Остров айлатки

День 1

Она проснулась от мерного покачивания и громких ударов, будто кто-то настойчиво стучал в дверь. Сквозь сон Натке почудилось, что она еще дома, в спальне своей квартиры, а к ней пытается войти мать. Но в рождающейся постепенно и заполоняющей весь горизонт непроницаемой синеве она не узнала родного дома. Она лежала, укутавшись в потертую парку, голова и плечо ее онемели от неудобной спальной позы. Расправляя и сжимая пальцы в кулак, стараясь вернуть чувствительность в ставшую чужой руку, она схватилась другой ладонью за выглаженный волнами деревянный край лодки, подтянулась и села на изрытую трещинами потемневшую седушку.

Холодная вода билась о край байдары, вспенивалась и с шумом откатывала назад, в бескрайний простор Тихого Океана. Натка увидела, как из покрытой белыми изломами водной тьмы рождались, постепенно нарастая, белые колесницы. Они яростно налетали на суденышко, где сидела девушка, разбивались, а затем рождались вновь, продолжая нападение. Одна из волн разбилась россыпью водных осколков, они разлетелись в воздухе над головой Натки прозрачными сверкающими кристаллами. Она ощутила множество тонких прикосновений на щеках.

Натка никогда еще не видела такого огромного водного простора вокруг себя. Картина грязно-перламутрового неба, переходящего в штурм белесых воинов на постоянно ломающейся плите вод, внушала не страх даже. Это был первобытный трепет животного, оказавшегося в новой для себя стихии. Сердце ее схватила изнутри невидимая рука и судорожно стала рвать наружу. Подобное чувство раньше она испытывала, только когда ее, семилетнюю, захватил в поле ржи ливень с грозой. Над головой тьму испещряли прожилки молний, а она хоронилась среди колосьев, по которым на землю стекала вода. Мощные капли насквозь промочили одежду, поток воды заливал глаза. Но самым страшным был гром, неизменно следовавший за еще более жуткими образами – это были ярко-белые изрезы среди черноты туч. Они снисходили с неба прямо до сельской дороги. Внезапно ее родной дом, где она любила беззаботно проводить дни, нежась в лучах солнца среди тучных зарослей кабачков и помидоров, стал страшным и опасным местом. И именно в тот момент она поняла безразличную жестокость природы. Тогда она же и осознала в себе животное, поняла, что тело ее создано не для удовольствия и неги, а для выживания.

Но как выжить в таком холодном безбрежии? Чем дольше она смотрела вдаль, тем больше она проваливалась в это ощущение безысходности и страха. Чтобы уйти от него, нужно было сместить внимание на что-то другое, успокоить вновь пробудившееся животное, которое хочет лишь выжить. Она плотнее сжала тонкими длинными пальцами край лодки, но ладонь ее соскользнула вниз, она почувствовала подушечками гладкую поверхность, словно прикоснулась к коже морского животного. Это была старая байдарка, которую местные алеуты делали из деревянного каркаса и моржовых шкур. Острым носом она вспарывала пропасть воды перед собой, храбро несясь вперед. Этому сооружению человеческому и дела не было до сокрушающей мощи природы вокруг себя. Не думал об этом и алеут, налегавший на весла. Он сидел прямо перед Наткой, его широкие плечи и крепкие узловатые руки ходили вперед и назад, прокручивая длинные весла.

Федор. Это русское имя настолько же не вязалось с его внешностью, как и одеяние – с представлениями девушки об алеутах. Под коротко постриженным ежиком волос выступали борозды морщин на мясистом лбу. Под скошенными к переносице глазами виднелись мешочки, которые в пасмурном свете Командорского солнца казались подкрашенными линиями, словно у Федора была боевая раскраска. Под глыбой носа плелись корни выбеленных усов, ниже переходивших в бороду. Из-под густых волос выглядывала только нижняя губа – красная и сухая, изъеденная трещинами от соленого воздуха.

Федор был единственным, кто согласился отвезти Натку на Безымянный. Корабль Зорина и Леры задерживался, а без них основная работа, для которой она приехала, не началась бы. Однако Натке не сиделось на месте в тихой безсобытийности Никольского – единственного поселения на острове Беринга, куда она прилетела неделю назад на старом кукурузнике из Петропавловска-Камчатска. Можно было поплыть на корабле от заповедника, но уже в порту она получила сообщения от Зорина, своего куратора, что корабль только что отплыл. Ей оставалось только шагать к месту отлета. Прождав день, томясь в ожидании вместе с другими пассажирами, она села в кукурузник и улетела на Беринга.

По телефону Зорин сказал, что ждать прибытия корабля надо будет несколько дней. «Пережди у ребят на Северном мысе, можешь из будки понаблюдать за китами, тебе это интересно будет», сказал он. Она вспыхнула от неприкрытого снисхождения в последней фразе. «Тоже мне, думает я городская девчонка, только и приехавшая поглазеть на диковины», закрутилась ее мысль. Тем не менее, она сразу пошла на Северный мыс, и даже толком не познакомившись с исследователями в низких деревянных домиках, полезла по лестнице наверх в будку. Китов, конечно, в те дни не было. Не было их и в другие дни. Общение с исследователями – девушкой-энтомологом и парнем-орнитологом – быстро исчерпало себя, поскольку Натка ничего не смыслила в биологии, а те сыпали терминами и вовсе не умели ничего объяснить популярным языком. Ей оставалось только убивать время, таская книжки из комнаты-библиотеки. Их использовали для розжига печки вместо дров, но Натка от нечего делать углублялась в любую попавшуюся книгу, будь то отсыревшая советская пропаганда или помятый томик Майна Рида. Так продолжалось несколько дней – почитать книжку, выйти вскарабкаться в качающуюся на ветру будку, чтобы краешком глаза увидеть китов, потом от разочарования, что не увидела, спуститься вниз, поглазеть на океан и вернуться в домик.

Наконец, энтомолог сказал:

– Ты знаешь, на Безымянный недавно Алексей Исаевич уплыл. Ему помощь бы понадобилась. Какой-то важный проект у него там. Может, сейчас и поплывешь? Чего Зорина ждать? Только лодка тебе нужна.

Натка отбросила читать про первый поцелуй влюбленной пары, вскочила на длинные тонкие ноги и вперилась в энтомолога пронзительным взглядом.

– Поплыву! – вскричала она. А потом осторожно спросила, – А кто такой Алексей Исаевич?

Ответа на этот вопрос она не знала до сих пор, потому что энтомолог только посмеялся и пошел искать «попутку» на Безымянный. Почему-то все алеуты в Никольском шарахались, только услышав название.

– Чего это они? – спросила Натка.

– Да предубеждение какое-то, не знаю, – пожал плечами парень.

Согласился только Федор. В мятом свалявшемся бушлате и могучих кирзовых сапогах он навис над ними обоими своим великаньим ростом. Натку это удивило, так как она сама могла похвастать метром девяносто. «Тулума», – поздоровался он с заискивающей улыбкой, в которой не хватало нескольких зубов. А потом махнул грубой, словно вытесанной из камня ладонью, подзывая девушку к каменистому берегу, где стояла его байдара. Она была как диковинный морской зверь. Лоснящиеся бока из шкуры морского котика скрывали каркас деревянных перекрытий, выглядевших как скелет и ребра. Перед острым носом лодки сновали птицы – топорки. Стая разом как один повернула к ним белые головы на черной шее, клубки волос по краям глаз выглядели будто строгие брови. Казалось, птица изучает и оценивает пришельца. Натка почувствовала, что вторгается в чужой для нее мир Берингии и застыла перед диковинным зверем. А Федор только крикнул что-то громко и широким взмахом рук отогнал топорков от своей лодки. Тяжело переваливаясь с лапы на лапу, словно возмущаясь такой наглостью, птицы пробежали по прибережным камням и, широко взмахивая крыльями, устремились в сторону океана.

Пока Натка зачарованно осматривала лодку, Федор достал из деревянного с шиферной крышей сарая два весла, бросил их внутрь и, упершись руками, стал подталкивать судно против набегавших волн.

– Сейчас поплывем? – не поверила Натка. А она-то думала, он ей просто показывает, а поплывут они потом.

– Чего ждать? Плывем так плывем.

Он был немногословен, и Натка поняла, что надо просто соглашаться. Иначе неизвестно сколько еще ждать Зорина. А ее дело не терпело отлагательств. Настолько не терпело, что, когда они сели и Федор впервые приложился к веслам, вонзив их в темную плоть океана, она с волнением спросила:

– А ты слышал… Нет, знаешь существо такое – айлатку?

У Федора прибавилось борозд на лбу, а глаза превратились в обращенные ребром монеты. Он улыбнулся – она поняла это по натяжению гладкой кожи на щеках, под бородой улыбки было не видно – и бросил:

– Алеуты, не айлатки.

Натка в разочаровании опустилась на дно лодки. «Он не понял», подумала она, «Да и как бы он понял? Айлатку видел только мой отец». Но об этом было еще рано думать. Они не приплыли на Безымянный. Она повернула голову назад, в сторону отдалявшихся камней, полоски редкой травы, над которыми кружили черные пятна бакланов и топорков, и ее вдруг охватил озноб. Но не тот, физический, озноб, когда налетает холодный ветер, а ледяная вода окатывает неразогретое тело. Это был озноб, идущий из глубины ее тела, зарождающийся где-то в недрах ума. Озноб от предвкушения таинственного и неизведанного, что ждало ее там, на Безымянном. Она повернулась обратно, впустив в свои глазницы безбрежье океана и серую пелену неба, сливавшуюся у горизонта с водой. «А знает ли он точно, как плыть?» мелькнуло в ее голове, прежде чем она заснула.

Теперь Натка смотрела на Федора, прокручивая в голове все события минувших дней. «Немудрено, что я не помнила всего этого. Когда засыпаешь в непривычном месте, голова не сразу понимает, где находится тело», думала она. Ей не хотелось думать, что тело ее дало команду ко сну из-за страха. Страха перед неизвестным, перед океаном и перед островом, который теперь темной глыбой возник за спиной Федора. Он казался продолжением его бушлата – утесы и изгибы словно вырастали из великана-алеута.

В этом острове было что-то странное. Если Беринга порос травой и низенькими деревцами и кустиками, из гряды которых вырастали поселения, то Безымянный ощетинился острыми скалами, от которых к воде спадали бледно-желтые дюны песка. Из пены океанской воды вздымались базальтовые скалы, словно оборона крепости. За угрожающими выступами скал в белесой мгле тумана виднелись прожилки мха и тьма пересохших речных протоков. Изрезанная в прошлом ручьями земля острова напоминала старую потрескавшуюся кожу. Натка не видела всего острова целиком – стоявший туман скрывал все за грядой скал. Но она отчетливо видела столп света, который спускался от неба куда-то вдаль. В этом месте солнце пробило пелену в тропосфере и, словно компенсируя недостаток света, направило всю свою мощь в эту точку – в самую гущу туманной мглы, скрывавшей остров. Девушка зачарованно смотрела на это странное явление.

Федор перестал грести и оглянулся. Около минуты он осматривал берег, решая, с какой стороны лучше подплыть. Лодка покачивалась на сильных волнах, а ветер рвал края курток, выхлестывая их за края байдарки. Он обернулся к Натке, прицокнул языком и снова налег на весла.

– Все нормально?! – спросила она, встревоженная его видом.

Он сначала не расслышал ее за ударами весел и плеском воды, но затем по движениям губ понял ее фразу, накренился и тоже прокричал:

– Я сбоку зайду, там есть бухта.

Он задумался, прикусив губу, поглядел на дно байдары, словно не решаясь произнести что-то еще. Натка поняла, что при виде острова его что-то встревожило. Она почувствовала эту тревогу интуитивно и подумала, что лучше бы он сейчас не соврал, иначе она тоже будет тревожиться.

– Осторожно, – пробормотал алеут, поглядев на нее. Тревоги во взгляде не было, сказал он это тоже спокойно. Говорил, словно это было дружеское предупреждение.

И он показал пальцем в сторону столпа света над островом.

– Туда не ходи никогда, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

«Но почему?» подумала она, но не спросила. Только согласно кивнула. Федор снова взялся за весла, и они пошли в обход щетины скал. «Я пойду туда с одной оговоркой», перебирала мысли Натка, «Только если там может быть айлатка». Вскоре огромный каменный гребень заслонил вид острова. Перед Наткой будто вздыбился плавник исполинской древней рыбы, которая окаменела, выплыв на поверхность, и оставила только расправленные щетины над водой. Камни расправлялись исполинским веером, оправленные вуалью из мха. Вот-вот, под темными волнами, гигант оживет, плавник расправится, и вся эта невероятная глыба занырнет вниз, разнося в стороны волны, которые сметут и ее, и эту лодчонку Федора. Натка испугалась от этой мысли, отвернулась от скал и, запахнувшись поглубже в парку, свернулась на дне лодки.

«Интересно, а насколько большой этот остров?» подумала она, «Я ведь даже не знаю, где искать. Хотя вроде он поменьше Медного будет, а тот меньше Беринга, куда я прилетела». Потом она решила, что расспросит этого биолога про размеры острова и его ландшафт. Если он там уже несколько дней, то наверняка уже освоился. Над головой клубьями гнездился туман. Заморосил редкий дождь. Натка снова начала дремать в убаюкивающей колыбели лодки, когда из дремоты ее вывел резкий толчок.

– Приплыли! – крикнул Федор, бросая весла.

Он шумно дышал и, по виду, сам был рад, что они, наконец-то приплыли. Натка высунула голову – они пристали к шелковистому светло-коричневому пляжу, который облизывал прибой. Позади них смыкались копья скал, окружавшие эту естественную бухту. Словно стражники ограждали единственный вход на остров. Натка расправила тело, возносясь на тонких высоких ногах. Лодыжки мгновенно свело от долгого сидения в неудобной позе. Она снова пригнулась, обхватив бедра. Федор выбрался из лодки, подошел к ней и неожиданно стал массировать ей ноги. Добродушное и участливое выражение его лица говорило о том, что он действительно хотел помочь, а не просто потрогать женского тела. Массаж алеута действительно хорошо помог. Она соскочила на берег, большие трекинговые ботинки сразу увязли в мокром песке.

– Сапоги надо было брать, – прицокнул Федор, – Что ж ты сразу не сказала, я бы дал.

– Ладно, у биолога возьму, – махнула рукой Натка.

– А где он сам-то? – спросил Федор. – Куда идти, знаешь?

Натка, конечно, не знала. Если подумать, все, что происходило, было страшно спонтанным – вопрос орнитологу, их попытки найти лодку, Федор и это плавание. Еще утром она читала книжки, изнывая от скуки, а сейчас в неизвестном месте ищет неизвестного человека. Впрочем, ей было не привыкать. Натка давно поняла, что не рождена для рутинной городской жизни, где все выверено, известно и высчитано за тебя. С детства она жадно слушала рассказы отца, который приезжал несколько раз в год домой – о просторах Тихого океана, о дружелюбных алеутах, об исполинах-китах и играх касаток. Отец работал ихтиологом в Командорском заповеднике и большую часть времени проводил на островах. И она думала, как хорошо было бы поехать с отцом, но почему-то он никогда ее не брал с собой. Натка думала, что дело было в ее матери. Ей никогда не нравилась работа отца и что он все время отсутствует. Порой девочка даже не могла понять, как сошлись два таких непохожих человека. Мать была обычной женщиной, с женскими интересами – смотрела сериалы, ходила на работу в магазин продуктов, ухаживала дома за растениями. Зарплата отца была не такой большой, и Натка не могла представить, что они поженились из-за денег. В то же время она ясно видела сказочность – а по-другому и не сказать – этого ярко улыбавшегося мужчины, с лоснящимся загаром и полными солнца глазами. Он источал радость жизни, которую почерпнул там, на островах, а потом делился ею с дочкой и женой. Возможно, поэтому мать Натки терпела его отсутствие, ведь каждый визит был событием, зарядом давно севшей батареи. И потому также она не хотела, чтобы Натка ехала с ним – она завидовала, что дочка будет наслаждаться компанией этого мужчины без нее.

А потом отца не стало – рак легких на последней стадии. Натка с ужасом смотрела, как вся энергия уходит из его стройного тела. Мать смотрела на его увядание с плохо скрываемым отвращением, и Натке стала противно от этого. Один раз она даже закричала ей: «Да ты его никогда не любила!», за что получила огромную затрещину, от которой неделю болела челюсть. Сама она не отходила от его постели, вся в слезах, ловя последние моменты общения с самым важным человеком в своей жизни. Отец не пытался бороться – болезнь обнаружили на последней стадии – и смерть он встречал достойно. В его глазах не было страха, в голосе – заискивания жажды жизни. «Пора значит пора», говорил он тихо. Натка смотрела в его глаза и понимала, что сейчас он там – в буранах Тихого океана, плывет на лодке, всматриваясь в океан. За несколько дней до смерти он рассказал ей об айлатке.

«Послушай», – кашляя, с трудом выдувая из легких воздух, говорил он, «Я такого зверя там видел, трудно поверить. Были мы на Безымянном в последний раз. Ну там, откуда всех выселили в Советское время. Мало кто туда плавает. Есть там наблюдательный пост за китами, от старой научной экспедиции. Так вот, я пошел с командой, они за кашалотами наблюдали, а я искал, где лосось нерестится. Только работой я так и не занялся. Диковинный это остров, скажу тебе… Что-то звало меня внутрь. Однажды утром я встал и долго бродил по изломам и холмам. Не знаю сам, чего искал. Рыб же на суше нет, сама знаешь. И все какой-то свет струился и было так тепло. Я взмок, сбросил с себя куртку. А сам думаю: как же так? Какие холода здесь, а на острове так тепло? Но было так тепло и солнечно, а передо мной поляна цветов раскрылась. И вот тут-то самое странное и произошло. Из этих цветов расправились крылья, большие такие, как у чайки. Но только то была не чайка. Я поверить глазам не мог, когда увидел, что крылья эти несут змею. Она извивалась в воздухе, большая была такая, что питон. Хотя я питонов только в зоопарке видел. Только без окраски – серая вся. А глаза, такие желтые с узкими монетами зрачков – в меня вперились. И вот подлетела эта животина ко мне, а я только рот раскрыл, смотрю на эту диковину. Змея язык высовывает, неподвижно на меня смотрит. А потом взлетела и унеслась куда-то в холмы. Я хотел за ней, но тут меня окликнули. Экспедиция меня целый день искала, им пора было уплывать. Я никому не рассказывал об этом, все равно бы не поверили».

Натка видела, что отец не врал, это была не байка или сказочка, чтобы ее развеселить. Она давно знала его, чтобы почувствовать в голосе и глазах настоящее воспоминание. Но если он видел это существо, значит оно было реально? И если да, он должен был его открыть! Но проклятая болезнь высосала из него жизнь, лишила славы. Так думала Натка, прокручивая рассказ снова и снова в голове. Когда отца уже не стало, девушка твердо решила, что полетит на Командорские, чтобы отыскать зверя из его рассказа. Ее отец не мог уйти из этого мира просто так, неизвестный никому, кроме нее и жестокосердной матери. Его имя должно было остаться как исследователя, обнаружившего новый вид. За него это сделает Натка. Она полетит на Командорские, поплывет на Безымянный и будет искать, неустанно, день и ночь, эту причудливую змею с крыльями, чтобы открыть новый вид и, как первопроходец, дать ей имя – а имя это будет в честь ее отца. Одержимая этой идеей, она больше не могла думать ни о чем. Парни, работа, ипотеки и сытая жизнь типичного городского потребителя были призрачным миром, который не имел к ней отношения и с которым ей приходилось мириться в силу обстоятельств. Реальная жизнь ждала ее там, на другом конце огромной России, на маленьких клочках суши, оторванных от материка, куда отправлялись добровольно только отшельники или безумцы. Конечно, мать не понимала ее. Эта женщина вышла замуж за другого человека всего через несколько месяцев после смерти отца, продав огромный дом с огородом, принадлежавший ему. В глазах Натки она была подлым предателем, и она обрубила все контакты с этой женщиной. Мыкаясь по работам, экономя на еде и жилье, она за несколько лет смогла накопить на билет на Командорские из Москвы. Обратный ей был не нужен. Оставалось только договориться с заповедником, чтобы ее взяли волонтером. Отозвался человек по имени Зорин, который собирался на Безымянный наблюдать за китами. И теперь, после череды нестыковок и спонтанных решений, ей нужно было найти биолога в незнакомом месте.

– Да ты ничего не знаешь, – протянул Федор, глядя ей в глаза. Взгляд был смеющимся, добрым.

Натка даже не скрывала, что не знает. Она только кивнула головой, и алеут в ответ указал ладонью в сторону высившегося каменного кряжа.

– Поднимемся туда, посмотрим вокруг, – сказал он, – Если они где по берегу ходят, то мы их увидим.

Он посмотрел на пляж, к которому они пристали, и кивнул Натке:

– Видишь борозды там, на песке? Они тоже сюда на лодке приплывали. Значит, от этого пляжа недалеко ушли. А если даже со скалы их не увидим, пойдем в домик. Я, кажется, помню, где он. Я там переночую, а то уже поздно, в ночь через море не пойду.

Натка поблагодарила Бога – и орнитолога – за то, что он послал ей такого знающего проводника. Идти оказалось дольше, чем она поначалу оценила. Ноги утопали в полотне из кочек, расстилавшемся пологой стеной, из которой вырастали изрезы каменистых горок. Трава чавкала под ногами, уводя вглубь ботинок, и пару раз Натка ощутила в голени обжигающий холод. Подрагивая, она передвигалась почти вприпрыжку за топавшим напролом Федором и мысленно упрекала себя за то, что не взяла сапоги. Чем выше они поднимались по возвышению, тем реже становилась дерновина и тем чаще встречались темные крупные камни – лоснящиеся куски базальта. С каменистого кряжа постепенно открывался вид на северную часть острова, до того укрывавшегося за высокой грядой. Глазам Натки открылась долина, тянущаяся глубоко вдаль, исчезавшая в молоке тумана. Коричневые луга перебивались глазами спокойных озер, плавно переходивших в каменистую береговую линию. Натка подумала, что они вполне могли подплыть к острову и с этой стороны, вот только пришлось бы сбить ноги о неприветливые нагромождения валунов.

– Вон они там! – привлек Натку Федор, указывая пальцем в сторону луга.

Натка вгляделась и увидела в стороне, куда он показывал – у небольшого озерца прямо напротив океанского берега – две фигуры. Точнее, сначала она подумала, что фигура была одна – большая желтая точка. Но затем в единоцветии коричневого луга что-то нарушилась, будто кусочек пазла выпал из мозаики – и вскоре Натка поняла, что рядом с человеком в черном бродит фигура поменьше в одежде, сливающейся с цветом травы. Натка расправила вверх худые руки с пауками пальцев, замахала ими, что лопастями вертолета и стала подпрыгивать, по-детски отрывая ступни от земли и сгиная ноги в коленях.

– Э-ге-гей! – заголосила она, – Люююю-ди!

Федор благодушно рассмеялся. Точки вдали никак не отреагировали на ее крики. Скорее всего, они даже не видели Натку, а шквальный ветер, дувший прямо в лицо, хватал слова и бросал ей куда-то за спину.

– Пойдем спустимся к ним, – позвал Федор.

Вниз они сошли другим путем, по лестнице из камней, заботливо уложенной природой прямо к долине. Пустынное зрелище завораживало Натку. Она подумала, что, наверно, так выглядела первобытная природа, когда жизнь только выбиралась из океанов. Не было деревьев, не было цветов. Только цепкая паутина травы жадно втягивала из скудной почвы воду, щедро оставленную реками, которые в достатке текли давно на Командорских. Когда-то здесь был безжизненный серый камень, но за череду столетий реки и ветра сточили его, образовав долину, а после за дело взялась флора. Раскинувшемуся перед ней ландшафту было далеко до пышных лесов и возделываемых человеком посадков – нет, это была написанная жизнью картина выживания, на этом отдаленном клочке земли оно особенно оголялось. Натка подумала, до чего хрупка жизнь – ведь эти камни стоят уже миллиарды лет, да и будут стоять еще дольше. Растениям, которые появились задолго до животных, всего 500 миллионов лет, и их не станет, стоит лишь погаснуть солнцу. А что будет камням, этим памятникам древней истории Земли?

Желтое пятно по мере приближения оформилось в высокого седого мужчину. Он заметил их и поднял руку в знак приветствия. Рядом с ним, в красном комбинезоне и высоких, по голень, сапогах, стояла девочка лет двенадцати. Она повернулась в сторону незнакомцев, и Натка сразу почувствовала осторожный оценивающий взгляд ясных голубых глаз. Это был не взгляд ребенка – она сразу интуитивно поняла, что девочка намного обгоняет свои года.

Мужчина держал в руках блестящий термос, он поднял его, когда Натка и Федор подошли близко. Вместо приветствия он предложил им по глотку. Натке пить хотелось, потому она жадно приложилась к горлышку. Кислый, терпкий вкус опалил ей глотку – это был облепиховый отвар без всяких подсластителей. В обычной ситуации она бы давно скривилась, но тут ей захотелось пить еще и еще, следуя зову внезапно пробудившейся жажды. Затем разум все же взял вверх, она устыдилась своей жадности и протянула термос Федору.