Эригена и не только

Эригена

Его Высокопреосвященству Этельреду

Архиепископу Кентерберийскому

Сообщаю, что,

В шестой день до наступления сентябрьских календ (1) года от явления Господа восемьсот семьдесят седьмого я, старший регулярный каноник-куксод (2) епископской кафедры Эльфрик родом из Йорвика вместе с братом ордена святого Бенедикта Тегваном Малмсберийским, направился в аббатство Малмсбери с целью расследования происшествия, случившегося во время июльских ид (3).

Задержка визита в аббатство связана со следующими обстоятельствами:

До нас дошли сведения о появлении в окрестностях Эксетера отряда людей севера, возглавляемого хёвдингом  (4) Хальфданом. Этот язычник в полной мере оправдывает прозвище «бич божий», поскольку считает своим долгом убивать всех каноников и клириков, которые попадают к нему в руки.

Второе обстоятельство более весомо для расследования происшествия. Скоропостижная смерть настоятеля аббатства Малмсбери Иоанна Скотта, также известного по имени страны, откуда он родом – Эригена, называемого иногда «шотландская каша», как окрестил грамматика Его Святейшество Николай I, и настойчивое утверждение брата Тегвана, сделанное в ходе приватной аудиенции у Вашего Высокопреосвященства, о насильственном характере этой смерти, вынудили меня провести подробные расспросы среди учёных мужей Оксфордской теологической школы, где покойный некоторое время преподавал по приглашению нашего славного короля Его Величества Альфреда, с целью выяснения характера и привычек знаменитого учёного.

Должен с прискорбием отметить, что учёные мужи отнеслись к моим вопросам настороженно, всячески давая понять, что не желают иметь ничего общего с человеком, неоднократно подозреваемым в еретических измышлениях.

– Они его называют трусом, – так и сказал брат Тегван. – Потому что Учитель удалился в Малмсбери в тот год, когда безбожные норманны осадили Лондон. Но это ложь, Учитель не боялся смерти, да и лет ему было почти семьдесят. Они ему завидовали, поскольку сами ничтожество, мизинца его не стоят, никаких собственных мыслей, тем более еретических, всё что, что умеют – талдычат словно сороки отдельные места из Священного Писания.

– Ты часто с ним общался? – спросил я.

– Не слишком. Брат Иоанн был из тех, кому предпочтительнее книги, нежели люди. Он давал мне уроки греческого. Ещё я помогал переписывать гомилию (5) к Откровению Иоанна, Учитель не успел закончить работу.

– Знание греческого – редкость в наших краях. У франков тоже. Слишком далёкий для нас и, к сожаленью, несправедливо забытый язык. Говорят, что единственно в Ирландии, в монастырях, основанных святым Патриком (6), до сих пор его учат.

– Это правда, – сказал брат Тегван. – Учитель оттуда принёс знание греческого. И манускрипты древних времен, записанные на языке эллинов, он тоже привёз со своей родины. Какую бы хулу на него не возводили враги, Учитель был великий муж.

Из всех теологов Оксфордской школы нормально разговаривал со мной только магистр Оксоний.

– Не знаю, что там произошло в Малмсбери, – сказал он, – но недоброжелателей у Эригены всегда хватало. Я знаком с ним давно, больше двадцати лет, с той поры, когда он служил советником короля франков Карла по прозвищу Лысый. Из Ирландии, которая подверглась норманнским бесчинствам тогда же, что и наш остров, в Галлию бежало много учёных и монахов. Король Карл, достойный внук своего деда – Карла Великого, привечал просвещённых людей, давал им стол и кров, охотно беседовал с ними в свободное от битв и государственных забот время. Эригена быстро оказался в самом ближнем круге, он ведь ещё и стихи писал, нередко по-гречески, к умилению придворных дам, эти наивные простушки искренне полагают греческий волшебным языком фей.

– Великий человек велик во всём, – важно промолвил Тегван Малмсберийский.

– Наверное, – насмешливо протянул Оксомий. – У каждого стихотворца всегда найдутся почитатели. Несомненно, что его переводы на латынь Дионисия Ареопагита и Максима Исповедника (7) удивительно хороши, просты и точны. Этот труд, сделанный по поручению короля, навеки составил мнение об Эригене как об учёнейшем человеке. Скажу так, читать «Небесную иерархию» и на языке оригинала нелегко, много тёмных и малопонятных мест, для нас убогих, во всяком случае, а уж перевести святого Дионисия на латынь, доступную для понимания сельскому священнику, это подвиг, который совершил Иоанн Скотт.

– Если такой выдающийся человек, который пользовался безусловной поддержкой царствующих особ, – спросил я, – откуда недоброжелатели? Он ведь был грамматик, а не герцог.

– Я приведу вам такой случай, – сказал Оксомий. – Сам не был свидетелем, но мне рассказал человек, в честности которого нет причин сомневаться. Однажды король Карл принимал за обедом двух клириков, надо заметить, каждый весьма необъятного размера. Эригена, как обычно, обедал вместе с королем. Гостям подали блюдо с рыбинами, одной большой и двумя маленькими. Эригена проворно положил себе большую рыбину, так что клирикам достались две крошки. На недоуменно вопросительный взгляд короля Иоанн Скотт скромно ответил: «Рыба питает мозг».

– Высокомерно, – сказал я. – Даже заносчиво. Но при королевских дворах заносчивость в порядке вещей, чему здесь удивляться.

– Люди всегда ненавидят тех, кто показывает, что знает нечто такое, что остальным не по силам. И временами демонстрирует это своё знание. Именно так было с ответом на пресловутую ересь Готшалка из Обре.

– Я поясню, о чём идёт речь, – охотно включился в беседу брат Тегван. – Готшалк, саксонский богослов, учил, что существует двоякое предопределение – не только к спасению, но и к погибели – рraedestinatio gemina ad vitam et ad mortem. Проще говоря, чтобы ты не делал, если суждено попасть в ад, ты туда попадёшь. Из этого учения отдельные злые люди легко сделали вывод о бессмысленности спасения души.

– Ересь Готшалка была осуждена на синоде в Майнце в присутствии императора Священной Римской Империи, – сказал Оксомий. – В восемьсот сорок девятом году от явления Господа нашего, если мне не изменяет память, а сам бедолага Готшалк был отправлен на пожизненное заключение в монастырь в Реймсской епархии. Но идея оказалась более живучей, чем её создатель. Франкские королевства раздирают междоусобицы, изначальная предопределённость к злу давала повод для бесчинств разного рода бунтовщикам и просто откровенным душегубам. Поэтому спустя восемь лет после осуждения Готшалка королём Карлом Лысым было принято решение, чтобы самый учёный муж континента написал обоснованное опровержение. Эригена написал, так и назвал свой трактат «О божественном предопределении» и публично, перед королем и высшими иерархами церкви, Его Святейшество представлял архиепископ Реймсский Гинкмар, огласил. Да так оглушительно, что у всех присутствующих на Соборе волосы встали на голове, даже на том месте, где положено быть тонзуре.

– Я не читал этот трактат, – сказал я, – поэтому мне трудно судить.

– Разумеется, что ты не читал, – сказал Оксомий. – Трактат Эригены был публично запрещен и приговорён к сожжению сразу после Поместного Собора в Лангре. До отлучения дело, слава богу, не дошло, Его Святейшество Николай I с уважением относится к учёным, но вид у Иоанна Скотта в те дни был бледный, я участвовал в заседаниях Собора и хорошо запомнил его растерянное лицо.

– Так всегда бывает, когда философа просят вмешаться в мирские дела, – сказал брат Тегван. – Труд Учителя «О божественном предопределении» куда глубже и значительнее, чем даёт его поверхностное чтение. Его нужно читать медленно, по крупицам внимать знание, также как древние эллины смаковали доброе ионийское вино. Я помню многие отрывки наизусть, могу почитать тебе, брат Эльфрик.

– Это плохо, что ты помнишь, – сказал Оксомий. – Не к лицу уважаемому бенедиктинцу цитировать запрещенные Святым Престолом книги. Впрочем, это не моя компетенция, пусть станет заботой нового настоятеля твоего монастыря. Вкратце, если отбросить в сторону песок силлогических построений, которыми изобилует трактат Эригены, за что его совершенно справедливо Его Святейшество Николай I назвал «шотландской кашей», думая, что Иоанн Скотт происходит из тех диких краев, говорит о следующем: «Бог прост, его множественность кажущаяся только в человеческом восприятии. Бог знает и творит из самого себя, он есть благо и жизнь и предопределяет только к благу и к жизни. Зло есть лишь умаление добра и произрастает в каждой конкретной душе без вмешательства бога. Поэтому у Господа нет нужды создавать ад и вечные муки, преисподняя находится не где-то там, а в нас самих». Эригена так и произнёс на Соборе эти страшные слова – Божественный Мрак в нас самих, и тишина такая повисла в зале капитула, словно конец мира уже наступил.

– Никто не ведает помыслов Его, – сказал брат Тегван.

– Разумеется, – буркнул Оксомий. – И никто не видел лика Его. Не оскверняйте повторением банальностей столь учёные стены, брат Тегван. Но заявить во всеуслышание, что в конце концов нас всех, тех, кто печётся о спасении души, о свершении добрых дел, о порядке и мире, тех, кто молится за себя и своих близких, ждёт не чистилище и страшный суд, который определит место души в потустороннем мире, а равнодушная чернота, безликая, безмолвная, презрительная в своем неведении к морали и категориям нравственности, это чересчур даже для теоретика-грамматика. Это похуже, чем Готшалковская ересь или Ариановское учение, отрицавшее Святую Троицу.

– Что было потом? – спросил я. – После осуждения на Соборе?

– Король Карл Лысый решительный человек, – сказал Оксомий. – Он не позволил устроить публичную расправу над Эригеной, хотя архиепископ Гинкмар и многие другие епископы настаивали. Он покаялся, что называется, в узком кругу. Он занялся переводами с греческого, сначала «Небесной Иерархии» Ареопагита, потом «Ambigua» Максима Исповедника (8). Эта деятельность упрочила его славу великого учёного. Как ты несомненно знаешь, святой Дионисий Ареопагит, обращённый апостолом Павлом, является первым отцом церкви после учеников Христа. Франки полагают его своим небесным покровителем. Когда в восемьсот двадцать седьмом году от явления Господа базилевс Михаил Шепелявый подарил отцу Карла, Людовику Благочестивому, кодекс произведений Ареопагита, тогдашний настоятель аббатства Сен-Дени Гилдуин перевёл «Небесную иерархию» на латынь. Перевод был неудачный, страдал множеством неточностей, Карл поручил Иоанну Скотту сделать новый.

– Я читал оба перевода, – сказал я. – Разница между ними невероятная, Гилдуин беспомощен как школяр, а в переводе Эригены сразу виден великий богослов. Тогда тем более неясно, зачем Иоанн Скотт покинул гостеприимный монастырь Лан в Южной Галлии и перебрался на наш остров?

– Затрудняюсь ответить определённо, – сказал Оксомий. – Недоброжелатели не теряли времени даром. Также прошёл слух, что Эригена пишет грандиозный труд «Перифюсеон» (9), во многом повторяющий мысли язычников, которым хочет затмить блаженного Августина и Беду Достопочтенного (10). Уже само название – по-гречески – должно было вызвать раздражение во франкских научных школах, которые божественным языком признают только латынь. От короля его постепенно отдалили, у Карла началась серьёзная война в Лотарингии с Людовиком Немецким, а потом драка за трон императора Священной Римской Империи. Так что приглашение нашего короля Альфреда переехать в Оксфордскую школу последовало вовремя. Как вы знаете, король бредит учёностью, в юности он побывал в Риме и с той поры полагает Уэссекс задним двором мира, хорошо, что не скотным. И прилагает множество усилий, чтобы изменить такое положение вещей.

– Как здесь приняли Эригену? – спросил я.

– Не могу сказать, что с большой радостью, – поморщился Оксомий. – Наша школа существует почти век, у нас устоявшиеся традиции, неплохая библиотека, особенно по римскому праву, много книг по математике. Не забывая о духовных делах, в традиции школы готовить для королевской власти людей в первую очередь практического толка, правоведов, нотариусов, судей. Полагаю, что Иоанну Скотту было скучно общаться с нами, да и, признаться, трудно быть искренним с человеком, который в любую минуту может выкинуть нечто сверхъестественное, то, что ни в какие ворота нормального разума не влезает.

– Вы выжили его, – не сдержался брат Тегван.

– Это огульное и несправедливое обвинение, – возразил Оксомий. – Просто постепенно сложилось мнение, что человеку, постоянно пребывающему в метафизических высотах, следует и жить в тишине и уединении, а лучшего места, чем монастырь, на ум не приходит. Как христианские пастыри, мы направили его душу по нужному логическому пути.

– Есть ли кто-то, здесь в школе или в монастыре, кто мог желать смерти Эригены? – напрямую спросил я.

– Я не могу указать на конкретное лицо, – честно ответил Оксомий. – В данном случае целесообразно говорить о более тонкой материи. Иоанн Скотт Эригена, возможно и не вполне сознательно, но стремился в тот мир, который мы, живущие на острове и на континенте, отринули как вчерашний день. Я имею в виду древний языческий мир, пусть и прикрытый христианской маской. Отсюда его интерес к восточному богословию, которое даже у лучших его умов – Василия Великого, Григория Нисского, Боэция, тех же Ареопагита и Максима Исповедника (11), всё проникнуто языческой философией, тлетворным влиянием Афинской и Александрийской школ (12). Я не считаю себя ортодоксом, но искренне верю, что умершее однажды, умерло навсегда. Явление Христа показало новый путь народам, новым народам, в первую очередь, а старые народы и их идеи должны остаться в старой истории, как напоминание, но не как путеводная звезда и предмет для подражания.

– Тогда его мог убить любой, кому не по душе античное прошлое, – сказал я.

– Не упрощай мои слова, дорогой брат, – сказал Оксомий. – Думаю, что на месте происшествия, в аббатстве Малмсбери, ты быстро разберёшься, что к чему. Полагаю, что это был несчастный случай, Иоанн Скотт ведь немолод. Не советую тебе вновь обращаться с расспросами к другим философам нашей школы, вряд ли они будут так откровенны, как я.

За три дня до наступления сентябрьских ид я и брат Тегван добрались до аббатства. Оно неплохо укреплено, огорожено высоким деревянным частоколом, здание капитула и церкви каменные. Монастырская галерея построена из добротно обструганных сосновых бревен, покрыта гонтом. При удачном стечении обстоятельств можно держать оборону от данов, пока не подоспеет помощь. Впрочем, надеюсь, что наш славный король Альфред скоро покончит с этим «бичом божьим», вечная слава и долгих лет нашему королю, победителю Гутрума (13).

– Язычники приходили сюда один раз, – сказал брат Тегван, будто прочитав мои мысли. – Я был тогда мальчишкой, первый год в монастыре. Их конунг оказался неглупым человеком. Он поверил аббату Этельварду, что единственное сокровище, которое есть в монастыре – книги. А немногую серебряную утварь и запасы провизии мы отдадим добровольно. «Книги мне не нужны, – посмеялся дикий дан. – А рабы из монахов бестолковые, купцы-рахдониты (14) не берут их на продажу. Отдавайте то, что назвали и молитесь дальше своему чумному богу».

– Ты давно живёшь в Малмсбери?

– Всю жизнь. Принял обет двенадцатилетним, а в этом году мне исполнится сорок. Я наполовину бритт, по отцу. Наш народ среди изгоев, сам знаешь. Монастырь был для меня лучшей юдолью, так моя мать решила после гибели отца. Это – правда, вся моя жизнь проходит в молитвах и чтении книг.

– Любишь книги?

– Очень люблю. Когда брат Иоанн назначил меня библиотекарем, я был счастлив.

– Сколько всего монахов в аббатстве?

Мы отдыхаем на невысоком холме в полумиле от монастыря, его хорошо видно сверху, дымок из кухонной печи струится вверх, растворяясь в прозрачном воздухе. Тихо, природа застыла в ожидании осени.

– Восемнадцать, – говорит брат Тегван. – Без Иоанна Скотта.

– Тебя ведь не было в Малмсбери, когда Эригена умер?

– Не было. По поручению аббата я отправился в Гластонбери. Недалеко от монастыря на руинах римской виллы братья нашли несколько свитков, написанных по-гречески. Настоятель Гластонбери попросил Иоанна Скотта прислать человека, знакомого с эллинским языком, чтобы разобраться в рукописях.

– Обнаружилось что-то интересное? – спросил я.

– Любопытные книги, – сказал брат Тегван. – Трактат «О соборах» святого Илария Пиктавийского (15), несколько язычников римских авторов, их имена мне ничего не говорят, кроме Марциана Капеллы (16). Я первый раз такое увидел, переводы с латинского на греческий. У меня сложилось впечатление, что римляне, жившие на вилле, упражнялись в литературном мастерстве. Некоторые фрагменты свитков повторяются, но каждый раз немного иначе, будто переводчик шлифовал свое искусство.

– Когда ты вернулся, Эригену уже похоронили?

– Да. Я спросил, как он умер, келарь брат Ансельм, он замещает сейчас покойного, приора у нас нет, сказал, что Иоанн Скотт отошёл к Господу ночью во сне.

– Ты не поверил? Почему?

– Его все ненавидели, – сказал брат Тегван. – Все, кроме меня. Ты, верно, думаешь, брат Эльфрик, что монастырь это такое место, где все только и размышляют о приближении к Господу нашему. Может, в других аббатствах так и обстоит, только не у нас. Пожрать послаще да поспать подольше, да попенять крестьянам, что мало провизии принесли во славу церкви и попугать мором или набегом данов за нерадивость, вот и вся забота. На всенощной с такими гнусными рожами стоят, что поневоле вспоминаю того языческого императора, который монахов назвал трутнями на теле государства. Я потом себя за эти мысли корю, епитимью сам на себя накладываю, сплю зимой на голом полу и питаюсь только водой и хлебом. А тут такой человек пришёл, заставляет мысль будоражить, за что моим братьям его любить.

– Ты же утверждал, что Эригене книги были любезнее, чем люди?

– Так оно и есть, – сказал брат Тегван. – Но брат Иоанн не давал обет безмолвия. Он с моими братьями разговаривал, заставлял святых Отцов читать, я тебе говорил, библиотека у нас хорошая, часто рассказывал, как жил при дворе франкского короля. Как бы лучше выразиться, он их тащил к Свету, а им разве это нужно?

– Странно, – сказал я. – Обычно люди стремятся к Свету, всегда любопытно послушать человека, который много знает и много где побывал.

– Ты не понимаешь монашеской жизни, брат Эльфрик. Спрятаться от мира с его вопросами, сидеть в потёмках, вот главная цель. «Lucumbrum» – огонёк горящей пакли, который светится во мраке нашей общей кельи зимними и ненастными днями, лежать, съёжившись от страха, что лишние мысли появятся в голове – вот наша истинная вера.

– Скудная вера, прямо скажем, брат Тегван.

– Мир ещё хуже, – уверенно сказал брат Тегван. – Кроме того, в мире почти нет места книгам, а здесь, в аббатстве, это место есть.

– Ты ставишь меня в крайне неловкое положение, – сказал я. – Я полномочный визитатор архиепископа Кентерберийского, я должен разобраться в обстоятельствах смерти аббата Иоанна Скотта, но я не могу строить подозрения на твоих расплывчатых ощущениях. Вдруг это тебе всё пригрезилось во время длительного поста.

– Я слышал разговор, – сказал брат Тегван.

– Что за разговор? Когда?

– Несколько месяцев назад, между келарем братом Ансельмом и братом Улфертом, он единственный чужак среди наших, фриз из Австразии (17), был назначен в монастырь в тот же год, что и Иоанн Скотт. Я почти не сомневаюсь, что брат Улферт «circatores» (18).

– Если ты прав, он не слишком удачно выполнял свои обязанности, – заметил я.

– Или напротив, – туманно ответил брат Тегван. – Сначала меня смутило то, что брат Улферт зачастил в библиотеку, раньше за ним такого греха не водилось. Читал он всё время одну и ту же книгу «О граде Божьем» блаженного Августина. Когда ты его увидишь, поймёшь, почему я насторожился. Здоровенный фризский неотёсанный мужлан, странно, что грамотный, удивительно, как он монахом оказался, такому боевой топор сподручнее, чем кадило.

– Пути Господни неисповедимы, – жёстко сказал я. – Каждый по-разному приходит к пониманию бога. Напомню также, что волк обычно скрывается под личиной овечки. Следить за братьями во Христе исподтишка не слишком достойное занятие для почтенного монастырского библиотекаря, не находишь, брат Тегван?

– А что мне оставалось делать? – возразил он. – Я чувствовал, что с появлением этого брата Улферта готовится что-то нехорошее. И я не ошибся. Они разговаривали за дровяницей, она находится позади кухни, я растапливал свиной жир, чтобы смазывать пергаментные куски для большей упругости, до обеденной трапезы ещё было долго, братья полагали, что на кухне никого нет.

– Этого скота Скотта не остановить, – сказал брат Ансельм. – Я ведь притворяюсь его другом, он мне читает главы из своего сочинения «Перифюсеон». Бесовская сила водит его рукой, дорогой брат. Он рассыпает похвалы блаженному Августину, а на деле камня на камне не оставляет от учения великого Гиппонца (19). Бог, видите ли, прост, между Божественным Откровением и разумом нет противоречия. Чтобы приблизиться к заветным тайнам мироздания, не надо ничего, кроме насущного желания и острого ума. Но если всё так элементарно, получается, что церковь нужна только для глупцов.

– Соглашусь с тобой, дорогой брат, – произнёс брат Улферт. – Это ересь, заумная, книжная, но от того не менее опасная. Однако ты ведь знаешь о том почтении, какое имеет Эригена среди королей и у Его Святейшества. Я могу донести, но вряд ли моё скромное письмо возымеет должное действие. Многие полагают, что Иоанн Скотт находится в том возрасте, когда проблема разрешится сама по себе.

– К сожаленью, он не затворник, – сказал брат Ансельм. – Его слушают, его пустые мысли повторяют, этот простачок брат Тегван усердно пишет целыми днями в библиотеке. Что он пишет, может быть, копирует труды Эригены?

– Брат Тегван не так прост, как кажется на первый взгляд, – сказал брат Улферт. – Он похвалился мне, что мечтает написать хронику англо-саксонских королей.

– Этого только не хватало, – сказал брат Ансельм. – Чтобы имя Эригены осталось в веках. Я знаю, ты не зря назначен к нам, дорогой брат, донеси, куда следует, что ересь буйным цветом цветёт в тихом английском болоте.

– И всё, – разочарованно произнёс я. – Желание очернить никак нельзя назвать благонравным, но при чём здесь убийство?

– Я не знаю, – хмуро сказал брат Тегван. – Я знаю лишь, что когда уходил в Гластонбери, Иоанн Скотт был здоров и спокоен духом, а когда вернулся, он был мёртв.

– Скажи, пожалуйста, ты рассказал аббату о подслушанном разговоре?

– Нет, я побоялся, что он отругает меня. Он и сам хорошо понимал, в каком окружении пребывает. И жаловаться епископу ему формально было не на что. И бежать некуда.

– Ладно, спорить не буду, – сказал я. – Пойдём в аббатство, нас, наверняка, уже заметили, решат, что замышляем что-то недоброе. У вас, как я понимаю, это принято.

Ворота открыл высокий худой монах с многочисленными следами оспы на лице.

– Рад видеть визитатора Его Высокопреосвященства, – нарочито громко сказал он, как бы отвечая на вопросы собратьев о тех двух людях, что больше часа сидели на холме перед аббатством. «Не скрывает, что готовились», – подумал я.

– Ансельм, келарь монастырский. С возвращением в родную обитель, брат Тегван, – он небрежно кивнул в его сторону. – Дорога была спокойной?

– Бог миловал, – сказал я. – Происшествий не было.

– Слава Вседержителю. Вы вовремя пришли, как раз к обеденной трапезе. Вкусим, а после, полагаю, почтенному визитатору хотелось бы отдохнуть после долгой дороги. Мы подготовили гостевую келью, – лицо брата Ансельма излучало полную уверенность в себе. – Темнеет уже рано.

– Не буду нарушать ваш распорядок, – сказал я. – Ты прав, брат Ансельм, утро вечера мудренее.

Отобедав варёными пастернаками и «Karpie» (20), я с наслаждением закрылся в назначенной мне келье.

Признаться, за время пути из Оксфорда я устал от общества брата Тегвана. Как хорошо известно Его Высокопреосвященству, я не раз выполнял щекотливые поручения епископской кафедры и поэтому глаз на людские пороки у меня намётанный. Брат Тегван, вне всякого сомнения, человек нервный, мнительный, не способный обуздывать собственные фантазии, возможно, из-за того, что больше общается с книгами, нежели с людьми.

Однако не бывает дыма без огня, во всей риторике брата Тегвана сквозила интонация, с которой, пожалуй, в душе, а не разумом, был согласен и я. Не может быть так, чтобы такой великий учёный муж, как Иоанн Скотт Эригена, светоч божественной мудрости, как льстиво называли его при дворе короля франков, подаривший нам как бы новую Вульгату (21) – простой и понятный перевод «Небесной иерархии» святого Дионисия Ареопагита, умер вот так запросто, во сне, словно обычный пастух или королевский нотариус, без толпы неутешных учеников у смертного одра, без последнего напутственного слова потомкам, в тиши английского болота, как зло выразился брат Ансельм, если, конечно, принять на веру слова брата Тегвана. Было в такой неинтересной смерти нечто нелепое и даже оскорбительное для пытливого ума.