Сказки проклятого города тёмного. ТомIII

Котёл чёрной лисы

«Трижды обойди свою боль, прежде чем посадить её в котёл.

Первый раз — чтобы измерить.

Второй — чтобы проклясть.

Третий — чтобы понять, что варить ты будешь лишь пепел от собственных рук.»

Глава 1. Лист болотный

Дождь здесь не шёл. Он просачивался. Медленно, упрямо, как гной из нарыва на теле мира. Воздух в Гнилом Урочище был густым и сладковатым, с привкусом разложения и металла — будто кто-то забыл здесь мешок с прокисшими ягодами и ржавыми гвоздями.

Лира стояла по колено в чёрной, маслянистой жиже, которая не была ни водой, ни землёй. Она была могилой всего, что тонуло здесь веками. Её рыжие волосы, обычно похожие на схваченный ветром огонь, висели тяжёлыми, влажными прядями. Высокая шляпа с клыками отбрасывала на её бледное лицо глубокую тень, скрывая всё, кроме сжатых губ да золотисто-зелёного блеска глаз, высматривающих цель.

Цель была проста: болотный лист. Не первый попавшийся, а особый — тот, что вырастает на третий день после утопления невинной души. Его жилки должны были быть прочерчены багровым, как лопнувшие капилляры в глазах утопленника.

— Мрак, — её голос прозвучал хрипло, нарушая давящую тишину болота. — Где он, сука?

Из тени, отбрасываемой мёртвым, облезлым ольхой, выступила тьма. Нет, не тьма — Мрак. Его чёрная шерсть сливалась с гниющим мхом, только рыжеватый подпал на брюхе слабо тлел, как уголёк под пеплом. Он сел на корточки, его лисья морда с вертикальными зрачками была неподвижна. Длинный хвост с пепельными кольцами лениво хлестнул по воде, не издав ни звука.

Потом он медленно повернул голову. Его янтарные глаза остановились на небольшой прогалине между коряг, где на поверхности чёрной плёнки болота лежало что-то, напоминающее тело. Не тело человека. Тело самой топи — вздувшееся, покрытое плесенью и тиной.

Лира двинулась, вода с неприятным чавканьем расступалась перед её высокими сапогами. Холод проникал сквозь кожу, через мышцы, прямиком в кости. Но внутри у неё горело. Маленькое, тлеющее пламя злобы. Невинная душа. Где он, этот ебучий лист, взял свою невинность? Скорее всего, у какой-нибудь девицы, что пошла за любимым в трясину и нашла там вместо него холодные руки топи.

Она наклонилась над тем местом. И увидела его. Лист, тёмно-зелёный, почти чёрный, размером с её ладонь. Жилки на нём действительно были багровыми. И они пульсировали. Слабо, едва заметно, в такт какому-то замедленному, утробному ритму болота.

— Вот ты где, ублюдок, — прошептала Лира, и на её губах появилась улыбка, лишённая всякой теплоты.

Она не стала рвать его голой рукой. Из складок её разрезной юбки она достала маленький серп с рукоятью из жёлтой кости. Кость предателя, как она её называла. Подходящий инструмент.

В этот момент болото вздохнуло.

Пузырь гнилого газа лопнул у неё прямо под ногой. Из глубины, медленно, неотвратимо, начало подниматься нечто. Бледное, расплывчатое, состоящее из тины, ила и... воспоминаний. Оно не имело чёткой формы, только подобие рук и пустые впадины там, где должны были быть глаза. Но Лира знала — это страж. Дух того самого утопленника, чья «невинность» и породила этот лист. И теперь, когда его покой тревожили, он просыпался голодным.

— Хочешь поиграть, гнида? — Лира выпрямилась, серп в её металлической перчатке блеснул тускло.

Призрак протянул к ней руку-лапу. От него пахло тиной, страхом и детской беспомощностью. Этот запах ударил в нос, на мгновение вызвав в памяти что-то тёплое, давно забытое — запах детских волос, смех сестры... Лира яростно тряхнула головой, отгоняя призрак прошлого.

— Нет. Не сегодня. Не со мной.

Она щёлкнула пальцами свободной, кожаной руки. На её ладони вспыхнуло пламя. Не большое, а маленькое, ярко-синее, жаркое до белизны в центре. Её огонь. Он не сжигал воздух, он пожирал саму сырость, само гниение.

Призрак замер, его бесформенная голова склонилась набок, будто в недоумении. Он привык пугать. Привык, что от него бегут, замирают от ужаса, тонут в панике. А эта... эта горела.

Лира сделала шаг вперёд, через чёрную воду.

— Ты уже мёртв, — сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — А мне ещё есть что терять. Отползи обратно в свою яму.

Она поднесла пламя к листу. Багровые жилки забились чаще, лист затрепетал. Страж издал звук — не крик, а похожий на бульканье воды в лёгких. Он рванулся вперёд.

И тут из тени ольхи, будто кусок ночи, сорвавшийся с крюка, метнулся Мрак.

Он не рычал. Он был абсолютно беззвучен. Его чёрные когти вонзились в бесформенную плоть стража, не оставляя ран, но будто разрывая саму его суть. Янтарные глаза фамильяра сверкнули, и в них, как в двух тёмных зеркалах, призрак увидел... не своё отражение. Он увидел себя — не ужасным порождением топи, а тем, кем был: испуганным, продрогшим ребёнком, который зовёт маму.

Страж замер. И рассыпался. Не в брызги, а в тихий, печальный вздох, который растворился в болотном мареве.

Лира, не отрывая холодного взгляда от того места, где он был, серпом срезала лист у самого основания. Он мягко упал ей на ладонь. Был холодным и влажным, и его пульсация отдавалась лёгкой болью в её костях.

Она сунула лист в мешочек из плотной ткани, притороченный к поясу рядом с металлическими черепами. Потушила пламя. Тишина вернулась, ещё более гнетущая.

Мрак вернулся к её ногам, облизывая коготь. На его шерсти не было ни капли грязи.

— Один вниз, — пробормотала Лира, глядя на бескрайнюю, враждебную топь. — Ещё двадцать три, ёб твою мать.

Она развернулась и пошла прочь, оставляя за собой лишь медленно сходящие круги на чёрной воде. Болото молчало, но теперь в его молчании была не просто тяжесть, а злопамятность. Первая ниточка была оборвана. Первая печать — сорвана.

Охота только начиналась.

И где-то далеко, в мире, где сны граничат с явой, существо с крыльями цвета ночи и алыми прожилками почувствовало лёгкую дрожь в сети мироздания. Кто-то только что сорвал плод с Древа Забвения. Интересно. Очень интересно.

Глава 2. Травы лесные

Лес за Гнилым Урочищем не имел имени. Местные, те немногие, кто оставался в этих проклятых местах, называли его Просто Лес. С заглавной буквы и с придыханием, будто одно его имя могло призвать внимание чего-то большого и древнего. Деревья здесь стояли тесно, как кости в братской могиле. Их ветви сплетались в плотный, почти непроницаемый для дневного света полог, превращая день в зелёные сумерки. Воздух был густым от запаха влажной гнили, грибов и чего-то ещё — медленного, растительного дыхания.

Лира шла по едва заметной тропе, протоптанной не людьми, а кабанами да голодными духами. Её сапоги бесшумно утопали в ковре из прошлогодней хвои и папоротников. Мрак исчез впереди, его присутствие выдавало лишь изредка мелькавшее в чащобе пятно чернее обычной тени.

Ей нужны были не просто «лесные травы». В рецепте не было уточнений, и в этом крылась вся подлянка. Знание, переданное ей ценою части рассудка, подсказывало: это должен быть букет отчаяния. Пять трав, каждая — собранная в момент чьей-то агонии на этой земле. Плакун-трава, сорванная там, где ревел от бессилия мужчина над телом жены. Зверобой, выросший на месте, где волк загрыз оленя, но и сам подыхал от ран. И так далее. Лес был старым кладбищем, и на нём цвели своеобразные памятники.

Первые две она нашла относительно быстро — её чутьё, отточенное годами, вело её к местам, от которых веяло холодком даже ей. Она срезала стебли костяным ножом, шепча заклятья консервации, и убирала в отдельные мешочки на поясе.

Третью, медвежье ушко, должно было охранять само растение. Вернее, то, что в нём поселилось.

Она вышла на небольшую поляну, куда через разрыв в листве падал столб мутного солнечного света. В центре, у подножия поваленной ветром ели, рос куст с мясистыми, тёмно-зелёными листьями, похожими на уши. Но не медвежьи. Человеческие. Каждый лист имел мочку, прожилки, напоминающие капилляры, и казался влажным на ощупь.

Лира замедлила шаг. Она знала эту магию. Это было проклятие слияния. Кто-то — шаман, ведьма или само отчаяние — слило душу умирающего с растением. Трава питалась его страхом, его последним «почему?», и теперь была ядовитой не только для тела, но и для разума.

— Выходи, — сказала она ровным голосом, обращаясь к пустоте. — Не заставляй меня жечь твою новую плоть.

Из-за ствола ближайшей сосны вышел… нет, выплыл дух. Он был едва осязаем, как дымка, но черты лица — широкие скулы, глубоко посаженные глаза — угадывались. Одет в лохмотья, которые когда-то были охотничьей одеждой. В его груди зияла чёрная, не затягивающаяся дыра.

— Моя… — его голос был шелестом листьев под ветром. — Моя боль. Моя память. Не отдам.

— Твоя боль уже сгнила, — парировала Лира, не двигаясь с места. — Ты держишься за неё, как утопающий за соломинку. Отпусти.

— Не могу! — голос духа набрал силу, зазвучал отчаянно и гневно. Воздух на поляне похолодел. Листья «медвежьего ушка» зашевелились, будто почуяв опасность. — Она убила меня! Обманула! Я должен… я должен сказать ей…

Лира вздохнула. Эмоциональные призраки были самыми утомительными. Они не атаковали напрямую — они давили, навязывали свои незаконченные дела, свою тоску.

— Тебя предала жена с лучшим другом. Они спустили твои деньги на вино и сбежали в город. Ты узнал, пошёл за ними в лес, и тут тебя нашел медведь, которого они же и спровоцировали, бросив твою окровавленную рубаху в его берлогу. Ты умер, думая о мести. Я знаю. Я видела это в тысяче ваших жалких историй.

Дух замер, его дымчатая форма задрожала от ярости и боли.

— Как ты смеешь…

— Я смею, потому что у меня нет времени на твою исповедь! — её голос врезался в тишину леса, как топор. — Ты хочешь, чтобы твоя боль что-то значила? Чтобы она не была напрасной? Она сделала шаг вперёд, её золотисто-зелёные глаза вспыхнули в полумраке. — Тогда стань частью чего-то большего. Частью зелья, которое сдвинет небеса и разворотит ад. Или сгнивай здесь вечно, слушая, как по тебе ползают черви.

Она предложила ему не утешение, а смысл. Самый тёмный, самый извращённый, но смысл. И в этом был холодный расчёт. Духи, застрявшие из-за сильных эмоций, часто жаждали именно этого — чтобы их страдание стало кирпичиком в чём-то грандиозном.

Призрак молчал. Его форма колыхалась, как пламя на ветру. Листья травы тихо плакали, выделяя густой, горький сок.

— …Частью чего? — наконец прошелестел он.

— Воскрешения, — солгала Лира легко и убедительно. Она не сказала, чьего. Пусть думает, что это будет актом справедливости. Ложь была таким же инструментом, как её серп.

Дух медленно кивнул, его фигура начала рассеиваться.

— Бери. Но… помни.

— Я всё забываю, — солгала она снова, уже подходя к кусту.

Когда она срезала три самых сочных листа, они на миг сжались в её руке, будто от боли, а затем замерли. Сок на лезвии костяного ножа был тёплым и пах медью. Она убрала добычу, не оглядываясь. Призрак исчез, растворившись в зелёных сумерках, его боль наконец получила направление.

Четвёртую траву, ведьмин палец (ядовитый папоротник, растущий только на костях самоубийц), пришлось выкапывать из-под корней старого вяза. Земля была плотной, холодной и… шевелящейся. Каждый комок словно сопротивлялся. Когда она выдернула корень, похожий на скрюченный палец с ногтем, из ямки на мгновение донесся сдавленный стон. Лира плюнула в яму. «Отправляйся обратно. Твоё дело сделано». Стон стих.

Пятую, сердечник (маленькие розовые цветки в форме сердечек, растущие там, где умерла юная любовь), она нашла у ручья. Собирая их, она почувствовала приступ тошноты и острой, чужой тоски — воспоминания девушки, которую бросили и которая утопилась в этом самом ручье. Лира стиснула зубы, переборола волну, и сорвала цветы. Тоска отступила, оставив во рту вкус железа.

Букет отчаяния был собран. Пояс отяжелел. Лира чувствовала, как лес смотрит на неё. Не просто наблюдает — взвешивает. Он позволил ей взять свою плоть, свои слёзы, свою боль. Но теперь между ними был договор. И лес знал, что рано или поздно потребует плату.

Она уже собиралась уходить, когда Мрак материализовался у её ног. Он не смотрел на неё. Он смотрел вглубь чащи, его уши с кисточками напряжённо подрагивали, а шерсть на загривке встала дыбом. Тихий, едва различимый рык вырвался из его горла.

Лира замерла. Она тоже почувствовала. Не опасность. Не сразу. Внимание. Чуждое, лишённое растительной медлительности леса. Острое. Заинтересованное. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом хвои и гнили, но отличаясь от него. Это был запах… пряный. Сандала, ладана и чего-то металлического, сладковатого, как кровь на языке.

Она медленно повернула голову.

Между двумя соснами, в пятне кромешной тени, стояла фигура. Высокая, с чётко очерченными плечами. Детали тонули в мраке, но невозможно было не заметить две вещи: слабое мерцание бледной кожи и два огромных, сложенных за спиной контура. Крылья. Чёрные, с алыми прожилками, будто треснувший обсидиан.

Он не двигался. Он просто смотрел. И даже на расстоянии Лира почувствовала, как его взгляд скользнул по ней — не как взгляд мужчины на женщину, а как взгляд гурмана на изысканное, многослойное блюдо. Он оценивал её боль, её решимость, её свежедобытые ингредиенты страдания.

Лира не шелохнулась. Пламя не вспыхнуло у неё на ладони. Инстинкт подсказывал — это не тот враг, которого можно испугать огнём. Это что-то другое. Искуситель.

Она первая нарушила тишину, её голос прозвучал низко и ровно, без тени страха:

— Лесная публика собирается? Или просто проходил мимо?

Из тени донёсся ответ. Голос был низким, бархатным, таким тихим, что его слова казались мыслями, зародившимися у неё в голове.

— Проходил. Наслаждался ароматом. Ты умеешь выбирать парфюм, маленькая Лиса. Отчаяние, горечь, невинность, тлен… И всё это приправлено таким ярким, таким… вкусным гневом.

Мурашки пробежали по спине Лиры. Он не просто видел её. Он чувствовал её. Читал, как открытую книгу.

— Это не для тебя, — бросила она, поворачиваясь, чтобы уйти, но не спуская с фигуры периферийного зрения.

Бархатный голос зазвучал снова, теперь с лёгкой, ядовитой усмешкой:

— Всё рано или поздно становится для нас. Особенно то, что пахнет так… запретно. До скорого, Колдунья. Надеюсь, твой следующий сбор будет столь же… волнующим.

И прежде чем она успела ответить, тень между соснами схлопнулась. Ни звука, ни вспышки. Его просто не стало. Но запах — сандал, ладан, металл — повис в воздухе ещё на несколько секунд, прежде чем его перебило дыхание леса.

Лира стояла неподвижно, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Не страх сковал её. Ярость. Чистая, белая ярость от того, что её рассмотрели, что в неё впустились без спроса.

Мрак издал предостерегающее шипение, уставившись в то место.

— Знаю, — выдохнула она сквозь зубы. — Знаю, чёрт побери. Пошли. Этот лес теперь выдохся.

Она рванулась с места, уходя прочь от поляны, от ручья, от этого давящего внимания. За спиной у неё булькал ручей, шелестели листья, и казалось, что сам лес тихо смеётся, провожая её. Он получил своё развлечение. А она — нового, незваного зрителя на своём пути в ад.

Глава 3. Мох с могилы горбуна

Кладбище «Вечный Покой» было чёрной иронией в плохом вкусе. Покоя тут не было уже лет сто, если не больше. Оно ютилось на склоне холма, обдуваемого всеми ветрами, огороженное покосившимся забором из почерневших досок. Кресты и плиты кренились, как пьяные, уходя в землю по пояс в буйных зарослях крапивы и чертополоха. Воздух пахнет сырой глиной, тлением и… тишиной. Не мирной, а выжженной. Тишиной после крика.

Лира пришла сюда на рассвете, когда туман, холодный и цепкий, стелился между могилами, скрывая контуры и делая мир бесформенным. Лучшее время для воровства — и для встречи с тем, что не любит свет.

Она стояла перед оградой, безмолвная, как и всё вокруг. Мрак не было видно — он уже растворился в тенях, его задача была прощупать периметр, найти нужную могилу и… оценить угрозы. Горбун был не просто прозвищем. Легенды, которые она выудила из памяти полусумасшедшего могильщика в соседней деревушке, говорили: сторожем этого места был тот, кого здесь же и похоронили. Человек с горбом, да не простым — говорят, в нём жила его злоба, копившаяся годами. И после смерти она не нашла покоя, а вросла в землю, в камень, в самый воздух кладбища. Мох на его плите был не обычным мхом. Он был печатью и симптомом. Симптомом гниения, которое не прекращалось.

— Северо-восточный угол, — голос Мрака прозвучал у неё в голове, сухой и безэмоциональный, как скрип пергамента. — Плита из сланца. На ней ничего не растёт, кроме него.

Мысленная связь. Ещё одна «непристойность», за которую её изгнали. Но какая разница теперь.

Лира кивнула и, не раздумывая, перелезла через сгнивший забор. Доски хрустнули под её сапогом, но звук был приглушённым, поглощённым туманом. Она двинулась вглубь, её чёрная юбка цеплялась за колючки репейника.

Найти плиту было легко. Вокруг неё была мёртвая зона. Ни травы, ни сорняков, только голый, потрескавшийся грунт и сама плита — тёмная, шершавая, покрытая густым, неестественно ярким мхом цвета запёкшейся крови и плесени. Мох пульсировал. Слабо, почти незаметно, как кожа на шее у спящего. Лира почувствовала лёгкую вибрацию под ногами. Земля дышала здесь. Медленно, тяжело, больно.

Она опустилась на колени перед плитой, не касаясь её. Надпись стёрлась, но она знала, что там было: «Здесь лежит Касьян. Нёс свой крест». Ирония, от которой хотелось плевать.

Из складок одежды она достала не серп, а маленькую лопаточку из серебра и кизилового дерева — инструмент для работы с проклятой землёй, отводящий часть негатива. Но прежде чем ткнуть лопаткой в мох, она замерла. Правила игры здесь были другими. Это была не просто кража. Это было снятие печати. И сторож, наверняка, явится.

— Касьян, — произнесла она тихо, но чётко. — Я не пришла осквернять. Я пришла взять то, что уже просится наружу.

Ничего не произошло. Туман клубился. Тогда Лира, не отводя взгляда от мха, медленно протянула левую руку в металлической перчатке и коснулась земли рядом с плитой.

И земля ответила.

Не криком. Вязким, густым бульканьем, будто из глубин вулканической грязи. Грунт вокруг плиты вздыбился, пополз, и из него начало медленно вытягиваться нечто. Не призрак. Нечто более плотное, более омерзительное. Сначала показалась спина — кривая, перекошенная, покрытая той же землёй, что слиплась в подобие кожи. Потом голова, без шеи, вросшая прямо в плечи. Лица не было — только тёмные впадины на месте глаз и рта, из которого сочилась чёрная жижа. Это был голем из праха, глины и вековой обиды. Горб на его спине был огромным, бесформенным наростом, и в нём, как в гнезде, копошились черви и слепые жуки.

Существо поднялось во весь свой двухметровый рост и безглазым «лицом» повернулось к Лире. Воздух затрепетал от исходящего от него холода и запаха открытой могилы.

— У…й…ди… — проскрежетало оно, и звук был похож на трущиеся друг о друга камни. — Моё… место… Моя… боль…

Лира не встала. Она приподнялась на корточках, готовясь к прыжку в сторону.

— Твоя боль сгноила тебя и отравила землю, — парировала она, её голос звенел, как натянутая струна. — Я заберу этот яд. И ты наконец уснёшь.

— НЕ УСНУ! — голем внезапно рванулся вперёд с неожиданной для его массы скоростью. Его огромная, слепленная из земли рука с глиняными когтями взметнулась, чтобы снести ей голову.

Лира отпрыгнула в сторону, перекатилась по мокрой земле и вскочила уже с горящим голубым пламенем в правой руке. Но огонь здесь был слабым аргументом — он высушивал глину, но не мог сжечь проклятие.

Голем развернулся, его горб зашевелился, и из него, как из катапульты, вылетел ком спрессованной земли и червей. Лира едва успела пригнуться, липкая масса просвистела над её головой, шлёпнувшись о надгробие позади.

— Мрак! — крикнула она мысленно. — Отвлекай!

Из тумана, прямо из тени самого голема, вынырнула чёрная молния. Мрак вцепился в его «шею» — вернее, в то место, где она должна была быть. Его когти не просто царапали — они разрывали связующую магию, заставляя землю осыпаться. Голем заревел и попытался стряхнуть с себя фамильяра, но тот был неуловим, как сама тень.

Пользуясь моментом, Лира метнулась к плите. Она вонзила серебряную лопатку под слой мха и с силой дёрнула. Мох оторвался с тихим, стонущим звуком. Он был тёплым и влажным в её руке, будто кусок живой плоти.

В тот же миг голем взвыл — на этот раз не от ярости, а от настоящей, пронзительной боли. Его форма затрепетала, пошли трещины. Горб на его спине начал оседать, из него повалил густой, серый дым.

— Он… был… частью… меня… — простонал голем, уже теряя форму. Его глиняное тело начало медленно оседать обратно в землю.

— А теперь он часть моего котла, — холодно бросила Лира, быстро засовывая клок пульсирующего мха в специальный свинцовый футляр, чтобы тот не отравил остальные ингредиенты.

Она наблюдала, как последние комья земли падают в образующуюся яму. Туман вокруг начал редеть. Проклятие слабело. Но вместе с ним уходила и та энергия, что держала это место в своём мрачном равновесии.

Лира уже развернулась, чтобы уходить, когда почувствовала это. Другое присутствие. Не грубое, как у голема. Утончённое. Насмешливое. Оно витало в воздухе, смешиваясь с рассеивающимся туманом.

Она обернулась.

На ограде кладбища, на самом высоком уцелевшем столбе, сидел Он. Бездушник. Его крылья были сложены за спиной, одна нога свешена вниз, другая поджата. Он смотрел на неё, подперев голову рукой, с выражением живого, почти театрального интереса. В слабом утреннем свете его бледная кожа казалась фарфоровой, а алые прожилки на крыльях — ещё более яркими.

— Браво, — произнёс он, и его бархатный голос прозвучал так, будто он стоял в двух шагах, а не в двадцати. — Настоящее шоу. Грубая сила, прагматичная жестокость… и такой трогательный мотив. Освободить бедного страдальца. Он сделал паузу, и на его губах появилась улыбка, от которой по спине побежали ледяные мурашки. Хотя мы-то с тобой знаем, что это ложь, да, Лира? Ты не освобождала. Ты грабила могилу.

Лира стиснула зубы. Свинцовый футляр в её руке вдруг показался непереносимо тяжёлым.

— А тебе-то какое дело, прыщ? — выпалила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Иди отсюда, пока не облупилась твоя драконья кожа.

Он рассмеялся. Звук был мягким, приятным и от этого — ещё более жутким.

— О, мне очень даже есть дело. Меня интересуют… коллекционеры. Особенно те, что собирают такие специфические сувениры. Он медленно провёл языком по верхней губе. Касьян тридцать лет копил свою обиду. Она была выдержанной, как хорошее вино. А ты… выпила её залпом. Как ощущения? Горько? Сладковато?