Сказки проклятого Города Тёмного. Том IV

Глава 3. Скородомье

Дорогу в Скородомье не чистили. Её проели. Колёсами телег, копытами тощих кляч, босыми ногами отчаявшихся. Она вилась меж покосившихся изб и чахлых ёлок, как гнойная рана на теле земли. Воздух здесь был другим. Не чистый морозный дух Москвы, а тяжёлый, спёртый — пахло болотной гнилью, гарью и чёрной человеческой нуждой.

Андрей шёл, и собачья голова у бедра жила. Она не просто болталась — она проводила его, лёгкими тычками указывая направление, будчуяя след. Тот жёлтый огонёк в глазницах плясал тусклым, но ненасытным пламенем. Он уже не пытался его игнорировать. Эта тварь была его компасом в аду, который ему предстояло навестить.

Избы Скородомья лепились друг к другу, словно испуганные овцы. Окна были забиты тряпьём, на скрипучих воротах — знаки. Не опричные собачьи головы, а иные: нацарапанные углём спирали, перекрещенные линии, схематичные деревья с корнями, уходящими в небо. Защита. Или приглашение.

Люди, мелькавшие в проулках, не шарахались от него. Они замирали. В их взглядах не было привычного животного страха перед опричником. Был другой ужас — глубокий, мистический, как будто они видели не человека в чёрной шубе, а предвестника чего-то неотвратимого. Старуха, выносившая помои, перекрестилась не на него, а от него, тыльной стороной ладони — старый знак от сглаза.

Кузня Торокана стояла на отшибе, у самого края слободы, где начиналось болото. Не низкая, уютная мастерская, а чёрный, приземистый зуб, вросший в землю. Труба не дымила. Тишина вокруг была не мирной, а выжженной, мёртвой. Даже воронье не садилось на покосившуюся крышу.

И тут Андрей почувствовал.

Не запах. Давление. Будто воздух вокруг кузни стал плотным, тягучим, как кисель. Собачья голова на поясе дёрнулась, повернувшись к двери всем своим высохшим оскалом. Жёлтый огонёк вспыхнул ярче, окрасив снег перед ним в болезненный, сернистый цвет.

Он толкнул дверь. Она поддалась с тихим стоном, будто давно не отворялась.

Жар ударил в лицо, сухой и мёртвый, не от раскалённого горна, а будто из глубины самой земли. Кузня была заставлена тенями. На наковальнях лежали странные, незаконченные формы — не мечи, не подковы. Что-то изогнутое, колючее, с шипами и крючьями. Металл был тёмным, пористым, будто его выковали не из железа, а из спрессованной ржавой земли.

В дальнем углу, у холодного горна, сидел человек.

Торокан. Но это был не богатырь-кузнец из сказок. Это был скелет, обтянутый кожей и копотью. Его длинные, костлявые руки лежали на коленях, пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто продолжая ковать впустую. Он смотрел на Андрея, и в его глазах горел тот же огонь, что и в глазницах собачьей головы — отражённый, не свой.

— Пришёл, — проскрипел кузнец. Голос был похож на звук пилы по ржавому железу. — Пёс царёв. Чуял, что придешь. Оно чуяло.

Андрей шагнул внутрь, чувствуя, как собачья голова на поясе вибрирует, издавая неслышный, но ощутимый костяной гул.

— Торокан. Тебя обвиняют в ереси. В колдовской ковке.

Кузнец издал звук, похожий на короткий, сухой лай.

— Ересь… Колдовство… — он медленно покачал головой. — Я искал силу. Чтобы защитить. От вас. От голода. От этой… тьмы. — Он махнул рукой в сторону своих творений. — Нашёл знаки. Старые. Которые тут, в земле, лежат. Они… откликнулись.

Он вдруг резко встал, и его тень, отброшенная тусклым светом из открытой двери, подернулась, зашевелилась не в такт движению. Стала гуще, обрела лишние, щупальцевидные отростки.

— Они голодные, — прошептал Торокан, и в его шёпоте слышалось уже множество голосов. — Древние. Им нужна… плоть. Дыхание. Страх. Я давал им… металл. Форму. Но мало… Мало!

В этот момент собачья голова на поясе Андрея взвыла.

Не метафорически. Из высохшей глотки вырвался настоящий, низкий, многослойный вой, от которого задрожали стены и с полок посыпались железные обрезки. Жёлтый огонёк вспыхнул ослепительно.

Тень Торокана отделилась от него.

Она поползла по земляному полу, густая, как смола, принимая форму чего-то низкого, многоногого, утыканного тенями-шипами. Из неё исходил запах — горький, как полынь, и сладкий, как разложение.

— Вот он! Пёс на цепи! — закричал прошипел завыл Торокан, и его собственное тело начало оседать, как пустой мешок. Жизнь, сила, само его нутро утекало в эту тень. — Давай! Дай ему! Он сытый, твой пёс! Он из той же грязи!

Тварь из тени рванулась вперёд. Не на Андрея. На собачью голову.

Инстинкт опричника сработал быстрее мысли. Чёрная сабля была в его руке, и он рубанул по надвигающейся тени.

Лезвие прошло сквозь неё, не встретив сопротивления, но тень взревела — оглушительным, лишённым источника звуком, от которого в ушах лопнуло что-то теплое и липкое. В месте удара тень вспыхнула коротким зелёным пламенем и отхлынула.

Собачья голова на поясе рвалась с ремня, пытаясь кинуться навстречу. Её вой стал невыносимым, в нём слышались ярость, голод и… узнавание.

Андрей, оглушённый, с кровью в ушах, увидел, как тело Торокана окончательно падает на пол, а вся тьма в кузне начинает стягиваться к той самой тени, питая её, делая плотнее, реальнее. На земле, вокруг наковальни, засветились те самые знаки — проступили сквозь грязь кроваво-красным, тёплым свечением.

Он понял. Он не может убить это саблей. Кузнец был лишь рупором, дверью. Дверь теперь открыта. И закрыть её можно только одним способом.

С диким рыком, в котором смешались его собственный голос и хрип тысячи глоток, он сорвал с пояса собачью голову и швырнул её прямо в центр светящихся знаков, в эпицентр сгущающейся тени.

Произошла молчаливая вспышка.

Не света, а обратной тьмы. Словно пространство сам на миг схлопнулось. Собачья голова, ударившись о землю, раскололась пополам. Но не вдребезги. Из разлома хлынул не свет, а абсолютная чернота и тот же жёлтый огонь, смешавшись в вихрь.

Тень завизжала. Её форма поплыла, закрутилась, стала всасываться в этот чёрно-жёлтый вихрь. Знаки на полу погасли один за другим, с шипением, будто раскалённое железо опускали в воду.

Через мгновение всё стихло.

В кузне пахло озоном и пеплом. На полу лежали две половинки черепа собаки, почерневшие и безжизненные. Рядом — иссохшее тело Торокана. Тени были обычными.

Андрей стоял, опираясь на саблю, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В ушах звенело. Он посмотрел на расколотый артефакт. Инструмент сломался, выполнив последнюю службу.

Но когда он повернулся, чтобы уйти, его взгляд упал на одну из наковален. Там, среди странных железных форм, лежал небольшой, только что начатый предмет. Маленький колокольчик. И на его боку был вычеканен крошечный, но отчётливый знак — та самая собачья голова.

Он поднял его. Металл был ледяным. Он сунул колокольчик в карман шубы, не думая, зачем. Потом, на пороге, оглянулся. В пустых глазницах расколотого черепа уже не было огня. Была только пустота. Но ему показалось, что на миг в той пустоте отразилось не его лицо, а что-то другое. Что-то древнее и ждущее.

Он вышел. За его спиной кузня Скородамья навеки замолчала. Но в кармане, на самом дне, ледяной колокольчик тихо звякнул один раз, отзываясь на шаг.

Глава 4. Отчёт

Слобода встретила его тем же гнилостным гулом, но теперь этот звук резал слух, как тупой нож. В ушах всё ещё стоял тот немой вой из кузни, смешанный с тихим звоном. Звоном из кармана. Ледяной колокольчик звякал при каждом шаге, отдаваясь леденящей вибрацией в бедре. Он шёл, не чувствуя ног, проваливаясь в грязь по колено. На поясе, где раньше болталась собачья голова, теперь болтались лишь два обрывка сыромятного ремня. Пустота на этом месте весила больше, чем любой трофей.

Его заметили сразу.

Опричники, возвращавшиеся с «промысла» с обледеневшими бородами и пустыми глазами, замедляли шаг. Их взгляды — не любопытные, а оценочные, звериные — скользили по его закопчённой шубе, задерживались на пустом поясе. Потом поднимались к его лицу. И в этих взглядах читалось не сочувствие, а настороженность. Как стая чует, что один из её членов вернулся пахнущим чужим дымом и собственной кровью.

Казарма показалась ему не берлогой, а клеткой. Он запер дверь на засов, прислонился к ней спиной и впервые за долгое время позволил себе дрожать. Не от страха. От перегруза. Картины вспыхивали в мозгу: пляшущая тень, расколотый череп, пустые глаза Торокана. Он сгребал с полки деревянный ковш с водой и жадно пил, но вода была тёплой, затхлой, не смывала со рта привкус меди и пепла.

Из кармана он вынул колокольчик. В тусклом свете лучины он был невзрачным — маленький, из тёмного, почти чёрного металла, покрытый тонкой паутиной не то трещин, не то вытравленных узоров. Знак собачьей головы на нём был размером с ноготь, но выполнен с пугающей точностью. Он прикоснулся к нему пальцем.

Дзынь.

Звук был крошечным, чистым, пронзительным. И от него по спине пробежали мурашки, но не от холода. От узнавания. Будто что-то в самых тёмных углах его сознания откликнулось на этот звон. Он резко сунул колокольчик обратно в карпа и замотал его тряпкой. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной.

Его вызвали к Малютке до рассвета.

В приказной избе пахло по-прежнему — воск, кожа, лекарственная горечь. Но сегодня в воздухе висело ещё что-то. Напряжение. Малюта сидел за столом, перед ним лежал развернутый свиток, но он не читал. Он ждал.

— Ну? — спросил он, не глядя. Одно слово, в котором поместился весь допрос.

Андрей стал докладывать. Сухо, по-солдатски: прибыл, обнаружил кузнеца в состоянии умопомешательства, признаки ереси в виде странных кованых форм и знаков. Столкнулся с «проявлением нечистой силы, вызванной, предположительно, ритуалами подсудимого».

Он умолчал о деталях. О том, как тень отделилась. О том, как воющая голова на его поясе стала частью битвы. Он говорил просто: «сущность была уничтожена, кузнец мёртв, очаг скверны ликвидирован». И последняя, самая тяжёлая часть: «в ходе ликвидации опознавательный знак, собачья голова, был… утрачен. Разрушен сущностью».

Он замолчал, готовясь к гневу, к подозрениям в слабости или, что хуже, в потере контроля над вверенным «инструментом».

Малюта медленно поднял на него взгляд. Его каменные глаза изучали Андрея, скользили по пустому поясу, возвращались к лицу. В них не было ни гнева, ни разочарования.

— Утрачен, — повторил Малюта без интонации. Потом откинулся на спинку кресла. — Жаль. Твой был… чуткий. Из раннего выводка. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть. — «Уничтожен сущностью»… Интересно. Обычно они просто гаснут, если хозяин слаб. Твой — сражался.

Андрей почувствовал, как холодеет внутри. Он знал, что головы как-то связаны с их носителями, но «выводок»? «Чуткий»?

— Нет худа без добра, — продолжил Малюта, и в его голосе прокралась тонкая, как лезвие бритвы, нить любопытства. — Ты увидел. Понюхал. Остался жив. И даже… что-то принёс с собой.

Сердце Андрея упало в пятки. Как?

— Я… не понимаю, — пробормотал он.

— Не притворяйся, Андрей, — тихо сказал Малюта. Его взгляд стал острым, цепким. — Лютый шёл за тобой издалека. По приказу. Доложил, что из кузни доносился «странный гул, а после — чистая тишина». И что ты вышел… и у тебя в кармане что-то звенело.

Андрей стоял, сжав кулаки. Предательство и слежка жгли горло кислотой. Лютый. Падаль собачья.

— Показывай, — приказал Малюта. Не повышая голоса. Но в этой тишине приказ прозвучал громче крика.

Медленно, будто вынимая из себя осколок, Андрей достал из кармана тряпицу, развернул её и положил на край стола чёрный колокольчик.

Малюта не стал брать его в руки. Наклонился, всматриваясь. Узкие зрачки сузились ещё больше, уловив крошечный знак.

— Любопытно, — прошептал он. — Он не просто копал знаки в земле. Он… впечатывал их в металл. Давал им голос. — Он поднял глаза на Андрея. — Это не ересь. Это… алхимия. Древнее ремесло. Опаснее любой молитвы сатане.

— Что с ним делать? — хрипло спросил Андрей.

— Сохранить, — немедленно ответил Малюта. — Это теперь твой новый знак. Твой… маяк. — В его глазах мелькнул тот же расчётливый интерес. — Голова чуяла следы. А этот… он может позвать. Или предупредить. Ты почувствовал?

Андрей кивнул, не в силах лгать. Да, почувствовал.

— Хорошо, — Малюта снова откинулся, сигнализируя, что аудиенция окончена. — Отдыхай. Завтра будет новое задание. Без Лютого. Один. — Он снова посмотрел на колокольчик, и в уголке его рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — И береги свой новый колокольчик, Андрей. Таких… у нас больше нет.

Выйдя на воздух, Андрей почувствовал, как его прошибляет холодный пот. Его не наказали. Его повысили. Сделали ещё более особенным, ещё более одиноким. С новым, непонятным артефактом, о котором теперь знает Малюта. И с врагом в лице Лютого, который явно воспринял его как угрозу.

Он шёл по слободе, и теперь взгляды, бросаемые ему в спину, были ещё тяжелее. Словно все уже знали, что его старый «пёс» мёртв, а новый — не такой, как у всех.

Дойдя до своей берлоги, он запер дверь, прислонил к ней ухо. Тишина. Потом, из глубины кармана, сквозь тряпку, донёсся едва слышный, словно издалека:

Дзы…нь…

На этот раз в звуке было что-то предостерегающее. Он резко развернул тряпку. Колокольчик лежал смирно. Но на стене напротив, в луче лунного света, падающего из бойницы, плясала тень. Не его тень. Маленькая, искажённая, с очертаниями, напоминающими то ли щенка, то ли паука. И она двигалась не в такт его дыханию.

Она двигалась сама по себе, тихо покачиваясь в такт несуществующему ветру. Ждущая. Наблюдающая.

Глава 5. Маяк

Приказ пришёл на третий день, через мальчишку-прислужника, чьи глаза избегали встречи с его взглядом. Клочок грубой бумаги, два слова, выведенные острым почерком Малюты: «Кривой переулок. Ночь.»

Ни объяснений, ни контекста. Только адрес в самой глубине Посада, куда даже опричники заглядывали с оглядкой. Андрей понял — это проверка. Проверка нового инструмента.

Колокольчик в кармане, обёрнутый в кожу, был молчалив и холоден. Но его присутствие чувствовалось, как лёгкий груз на душе. Перед выходом Андрей снова развернул его, положил на ладонь. Знак собачьей головы казался ещё глубже, будто вдавленным в металл чьей-то нечеловеческой силой. Он не звонил. Он ждал.

Кривой переулок был не переулком, а щелью — тёмным провалом между двумя облупленными стенами, заваленным хламом и нечистотами. Здесь не было фонарей, только бледный свет луны, скупой и неверный. Воздух был густой, спёртый, пахнущий затхлой водой и чем-то сладковато-кислым, как прокисшая брага.

Андрей остановился у входа, ощущая, как колокольчик в кармане дёргается. Не звоном. Едва заметной вибрацией, будто крошечный колокольный язык бьётся о края в панике. Он замер, вглядываясь в темноту. Ничего. Только пляшущие тени от облаков.

Он сделал шаг вперёд.

И тогда из глубины кармана прорвался звук. Не громкий, но невыносимо ясный в гробовой тишине переулка.

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!

Три отрывистых, тревожных, почти истеричных звона. Ледяная волна пробежала по спине. Опасность. Не впереди. Здесь. Сейчас.

Он рванулся к стене, прижимаясь к холодному камню, левая рука — на эфесе сабли, правая зажимает карман, пытаясь заглушить звук. Колокольчик бился под тканью, как пойманная птица.

Из темноты перед ним, из кучи мусора, поднялась фигура. Медленно, с неестественным, костлявым скрипом. Это не был нищий и не пьяница. Фигура была слишком высокой, слишком тонкой, будто её вытянули за конечности. Одежда висела лохмотьями. Андрей не видел лица, но чувствовал на себе её взгляд — тяжелый, липкий, полный немого вопроса.

— Тихо… — прошептал он сквозь зубы, сжимая карман.

Но колокольчик не умолкал. Теперь его звон стал монотонным, настойчивым, как погребальный колокол. Дзынь… дзынь… дзынь…

Фигура сделала шаг. Её движение было плавным, скользящим, беззвучным. Лунный свет упал на её руки — длинные, с неестественно большими суставами, пальцы заканчивались не ногтями, а чем-то тёмным и острым, крючками из чёрного хитина.

Не человек. Не тень из кузни. Нечто другое. Но колокольчик реагировал на него панически.

Существо издало звук — тихое, мокрое чмоканье, будто что-то переворачивалось в его пустой глотке. Оно чуяло звон. Звон его приманил.

Андрей понял всё сразу. Ловушка. Не от Малюты. От кого-то, кто знал, что у него есть эта штука. Кто-то подсунул Малюте информацию про «аномалию» в Кривом переулке. И теперь сюда выпустили приманку — его самого с его новым, кричащим артефактом. И подсадили охотника.

Существо рванулось вперёред с неожиданной, взрывной скоростью. Андрей выхватил саблю. Чёрная сталь, привыкшая к крови, в этот раз взвыла в его руке — тонким, высоким звуком, почти в унисон с колокольчиком. Он отшатнулся, пропуская скользящий удар когтистой лапы, которая счистила со стены пласт штукатурки.

Он не мог сражаться здесь, в узкой щели. Нужно было на открытое пространство. Он отскочил назад, к выходу из переулка, непрерывно звонящий колокольчик болтался у бедра, выдавая каждое его движение.

Существо преследовало его, двигаясь рывками, как насекомое. Его тень, отбрасываемая луной, была длинной, изломанной, не совпадающей с формой тела.

Вырвавшись из переулка на пустынную площадь у старого колодца, Андрей развернулся, приняв боевую стойку. Существо выплыло из темноты, остановилось, его безликая голова слегка склонилась набок, изучая.

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ! — колокольчик забился в истерике.

И в этот момент Андрей увидел его. На крыше одноэтажной каменной кладовой, в тени. Невысокую, крепкую фигуру в опричной шубе, с капюшоном, но без собачьей головы на поясе. Фигура просто стояла и наблюдала. В её руке что-то блеснуло — металлическое, похожее на арбалет, но изогнутое, уродливое.

Лютый.

Ярость, чёрная и бездонная, поднялась в Андрее выше страха. Он. Он натравил эту тварь. Хотел убрать конкурента, добыв заодно и колокольчик.

Существо, отвлеченное его взглядом, снова ринулось в атаку. Андрей парировал удар, чёрная сталь сабли встретилась с хитиновым когтем, и раздался звук, будто рубят сухое дерево. Коготь треснул, но не сломался. Существо отпрыгнуло, издав шипящий звук боли.

На крыше Лютый поднял своё оружие. Не на тварь. На него.

Инстинкт и ярость слились воедино. Андрей не стал уворачиваться. Он рванулся навстречу существу, в последний миг перед столкновением пригнувшись и сделав подсечку. Существо, не ожидавшее такого, пошатнулось, его тело на мгновение закрыло Андрея от стрелка на крыше.

Раздался тупой, хлюпающий звук. Что-то вонзилось в спину существа сзади. Не стрела, а какой-то толстый, короткий дротик. Существо взвыло — на этот раз по-настоящему, голосом полным боли и ярости. Оно затряслось, его формы поплыли, стали неестественно пульсировать.

Андрей не стал ждать. Он вскочил, развернулся и бросился бежать не прочь от площади, а к узкому проходу между кладовыми, ведущему в лабиринт задворков. Он слышал за спиной хриплые вопли твари и гневный, приглушённый крик Лютого.

Он бежал, не разбирая дороги, глуша рукой безумный звон в кармане. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Его хотели убить свои же. И использовали для этого какую-то тварь, которую, видимо, тоже выманили или создали теми же «алхимическими» методами.

Только в глубине заброшенного сада, завалившись за полуразрушенную печь, он позволил себе остановиться. Дыхание рвало горло. Он вытащил колокольчик. Тот наконец затих, лишь изредка вздрагивая, как в лихорадке. В лунном свете на металле проступила тонкая сетка трещин, расходящаяся от знака собачьей головы. Артефакт был повреждён. Напряжён. На грани.

Он посмотрел в темноту, откуда прибежал. Войны с нечистью было мало. Теперь началась война внутри стаи. И у него на руках был только треснувший, ненадёжный «маяк», который сначала привёл охотника к нему, а потом едва не добил его собственной истерикой.

Андрей сунул колокольчик обратно, ощущая холод металла сквозь кожу. Он знал, что Лютый не отступит. Что Малюта, если узнает, лишь пожмёт плечами — в его глазах это был просто естественный отбор среди его инструментов.

Но теперь он знал и другое: его новая «собака» — этот колокольчик — чует не только древнюю нечисть. Она чует предательство. И, возможно, она чует и саму Опричнину.

Его путь вёл не просто к выполнению приказов. Он вёл к расследованию. Кто такие эти «алхимики»? Кто и зачем создаёт этих тварей? И как глубоко это всё проникло в саму систему, которой он служит?

Ветер донёс с площади отдалённый, затихающий вой. Тварь добивали. Или она добивала кого-то сама.

Андрей поднялся и растворился в ночи, оставив за спиной и вой, и войну. У него теперь была своя. Тихая. И смертельная.

Глава 6. Архивариус

Три дня он не выходил из берлоги. Три дня колокольчик лежал на грубой лавке, завернутый в кожу, и молчал. Трещины на его боку не росли, но и не исчезали, словно шрамы. Андрей чистил саблю, ел вяленое мясо и слушал. Слушал гул слободы, крики на плацу, скрип полозьев. Ждал, что дверь выбьют — то ли люди Малюты с вопросами о провале в Кривом переулке, то ли Лютый, чтобы добить начатое.

Но дверь оставалась запертой. Система, видимо, переваривала инцидент по-своему. Лютый, должно быть, доложил свою версию: «столкнулся с аномалией, пытался ликвидировать, опричник Андрей помешал, аномалия скрылась». Такая ложь была удобна всем: Малюту получал данные о новой угрозе, Лютый сохранял лицо, а Андрей оставался козлом отпущения, на которого можно списать неудачу. Жив, и то хорошо.

На четвертый день колокольчик позвонил. Один раз. Коротко, сухо, будто кашель. Звук был не тревожным, а указательным. Андрей почувствовал легкий, едва уловимый тремор в пальцах, державших его. Не страх. Направление.

Он вышел в сумерках, завернув лицо в высокий воротник шубы, без опричных знаков. Пустой пояс под полой был его новой униформой. Он шёл, не направляясь куда-то специально, но ноги сами несли его в сторону Государева двора, вернее, к его задворкам — к длинному, низкому амбару с железной дверью. Царский архив. Вернее, его задняя, неухоженная часть, куда свозили всякий хлам: старые летописи, испорченные иконы, конфискованные у еретиков книги, которые жгли не сразу, а «для изучения».