Сказки проклятого Города Тёмного. Том IV

Последний смех Лонана

«Говорят, память умирает первой. Врут. Первым умирает смех. А я намерен смеяться последним — даже если для этого придётся стать историей.»

— Лонан, последний лепрекон Дублина

Глава 1. Тот, кого не видят

Дождь в Дублине — не вода, а состояние души. Он не льет, не хлещет, а висит. Мелкая, холодная взвесь, стирающая границы между камнем и небом, между прошлым и настоящим. Именно в такую погоду невидимость давалась Лонану легче всего.

Он сидел на ограде заброшенной церкви Святого Кевина, свесив ноги в поношенных, но добротных ботинках. Его черная шляпа, намокшая, отливала как воронье крыло, надежно укрывая яркую копну рыжих волос — последний огонек в этом сером мире. Грубая, будто вырезанная из старого дуба кожа лица не морщилась от сырости; он к ней привык. Привык ко многому за свои... сколько ему было? Лучше не думать. Думать — значит вспоминать, а вспоминать — значит чувствовать ту самую тяжесть под левой реберной костью. Тоску по тому, чего уже нет.

Перед ним кипел туристический маршрут. Группы в одинаковых плащах-дождевиках, похожих на беспокойных разноцветных духов, слушали гидов.

«...а здесь, по легенде, лепрекон по имени Ларад оставил свой горшочек...»

Лонан фыркнул. Горшочек. Всегда горшочек. Никто не помнил, что Ларад был великолепным сапожником и заколдовал свои туфли так, что они сами танцевали джигу. Но эту историю не продать на магнитике.

Он почувствовал знакомое щемящее чувство — желание пошалить, напомнить о себе. Хоть кому-то. Шепнул на древнем языке, который звучал как шелест сухих листьев, в сторону жирного голубя, деловито клевавшего крошки:

«Превратись в камень, глупая птица, всего на миг сердечный...»

Магия вышла хриплой, споткнувшейся. Голубь не превратился в статую. Он лишь резко дернул головой, замер, и его перья на секунду приобрели серый, гранитный оттенок, а глазки стали стеклянно-пустыми. Потом птица отчаянно захлопала крыльями и с громким, обвиняющим воркованием умчалась в серую высь.

«Эх, — прошептал Лонан, разглядывая свои морщинистые ладони. Они сегодня казались чуть более прозрачными на краях. — И эта шутка с треском провалилась».

Он собирался раствориться в тени церковной арки, как вдруг его взгляд, скользящий по толпе, наткнулся. Наткнулся и зацепился.

Девочка. Стояла в стороне от группы, прислонившись к мокрой стене. Наушники, капюшон, черные одежды, сливающиеся с камнем. Но не это. Она не пялилась на телефон. Она смотрела прямо перед собой. А ее взгляд... ее взгляд был сфокусирован. Не рассеянно скользил по пространству, где он сидел. Нет. Он был устремлен на него. Прямо на его заостренное ухо, выглядывающее из-под шляпы, на его черную куртку, на его несоответствующую реальности сущность.

В груди Лонана что-то ёкнуло. Не страх. Нечто острое, забытое. Узнавание.

«Не может быть, — пробормотал он. — Сплошное наваждение. От сырости глаза стареют».

Чтобы проверить, он медленно, с преувеличенной театральностью, поднес руку к кончику носа и скорчил самую нелепую гримасу, на которую был способен: скосил глаза к переносице, вытянул губы трубочкой и пошевелил ушами. Гримасу, от которой сто лет назад хохотали фейри в лунных полянах.

Девость не засмеялась. Не отвела взгляд. Ее брови под капюшоном слегка поползли вверх. В ее взгляде читалось не изумление, а… усталое раздражение. И понимание. Как будто она видела не лепрекона, а очередную проблему в и без того сложный день.

Это было слишком. Впервые за столетия Лонан почувствовал неловкость. Жар прилившей к щекам крови (да, у него она еще была!) проступил сквозь грубую кожу.

«Ну нет, — проворчал он. — Такой спектакль не для моего репертуара».

Он спрыгнул с ограды, не издав ни звука, хотя камень под ним должен был скрипнуть. Малейшее колыхание воздуха — и он шагнул в глубокую тень арочного проема. Не телепортировался — эта мощь давно покинула его. Просто стал частью тени, неподвижным, дышащим раз в минуту пятном темноты.

Он наблюдал.

Девочка нахмурилась. Ее глаза просканировали то место, где он только что сидел, затем медленно переползли на арку. Она сняла один наушник. Прислушалась. Не к шуму дождя или толпы — а к тишине внутри шума. Потом, с обреченным вздохом, натянула капюшон глубже и пошла прочь, растворившись в потоке людей.

Лонан вышел из тени. Дождевая взвесь снова осела на его шляпу.

Сердце (то самое, под ребром) стучало странно, учащенно. Это был не страх.

Это был звонок. Тихий, далекий, но ясный. Звонок, который будил спящую внутри боль.

Кто она? Как она?

Он потрогал полями шляпы, почувствовав под подкладкой твердый, знакомый контур старой кожаной карты. Карты, на которой не осталось ни одного яркого, пульсирующего места силы. Только бледные, угасающие точки.

И вдруг, на краю его восприятия, едва уловимо, дрогнула одна из этих точек. Та, что была обозначена как «Сердце города. Перекресток старых дорог». Она не вспыхнула. Она… померкла еще сильнее, будто ее накрыла чернильная клякса.

Лонан вздрогнул. Он знал этот холодный привкус в воздухе. Это был не просто душевный холод. Это был вкус Серости. Той самой, что пожирала последние краски его мира.

«Интересно, — прошептал он в мокрый воздух, и в его голосе впервые за многие годы прозвучала не театральная, а настоящая, живая тревога. — Неужели шутка, наконец, поворачивается ко мне лицом? Или это просто начало конца?»

Он поправил шляпу, в последний раз окинул взглядом улицу, где исчезла девочка, и шагнул вперед. Не в тень, а в серую пелену дождя, навстречу первому за долгое время лучу настоящего, нелукавого любопытства.

А на мокром камне ограды, где он сидел, осталось два едва заметных, быстро исчезающих отпечатка от маленьких, аккуратных ботинок. И ни один человек, проходя мимо, не обратил бы на них внимания.

Глава 2. Тень под кроватью

Лонан не искал ее специально. Он бродил по городу, как тень, следуя за подрагивающим кончиком своего внутреннего компаса. Точка на карте под шляпой, та самая, что померкла, вела его в район старых георгианских домов, ныне поделенных на квартиры. Здесь пахло сыростью, старой краской и тихим отчаянием. Совсем не то место, где стоит искать магию. Разве что магию выживания.

Его привел сюда запах. Не физический, а тот, что чувствовался лишь краем души. Запах страха, смешанного с недетским холодом. Запах Серости, прицепившейся к чему-то живому. Он стоял у подножия кирпичного дома, вглядываясь в темные окна, когда услышал шаги.

Быстрые, резкие. Он узнал походку еще до того, как увидел фигуру. Девость. Мэйв. Она шла из магазина с пластиковым пакетом в одной руке, в другой сжимая ключи, как кастет. Лицо было бледным, глаза — огромными от недосыпа и напряжения. Она не замечала его, погруженная в свои мысли, и чуть было не прошла мимо.

Лонан откашлялся. Негромко, но достаточно, чтобы звук не потерялся в шуме города.

Мэйв замерла. Медленно повернула голову. Увидела его, стоящего в глубокой нише у парадной двери, и ее лицо не выразило ни удивления, ни страха. Только глухую, беспросветную усталость.

«Ты, — сказала она плоским голосом. — Призрак. Гоблин. Что ты такое?»

«Разочарование для коллекционера сувениров, — ответил Лонан, снимая шляпу в легком, театральном поклоне. Рыжие волосы вспыхнули тусклым медным светом в сером воздухе. — Лонан, к твоим услугам. И, судя по твоему виду, услуги тебе отчаянно нужны.»

Она сжала губы. «Отвали. У меня нет времени на… на костюмированные шоу.»

Она сделала шаг к двери, но Лонан не двигался с места. Его голос потерял оттенок шутовства, став тихим и серьезным.

«Она перестала смеяться, да? Твоя сестра. А вчера… вчера она заговорила на языке, которого не учила. Стихи, скорее всего. Старые. Печальные.»

Ключи выпали из руки Мэйв с глухим лязгом. Она стояла, не дыша, глядя на него широко раскрытыми глазами. В них плескалась паника, гнев и — самое главное — безумная, хватательная надежда.

«Ты… как ты…»

«Я вижу, детка. Вижу то, что ест тишину. И сейчас от твоего дома пахнет именно этим. Пахнет так, что у меня в глазах темнеет.» Он снова надел шляпу, как будто готовясь к бою. «Можно войти? Или ты предпочитаешь, чтобы я помогал, стоя здесь, под дождем, и пугая соседей?»

Мэйв, все еще дрожа, подобрала ключи. Ее пальцы плохо слушались. Она молча кивнула, повернулась к двере и, после нескольких неудачных попыток, открыла ее.

Квартира была маленькой, уставленной дешевой мебелью, но чистой. Пахло чаем и печеньем — попыткой создать уют, которая не удалась. Уют здесь съедало что-то другое. Воздух был тяжелым, густым, будто перед грозой, только без озона. Здесь пахло старым.

«Мама на двух работах, — коротко бросила Мэйв, бросая пакет на кухонный стол. — Она… она не верит. Говорит, у Эйлин депрессия. Что это возрастное. Назначает ей таблетки, которые не помогают.»

«А ты веришь?» — спросил Лонан, медленно осматриваясь. Его взгляд задержался на двери в конце узкого коридора. Оттуда и лился тот самый холод.

«Я верю тому, что вижу, — хрипло сказала Мэйв. — А я вижу… вижу слишком много. Всегда видела. Вот и тебя увидела. И теперь не знаю, радоваться этому или плакать.»

Она повела его к той двери. Открыла ее без стука.

Комната была комнатой девочки лет десяти. Постеры с мультяшными героями, розовое покрывало, плюшевые игрушки на полке. И все это было будто приглушено, покрыто слоем пыльной вуали. В кресле у окна сидела девочка, Эйлин. Она смотрела в стекло, но взгляд ее был пустым и направленным куда-то внутрь себя. В руках она сжимала старую тряпичную куклу. На щеках у нее не было слез. Не было вообще ничего.

«Эйлин, — мягко позвала Мэйв. — К нам гость.»

Девочка медленно повернула голову. Ее глаза, такого же зеленого оттенка, как у сестры, скользнули по Лонану. И в них не было ни страха, ни удивления. Только легкое, отстраненное любопытство, как к новой мебели.

«Привет, старичок, — тихо сказала Эйлин. Голос у нее был тонким, безжизненным. — Ты пришел за мной?»

Лонан сжал кулаки внутри карманов куртки. Он шагнул ближе, опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его добрые, морщинистые глаза внимательно изучали ее лицо.

«Нет, крошка. Я пришел погостить. Мне сказали, у тебя интересные игрушки.»

«Игрушки скучные, — прошептала Эйлин. — Они молчат. А Она шепчет. Все время шепчет.»

«Кто Она?» — спросил Лонан, и его голос стал тише шелеста падающей пыли.

Эйлин подняла руку и ткнула пальцем в пространство под своей кроватью. Там царила обычная, густая темнота. Ничего особенного. Но Лонан почувствовал. Холодный, липкий поток, вытекающий оттуда. Он не был похож на призрака или демона. Это было просто… отсутствие. Отсутствие света, звука, тепла, мысли. Голодная пустота.

«Она говорит, что там, где Она живет, тихо. Очень тихо. И Она хочет, чтобы здесь тоже стало тихо. Чтобы я помолчала. Навсегда.»

Мэйв, стоявшая в дверях, подавила рыдание, прижав ладонь ко рту.

Лонан не отводил взгляда от темноты под кроватью. Он видел теперь форму этой «Тихой Тени». Она была как черная дыра в ткани реальности, медленно растущая.

«Она говорит тебе стихи?» — спросил он.

Эйлин кивнула. И вдруг ее губы, бледные и сухие, пошевелились. Зазвучал голос, но это был не ее голос. Он был старше, без пола, монотонный, словно капающая в пустой колодец вода:

«Я тот, кого забыли в поле под дождем,

Чье имя стерто, чей не зажжен костер.

Моя песня — тишина, мой удел — немой разлом,

И я заберу твой смех, чтобы стать чуть плотней,

сестренка…»

На последнем слове голос перешел на леденящий шепот, полный ненасытной тоски.

Мэйв вскрикнула. Лонан резко встал, заслонив собой девочку. Из-под полей его шляпы на мгновение брызнул яростный золотистый свет — последний огонек настоящей, не угасшей ярости. Шепот под кроватью затих, отполз, затаился.

«Все, — сказал Лонан, обернувшись к бледной как полотно Мэйв. Его лицо стало строгим, древним, как скалы Коннемары. — Шутки кончились. Это не болезнь. Это охота. И охота — на моей территории.»

Он посмотрел на Эйлин, которая снова уставилась в окно, будто ничего не произошло.

«Я помогу. Но тебе, — он ткнул пальцем в сторону Мэйв, — придется работать. Не как маг. Как свидетель. Как тот, кто помнит и видит. Согласна?»

Мэйв вытерла лицо, сжала кулаки. В ее глазах, полных слез, загорелся тот самый огонек — не магический, а человеческий. Яростный и решительный.

«Что нужно делать?»

Лонан снова потрогал полы шляпы.

«Сначала — найти то, что эта Тень забыла. Ее имя. А для этого нам нужна будет память. Не твоя и не моя. Память самого города. Нам нужно место, где стены еще помнят шепоты. Идем. У нас мало времени до заката.»

Он бросил последний взгляд на темное пространство под кроватью.

«Держись, крошка, — прошептал он Эйлин. — Мы идем за светом.»

И, взяв ошеломленную, но готовую на все Мэйв за локоть, он повел ее из комнаты, из квартиры, обратно в серый дождь — навстречу первому настоящему приключению за последние сто лет.

Глава 3. Чернильные воспоминания

Дождь не утихал, но теперь он казался союзником. Он скрывал их от чужих глаз, делал улицы похожими на размытую акварель. Мэйв шла рядом с Лонаном, стараясь не отставать от его быстрых, почти бесшумных шагов. Она не спрашивала, куда они идут. Ей хватало сил просто идти, сжимая в кармане ключи до боли в пальцах. В голове стоял гул: голос сестры, тот чужой, мёртвый голос.

«Ты уверен, что знаешь, что делаешь?» — наконец сорвалось у нее. Голос звучал хрипло.

«Уверен? Нет, — Лонан не обернулся. — Но я знаю, что не делать нельзя. Твоя сестра — как свеча на сквозняке. Пламя уже едва теплится. Сквозняк нужно перекрыть.»

«Перекрыть как?»

«Вернув Тени то, что она потеряла. Ее имя. Без имени она — просто чувство. Тоска. Забвение. С именем… с именем с ней можно поговорить.»

«Поговорить?» — Мэйв фыркнула. — «О чем говорить с… с этим?»

«О том, почему она не ушла туда, где ей место. Всегда есть причина. Или боль.»

Он свернул в узкий переулок, заваленный мусорными баками. В конце переулка стояло невзрачное кирпичное здание с вывеской, которую почти съела ржавчина: «*Типография «Голос Харта». 1898-1973*». Окна были забиты фанерой, дверь — заварена сваркой. Но одна дверь, боковая, для служебного входа, висела на одной петле, приоткрытая в черную щель.

«Здесь, — сказал Лонан, остановившись перед ней. — Место, где слова становились плотью. Ну, или бумагой. Бумага — отличная губка для памяти. Особенно старая.»

«Заброшенная типография? Это и есть твое «место силы»?» — в голосе Мэйв звучало разочарование.

«Сила бывает разная, детка. Не все сияет и греет. Некоторые силы… шепчут. Иди за мной. И постарайся ничего не трогать. Особенно тени, которые кажутся гуще, чем должны быть.»

Он ловко юркнул в щель. Мэйв, сделав глубокий вдох, последовала за ним.

Внутри пахло пылью, плесенью и чем-то едким — застывшей типографской краской. Слабое серое свечение пробивалось сквозь щели в фанере, выхватывая из темноты гигантские остовы печатных машин, похожие на скелеты доисторических зверей. Горы пожелтевшей бумаги. Но самое странное — тишина. Она была неполной. В ней, если прислушаться, звенело. Тихий, высокий гул, как от далекого трансформатора.

«Не смотри в глаза отражениям в стекле, — предупредил Лонан, ведя ее между станков. — Здесь много эхо. Отражения не всегда твои.»

Мэйв машинально посмотрела на черное стекло разбитого окна и увидела в нем не одну, а три своих фигуры, стоящие под разными углами. Она резко отвела взгляд, сердце заколотилось.

Лонан привел ее в дальний угол, к старому дубовому верстаку, на котором лежала стопка газет. Они выглядели свежими, будто их только что напечатали. Заголовки на них были размыты, нечитаемы.

«Они не помнят, о чем писали, — объяснил Лонан, проводя рукой над бумагой. Пальцы его оставляли на пыли светящиеся бороздки. — Но они помнят эмоции. Сенсацию. Радость. Горе. Страх. Нам нужен страх. Тот, что превратился в тишину.»

Он закрыл глаза, положил ладонь на верхний лист и начал шептать. Слова были на том же странном, щебечущем языке. Свет от его пальцев стал пульсировать.

И тогда комнату наполнили голоса.

Не громкие. Не рядом. Как будто из соседней комнаты, сквозь толстую стену. Обрывки фраз, вздохи, скрип полозьев пресса, чей-то сдавленный плач. Воздух стал леденеть. Мэйв обхватила себя руками.

«Что-то здесь не так, — прошептал Лонан, не открывая глаз. — Не тот страх. Это свежий страх. Человеческий.» Он открыл глаза, и они горели тревогой. «Кто-то был здесь недавно. И оставил после себя… дыру.»

Он резко обернулся, и взгляд его упал на темный проход, ведущий в подвал. Дверь в полу была приоткрыта. И из нее, как из открытого морозильника, тянуло тем самым, знакомым Мэйв холодом. Тем же, что и из-под кровати Эйлин. Только сильнее.

«Они здесь, — сказал Лонан тихо. — И они не просто охотятся. Они готовятся.»

Он двинулся к люку. Мэйв схватила его за рукав.

«Подожди! Что там? Кто «они»?»

«Те, кого ты назвала Безликими. Те, кто позволил Серости съесть себя дочиста. Они — живые инструменты. И они роют. Рытвины в реальности. Чтобы в Ночь Самайна все провалилось в тишину разом.»

Он осторожно спустился по скрипучей лестнице в подвал. Мэйв, стиснув зубы, поплелась за ним.

Подвал был затоплен на несколько сантиметров черной, маслянистой водой. И в центре его, в круге, очищенном от хлама, стояли три фигуры. Они были в рваной, немодной одежде. Не двигались. Не дышали. Просто стояли лицом друг к другу, образуя треугольник. Их лица были размыты, как на старом, испорченном фото. Ни глаз, ни рта, ни носов — только бледные, гладкие овалы.

«Безликие… — прошептала Мэйв, и ее голос эхом отозвался в сыром помещении.»

Один из них медленно, с скрипом несмазанной куклы, повернул свою «голову» в их сторону.

Лонан выступил вперед, заслонив Мэйв. Его рука сжалась в кулак.

«Уходите, — сказал он голосом, в котором не осталось ни капли лукавства. Это был голос старой силы, голос камня и корней. — Это место не для вас. Вы не найдете здесь того, что ищете.»

Безликий не ответил. Он просто поднял руку и указал пальцем — нет, не на Лонана. На Мэйв.

Из темноты за спинами Безликих выполз шепот. Тот самый, что слышала Эйлин. Но теперь он звучал отчетливее, собраннее:

«…девочка, которая видит… возьми ее зрение… добавь к тишине…»

Вода вокруг их ног забурлила. Из нее начали подниматься черные, как чернила, тени, принимая нечеткие, человекообразные формы. Тихой Тени становилось больше. Она питалась этим местом, этой заброшенной памятью.

«Мэйв, — быстро сказал Лонан, не отводя глаз от теней. — Там, на стене! Видишь старый наборный кассник? Ящики с буквами!»

Мэйв, дрожа, кивнула.

«Ищи имя! Не глазами — чувством! Какие буквы кажутся тебе самыми холодными? Самыми… забытыми? Шепчи их мне!»

Это было безумие. Но выбора не было. Мэйв оторвала взгляд от надвигающихся теней и уставилась на старый, ржавый шкаф с сотнями маленьких ящичков. Она пыталась не думать, просто чувствовать. И через секунду она увидела. Не глазами. Три ящичка, казалось, излучали морозный, тусклый свет среди общей серости. «К», «О», «Р».

«К… О… Р…» — прошептала она.

«Снова! Громче!» — крикнул Лонан. Одна из теней протянула к нему щупальце из тьмы. Он взмахнул рукой, и в воздухе вспыхнула золотистая искра, отбросив тень назад.

«КОР!» — почти закричала Мэйв.

Лонан вскинул голову. Его глаза расширились. Он понял.

«Не «Кор»! Корм! Пропущена «М»! Корм!»

Он повернулся к Тени, которая уже почти заполнила половину подвала, и его голос грянул, как удар колокола, заглушая шепот:

«КОРМАК!»

На воздухе повисла тишина. Настоящая, оглушительная.

Шепот прекратился.

Тени замерли, затем начали таять, как сажа в воде.

Безликие пошатнулись. Их размытые лица исказились что-то вроде муки, и они, не поворачиваясь, попятились в самую тьму подвала, растворившись в ней.

Холод отступил, сменившись сырой, но нейтральной прохладой заброшенного помещения.

Лонан тяжело дышал, опираясь о стену. Он выглядел потрепанным, постаревшим на десять лет за одну минуту.

«Кормак… — прошептал он. — Заблудившийся пастух. Потерял свое стадо, а потом и себя. Ищущий то, что забыл…»

Он посмотрел на Мэйв. Она стояла, обняв себя, вся в мурашках, но в ее глазах горело что-то новое. Не просто страх. Понимание.

«Ты… ты назвал его. И он ушел.»

«Не ушел. Отступил. Вспомнил на миг, кем был. Этого хватит, чтобы он отпустил твою сестру. На время.» Лонан выпрямился, поправил шляпу. Его лукавая ухмылка вернулась, но была слабой. «Ну что, ученица? Первый урок: у всего есть имя. И иногда этого достаточно, чтобы выиграть битву.»

Он посмотрел на люк, ведущий наверх, затем на темный угол, куда ушли Безликие.

«Но война… война только начинается. Они копают. И нам нужно узнать, где следующий тоннель. Идем. Нужно проверить сестру.»

И они выбрались из типографии, оставив позади шепчущие стены и черную воду, в которой теперь отражались лишь разбитые окна и пыль.

Глава 4. Оттепель и мороз

Возвращались они молча. Дождь превратился в мелкую, колючую крупу, которая звенела по жестяным крышам. Мэйв шла, уткнувшись взглядом в спину Лонана, в его черную куртку, на которой капли оставляли серебристые следы. В ушах все еще стоял гул из типографии, смешанный с эхом произнесенного имени: Кормак.

«Она… она поправится?» — наконец выдавила Мэйв, когда они подходили к ее дому. Голос звучал хрупко, как тонкий лед.

«Тень отпустила хватку. Но след останется. Как шрам от обморожения. Ей будет нужно тепло. Настоящее. Не от батареи. От смеха, от объятий, от глупых историй.»

Он остановился у парадной, нерешительно поправил шляпу. «Я… подожду здесь. Если войду, а там все еще будет эхо Серости… это может привлечь внимание.»

Мэйв кивнула, понимая больше, чем могла выразить словами. Она вбежала в подъезд, по лестнице, к своей двери. Руки дрожали, когда она вставляла ключ.

Тишина в квартире была уже другой. Не густой, удушающей, а просто… домашней, пустой. Она сбросила мокрую куртку и осторожно заглянула в комнату сестры.