-то такое, от чего очень многие мужчины с трудом отводили от неё глаза. Нежная, будто спелые ягоды фисции, в общем, было Зулейхе чем соблазнять халифа.
Мансул собирал свои “дары” три года. В год по наложнице. И да, вкус у него был, выбирал он для халифа самых лучших. Мун не сомневалась, что халиф оценит дары, и Мансул снова останется во главе Турфана.
Танцовщицы разминались за одной стенкой от зала, в котором принимали гостей. И если прислушаться – можно было услышать гул болтовни и хор флейт.
Никто не слушал, ведь ужин уже начался. До того, чтобы оказаться перед гостями, осталось совсем немного времени. И меньше всего любой рабыне Мансула хотелось прогневать хозяина. Ведь за прилюдный позор можно было тут же лишиться “подарочного” статуса и всех его привилегий. То есть можно было получить порку плетьми посреди двора, при всех слугах дома господина али Хмара.
После третьей репетиции общего танца удалось избавиться от остатков этой сонной вялости. До появления распорядителя свой личный танец Мун успела повторить только один раз.
Ашер редко появлялся при дворе Мансула, только на званых вечерах, когда нужно было четко отслеживать по времени подачу блюд и выступления танцовщиц. Вот в эти секунды этот тощий парень, не имевший в сердце даже слабой магической искры, но зато прекрасно научившийся чинить свои эффинские механические часы, был просто бесценен.
Ашер заявился в компании Анука. Зачем ему нужен был раб? О, Ашер прекрасно знал рабынь танцовщиц…
– Нам пора? – прощебетала Алия при виде распорядителя. – Хозяин зовет?
– Да, да, у вас четыре минуты до выхода к гостям, – бросил Ашер, небрежно глядя на свои часики.
Анук безмолвно качнул головой, подтверждая.
Девушки засуетились, хватая инструменты для личных выступлений. Кто подсвечник, кто трость. Все это всучили молчаливому Ануку и стайкой, на цыпочках бросились к двери, приоткрывая её и сразу же бросаясь к резной ширме, которая и скрывала комнату танцовщиц от глаз гостей.
В зале было шумно. Настолько, что писка волнующихся перед выступлением девушек, пытающихся разглядеть – сколько же гостей сидит за выставленными буквой “П” столами.
Мун глянула в одну из щелей тоже. Она хотела приметить, где сидит Эльяс, чтобы уж точно встать с другой стороны. В конце концов, они могли поменяться местами с девочками.
Вот только от увиденного она едва не прикусила себе кончик языка.
Эльяс был тут, да. Каким-то чудом оказался среди самых почетных гостей Мансула, хотя магику в принципе на этом вечере быть не полагалось. Впрочем, когда это Ворон обращал на такие мелочи внимание? Аман сидел справа от Мансула, развалившись на подушках, качал в ладонях маленькую изящную винную чарочку.
В самое сердце пронзило Мун не это. А то что рядом с Вороном, ровнехонько посередине между Мансулом и Аманом сидел Пауль. Переодетый, без брони, в черной тунике. С серебряным медальоном на груди. Но точно Пауль!
В первую секунду она не поверила, что видит его, но прошла вторая и третья секунда, а северянин все никуда не исчезал. Более того, он о чем-то говорил с Мансулом… На равных. Беглый гладиатор? Что вообще происходило за этим столом?
Глаза Мун снова скользнули на медальон. Не так уж много было вариантов того, что это было.
Немногие знаки чести давали большие привилегии тем, кто еще вчера был никем. Неужели это медаль добровольца халифа? Если да, то Пауль хоть понимает насколько вляпался?
Нет, этот знак давал очень важные привилегии, например доброволец переставал считаться рабом, как только принимал контракт на уничтожение кого-то по открытому приказу халифа.
И ведь это не давалось просто так. Именно с этой секунды доброволец считался практически самоубийцей, которому не светило выжить. Такие распоряжения выдавались только на действительно опасные цели. У халифа было немного долгосрочно открытых распоряжений об уничтожении и десять из двенадцати из них касались духов ранга полубогов. Еще двое были печально пустынными головорезами с огромными бандами. И некоторых полубогов из списка было больше шансов прикончить, чем этих ублюдков.
И на устранение кого подписался Пауль? Он ведь знает, что на устранение контрактной цели у него есть месяц? А потом знак должен был убить носителя. Кстати, снять его было нельзя до исполнения. Формально – тот же рабский ошейник, только в случае успеха миссии тебе все-таки даровали свободу. Но шанс успеха подобных авантюр был совершенно ничтожен.
И все-таки, кто? Может быть она еще сумеет вытянуть этого безмозглого смертного? Пара правильных благословений при условии удачно выбранной цели контракта и она наверняка сможет обеспечить Паулю самые выгодные условия для победы. А там уж он и сам наверняка сможет завершить свое дело, в конце концов, в таких вещах даже не воинское искусство определяло, а общая карма исполнителя и то, насколько к нему благоволят боги.
– Ашер, – Мун обернулась к распорядителю Мансула, поглядывающего на зажатые в руке часики, – что за господин сидит рядом с хозяином?
– Чужак? – Ашер моргнул, припоминая. – Брат господина Амана, доброволец. Господину Мансулу он понравился. Парень – бывалый воин и охотник на духов. Он пойдет с караваном, чтобы бросить вызов Сальвадор. Ты же знаешь, что ночь духов близко?
– Да, знаю, – ей показалось, что её ударили по лицу. Ночь духов. Единственная ночь в году, когда можно бросить вызов любому духу ранга полубога и сойтись с ним поединке. Смертельном.
И Пауль должен будет выйти против нее…
Мун снова прижалась лицом к ширме, чтобы впиться взглядом в Амана. Эльяс, будто ощутив её взгляд, слегка повернулся в её сторону и чуть улыбнулся, поднимая выше чарку.
– Пью за тебя, Салли, дорогая, – шепнул Ворон ментально с издевкой и даже намеком на интимность. От этого его грязного шепота захотелось немедленно вымыться, и натереться золой, чтобы точно соскрести с кожи этот сальный налет.
У Мун не было больше никаких слов. Яснее ясного, что в это дерьмо Пауля втравил именно Эльяс. Это были его грязные методы…
17. Глава, в которой герой улучает момент
Градоначальник Турфана Паулю не понравился совершенно. Паулю вообще редко нравились настолько облеченные властью персоны. Он терпеть не мог харибского халифа – как заочного владельца всей Арены, не переваривал эффинского губернатора – за компанию с отцом и Риком, но именно Мансула али Хмара Пауль не взлюбил всей душой, с первого взгляда и абсолютно непонятно за что.
Градоначальник все сделал как полагалось. Принял присягу, выдал медальон добровольца и грамоты, дававшие Паулю право не только требовать места в караване, но и взять за счет городской казны любое оружие и любую броню в лучшей оружейной лавке. Это было ужасно кстати, с учетом того, что в кошельке самого Пауля до сих пор основную часть балласта составляли по-прежнему мелкие камушки.
Турфанец даже пригласил Пауля на вечерний пир, который закатывал перед отправкой в Хариб. В общем не было никаких причин Паулю Мансула ненавидеть. А он ненавидел этого слащавого фальшивого типа. Тихой, холодной ненавистью, которую прятал как можно глубже, удерживая на лице доброжелательную мину. Хотя это и было непросто, пока слушал рассуждения Мансула али Хмара на тему того, что хорошо бы, если бы женщины снова поняли свое место и не смели поднимать головы, а не то при Сальвадор они совершенно распоясались.
Сальвадор должна была умереть не поэтому. А потому что её суд совершал ошибки. Судья не имеет права их совершать. Судья не должен быть предвзят. Если это правильный судья, разумеется. А Сальвадор предвзята была…
– Давайте прервемся, порадуем глаза, – в какой-то момент Мансул просто откинулся на подушки, на которых сидел. И хорошо, можно было выдохнуть чуть-чуть. Не слушать внимательно всю эту неприятную чушь. Понятное дело, что в пустыню со своими взглядами лучше было не ходить, пустыня жила по своим правилам. Но сейчас Пауль рад был отвлечься.
Все в этом доме творилось по щелчку его хозяина.
По щелчку Мансула стоявший у входа магик сотворил чары тишины, и все звуки в зале тут же испарились, заставляя гостей остановить их беседы и удивленно завертеть головами, в поисках того, к чему привлекали их внимание.
По щелчку Мансула запели флейты в руках у музыкантов.
По щелчку же выскочили из-за резной ширмы дружной стайкой три изящные девушки в ярких нарядах. Выскочили, метнулись через зал, поближе к столам, чтобы гостям лучше было видно. И затанцевали…
Пауль плохо увидел сам танец. Пауль вообще все на свете перестал замечать, когда увидел Мун. Его Мун. Со свободными, чуть вьющимися волосами.
Вот она – истинная причина ненависти к Мансулу. Стоит себе, перед Паулем, ведет бедрами влево, рисует в воздухе гребень волны кистью тонкой руки. Мансул был её хозяином. Определял её судьбу. Пока что…
Поссей всезрящий, насколько же бесстыжий на ней наряд. Настолько, что всем гостям, кто сейчас на неё пялился, хотелось вырвать глаза, чтобы не видели ничего. Ни этого нежного живота, ни красивых тонких лодыжек и уж тем более – коленей!
– Хороша, бесовка, – едва слышным шепотом фыркнул Аман, – могу тебя понять, братец.
Пауль покосился на названного брата, тот ухмылялся незаметно, покусывал кончик трубки, но на Мун к своему счастью не глядел. Не нарывался.
Взгляд Пауля снова метнулся к девушке.
К тонким пальчикам, будто плетущим в воздухе невидимую паутину.
К опущенным густым ресничкам, прятавшим от непонимающих её непокорные глаза.
К гибкому телу, извивающемуся в танце настолько соблазнительно, что Пауль лишний раз почувствовал, что не понимает подобной расточительности пустынников. Как можно было делиться с кем-то даже одной из этой тройки? Как можно было хоть кому-то показывать вот такую Мун?
Она бы танцевала так, только для него. Она и будет танцевать только для него. Потому что никто не должен знать, что она – может вот так. И такой вот – яркой, вызывающе желанной – она тоже не должна быть для всех. Не будет.
Пауль бы наверное отвесил себе затрещину за то, что сразу уставился именно на Мун, хотя должен был бы делать вид, что впервые её видит. Но потом спохватился и оглянувшись успокоился.
Многие гости пялились на танцовщиц. И почти каждый выбрал себе прелестницу по вкусу и не спускал с неё алчных голодных глаз, любуясь далеко не танцевальными движениями. Да, господин али Хмар точно знал, как взбодрить своих подзаскучавших гостей.
И сам Мансул в общем-то не особенно отличился от Пауля.
Он смотрел на Мун. Неотрывно, не отводя взгляд ни на мгновение. И после того, как Пауль на это обратил внимание – ненависть в его груди заклокотала еще сильнее. В отличии от него Мансул со своей рабыней мог делать все, что хотел. Наверняка – и делал. И вот об этом Паулю было думать ужасно вредно. Потому что стоило представить, как узловатые пальцы этого крохобора али Хмара прикасаются к нежной, как лилейные лепестки, коже Мун – и мир подергивался алой пеленой…
Пауль практически силой заставил себя ни о чем не думать. Смотреть на Мун. Когда еще представится такая возможность? До капища идти три недели, и до возможности выкупить Мун самому Паулю еще предстоит со многим разобраться. Аман довольно подробно объяснил, что в прямую схватку с духом, а уж тем более с Сальвадор, не стоит соваться без парочки божественных благословений. А их просто так не давали…
Поэтому стоит посмотреть на неё, прежде чем он выйдет с караваном и все-таки на некоторое время с ней распрощается. Хотя, сейчас это все было во имя того, чтобы к ней вернуться и забрать эту лилию себе. Вот ведь дернула же Шии-Ра броситься тогда на один только крик. А если бы решил не рисковать? Был бы свободен от необходимости рисковать своей шкурой. Но и её бы не знал.
Сейчас хотелось того, на что Пауль пока не имел права. Например, чтобы она подняла глаза. Чтобы эти губы, тронутые легкой улыбкой, предназначенной только для её зрителей, расцвели в улыбке искренней. Чтобы она танцевала, глядя на него.
Умолкла музыка. Танцовщицы замерли. Впервые с начала танца подняли глаза, глядя на хозяина. Будто чего-то ожидая. Мансул прошелся по всем трем задумчивым взглядом, явно выбирая, а потом ткнул пальцем в Мун. Оставшиеся две девушки порхнули обратно за свою резную ширму.
Мун же шагнула чуть влево, становясь точно напротив самого Мансула. Анук поднес ей два веера, за которыми тянулись тончайшие шлейфы из желтого шелка. Она будет танцевать и дальше?
– Вы нас балуете, господин али Хмар? – учтиво поинтересовался Аман. – Из всех ваших цветков решили показать нам самый яркий?
– Себя я балую больше, – насмешливо откликнулся Мансул, блестящими глазами глядя на Мун, – но согласен, Шейл, шайтан эту девку создавал, не иначе. Её не хочется упускать из виду.
Эта презрительная небрежность в адрес Мун резанула Пауля за живое. И снова пришлось себе напоминать, что с Мансулом лучше не связываться. Хотя очень, очень хотелось оторвать господину градоначальнику его куцую, тонкую бороденку.
Она затанцевала снова. На этот раз – как хотел Пауль, с открытыми глазами, с широкой улыбкой, и веера в её руках будто горели пламенем, танцуя вместе с Мун.
Вот только было что-то неживое в её лице. Мертвое. И она… Она будто нарочно не смотрела на Пауля. Только на хозяина. Так, наверное, было правильно, но ревнивому сердцу эффинца это было объяснить довольно сложно.
И все же – она танцевала. Превращала шелк в пламя, трепещущее в воздухе. Становилось похожей на богиню, созданную только для танца. Рисовала в воздухе невидимую картину, будто пела не размыкая губ, одним только телом, рассказывая о своей мятежной душе, которую было так сложно усмирить одним только рабским рунным ошейником.
И еще больше глаз на неё смотрело, больше гостей любовалось золотистой кожей, красивыми лучистыми глазами. И еще больше народу Паулю хотелось убить…
А потом Мун остановилась, и склонилась в поклоне перед хозяином, подняв вперед сжатые ладони. Будто прося о чем-то.
Мансул же побарабанил пальцами по столу перед собой, разглядывая девушку и будто наслаждаясь каждой секундой этого унизительного поклона.
– Иди, – наконец милостиво бросил он, и Мун выпрямилась и не поднимая глаз бросилась за ширму. Оттуда тут же выскочила танцовщица в белом, но Паулю она уже была не важна. Куда важнее была Мун, что в компании Анука вышла из зала. И Анук почти сразу же вернулся, а Мун нет…
– Я отлучусь ненадолго, господин али Хмар, – Пауль сделал красноречивую мину, объясняя выражением лица, что естественные потребности требуют его немедленного внимания.
– Да-да, конечно, спросите у слуг, они объяснят, куда вам идти, – Мансул кивнул, отрывая от кисточки винограда на своей тарелке пару ягод.
Вообще – это вряд ли. Вряд ли хоть кто-нибудь из слуг Мансула Паулю скажет, где искать одну конкретную рабыню их хозяина. Да и он не спросит, не будет так рисковать. Оставалось только надеяться, что ему искать дорогу не понадобится…
Когда Пауль вышел из зала – Мун уже не было видно. Лишь кончик длинного желтого хвоста от веера мелькнул в конце коридора слева. Ну, спасибо, лилия, что хоть хвостом на прощанье махнула.
Пауль не стал срываться на бег. В конце концов – по коридорам ходили слуги, и хоть они не стали бы оговаривать хозяйского гостя, все-таки бег наверняка бы привлек ненужное внимание.
Коридор, коридор, поворот, поворот… Когда Пауля вынесли ноги к невысокой изящной узорчатой арке, у которой стоял охранник – пришлось остановиться.
– Кажется, вы забрели не туда, уважаемый гость, – любезно заметил стражник, – это женская часть дома, сюда не позволено заходить никому, кроме хозяина.
Дернулась циновка, закрывающая проем одной из самых ближних к арке дверей, в коридор высунулась Мун. Глянула на Пауля, закатила глаза, уставилась на стражника.
– Пропусти его, Каул, – умоляюще прошептала она. Паулю показалось, или смотрела она на стражника с какой-то томностью?
– Ты же знаешь, что не положено, – зашипел стражник.
– А ты знаешь, что я под чарами неприкосновенности, – быстро откликнулась Мун, озираясь, – Каул, ну пропусти, ты же понимаешь, я рискую больше. Мы недолго поболтаем, и все.
– Если хозяин узнает…
– А откуда он узнает, хороший мой? – мурлыкнула нахалка ласково и Пауля почти перекосило от возмущения. – Я не скажу. Ты скажешь? Выдашь меня?
– Мун… – простонал Каул едва слышно, – меня из-за тебя в песке живьем похоронят. Или скормят скорпионам… А потом похоронят живьем!
– Мы быстро… – клятвенным шепотом пообещала Мун.
– Шевелись, – шикнул Каул Паулю, отводя взгляд, и эффинец, не до конца поверивший своему счастью, торопливо метнулся в комнатку Мун.
18. Глава, в которой герой остается непонятым
У неё было темно. Только два магических светляка парили у окна, вяло покачиваясь друг вокруг дружки, а в покоях Мун было почти сумрачно. Когда глаза привыкли к этому полумраку – Пауль начал различать и очертания кровати, в общем-то – довольно шикарной для рабыни, судя по низко свисающим до пола покрывалам, и невысокий дамский столик со всеми этими их баночками и растираниями ближе к окну заметил тоже.
Руки как-то сами нашли гибкое, почти обнаженное тело девушки, так и оставшейся в танцевальном наряде, и прижали её к груди Пауля.
В этот раз – никаких полутонов, он обнимал её не по-приятельски, он обнимал её как мужчина, который почти потерял из-за неё рассудок. Со всей страстью, которая только в груди имелась. Ох, сколь же мало было этих объятий…
– Я погляжу, не я один пал жертвой твоих волшебных глаз, да? – шепнул Пауль ревниво, пробегаясь дыханием по волосам девушки.
Мун дернулась, рванулась, просто заставила разжать руки. Это было не особенно радостно, но вообще-то – правильно. Пауль не имел права к ней прикасаться. Пока Мун была рабыней Мансула, не имел.
– Что ты натворил? – свистящим шепотом прошипела Мун. – Что ты натворил, Пауль. Разве не ты обещал, что уйдешь из Турфана? Разве не ты клялся, что не сунешься к ублюдку Аману? Во что он тебя втянул?
А он-то надеялся, что она хоть чуть-чуть будет рада его видеть…
– Так вышло, – ровно откликнулся Пауль, скрещивая руки на груди, – и давай ты не будешь его оскорблять при мне, лилия моя. Шейл али Аман – много сделал для меня. И считается для Турфана моим братом, а лично я – после сегодняшнего дня могу назвать его другом.
– Другом? – она умудрялась кричать на него даже шепотом. – Что хочешь мне говори, а он тебе – не друг. Разве друг втравит тебя в неприятности? Разве друг заставит тебя пойти на смерть?
– Мун, ты неправильно поняла, – заметил Пауль, с тяжелым вздохом, – Шейл меня никуда не втягивал.
Острый пальчик девушки ткнул в серебряный медальон добровольца халифа на его груди.
– Вот эта вещь говорит о другом, – прошипела Мун яростно, – эта вещь говорит о том, что ты решил сунуться против Сальвадор, так ведь? Разве не он тебя заставил?
Она уже знала. Быстро она успела все выяснить.
Пауль вздохнул, припоминая утренние события. Да, ему тоже тогда в первые несколько минут казалось, что сейчас его заставят стать участником сомнительной авантюры. А потом Аман усмехнулся, и заклятие иллюзии вернулось на место, вновь прикрывая шрам от ожога. На этот раз – гораздо более плотное, и точно выдержавшее бы пару не очень изощренных проверок. Именно тогда он и предложил Паулю – выпить с ним чаю, будто подчеркивая,что он может и отказаться…
– У меня с Шейлом своя договоренность, – отрывисто ответил Пауль, – его предложение мне понравилось.
– Пауль, какой же ты дурак, – Мун никак не унималась, – ты думаешь, что вы “договорились”, а я знаю Амана. Он тебя разыграл, заставил принять его условия, да еще заставил поверить, что никакого принуждения тут нет. Что ты сам добровольно решил стать самоубийцей.
– Да почему самоубийцей? – не выдержал Пауль.
– А ты веришь, что победишь Сальвадор? – едко поинтересовалась Мун. – Судью Пустыни, что сильна всегда до тех пор, пока вершит праведный суд?
– Ну, не всегда он у неё праведный, – Пауль качнул головой, – и у меня нету выбора. Я должен победить Сальвадор. У меня многое на кону.