Кабул – Донбасс

Ты, читатель, наверное, задаешься вопросом, кто нас предал, как случилось, что нас уже ждала засада из таких же, как мы, крутых парней? Поверь, мне это уже не интересно. Полагаю, это наши «лучшие друзья» англичане. Они всегда знали все на день раньше нас, когда дело делалось в Пакистане, в Афганистане или в аравийских песках. Так что я уверен, что про наше прибытие на базу в Кандагар их шпионы пронюхали, пока мы еще были в пути, несмотря на все меры секретности, предпринятые нами. А то и как раз из-за этих мер…

А это – содержимое синей папки.

«Неопубликованное эссе о природе жизни.Допрос Х.Р., записанный мной со слов некоего афганского офицера от первого лица»

Майора Х.Р. искали в Кандагаре, в Забуле, в Гильменде и даже в пакистанском приграничье, а найти его можно было в Таджикистане.

Группа, отправленная мной за майором – все люди немолодые, – следовала за ним с того момента, как тот покинул базу в Кандагаре. Ни я, ни маршал Фахим, ни тем более президент Карзай не знали цели, с которой в нашей стране снова появился диверсант из Лэнгли. Меня это тогда не интересовало, мне нужен был он сам, для моей комбинации. Он словно самим Аллахом был послан мне в нужное время. Мне не требовалась его жизнь, мне требовалось то, что на Западе называют «битом информации», а у нас – ценой слова. Жизнь – это слово, осуществленное в одной из возможностей. Слово – это замысел. Да, именно майор Х.Р. был для меня идеальным посланником Замысла. По моим сведениям, он был одним из тех офицеров, которые по команде из Лэнгли осуществляли отлов «террористов», которых потом отправляли в узилища на Кубу, в Узбекистан и в Европу и после обработки там готовили как своих агентов для проведения операций под прикрытием. Когда мы майора пленили (это оказалось делом несложным, его коммандос действовали по схемам, которые они использовали и раньше, сочтя нас туземцами), то немедленно перебросили его в Бадахшан, а оттуда – в Таджикистан и спрятали там. Я отправился туда допросить его. Американца держали в подвале дома, на цепи. И, чтобы поднять оттуда, использовали ворот, как русские поднимают ведра из колодца.

У Х.Р. глаза были завязаны зеленым шарфом. Руки скручены за спиной. Но, несмотря на это, я натянул на лицо балаклаву. Майор выглядел неплохо, несмотря на ссадины, видимо, полученные при пленении. Всего два дня, как он покинул Кандагар. От него еще пахло одеколоном. Какой афганец пойдет на дело, надушившись! Пусть даже это смесь от насекомых. Странные ребята. Все продумывают, рассчитывают, рискуют жизнями, а от простого отказаться им и в голову не приходит.

Я начал допрос вежливо, по-английски. Я не хотел применять к нему наши жестокости. Лично мне и моему народу он не сделал ничего такого, чего бы не делали мои афганцы по отношению к своим собственным соплеменникам.

– Здравствуйте!

Американец остался безмолвен и неподвижен.

А я не торопился. Все верно. Он и должен молчать.

– Близится ваше освобождение. Соблюдем формальности, – продолжил я, – Расскажите, кто вы, с какой целью действовали, и мы начнем переговоры о вашем освобождении.

Он молчал. Я продолжил:

– Я хорошо знаю вас, майор. Молчание хорошо, когда в жизни есть цель. И мудрость, как к цели идти. Тогда слова не нужны. И потому я не прошу пока у вас подтверждения, что вы и есть офицер ЦРУ, выполнявший некое задание, назовем его заданием Икс. Я предлагаю вам ответить, какова ваша цель. Не задания Икс, а ваша?

Майору, конечно, хорошо были известны такие подходы к пленным. В спокойной, мягкой манере разговорить подопечного, а потом – за дело. Можно философствовать, можно делиться мыслями об искусстве, можно беседовать об автомобилях. Итог один. И он знал это. Но по-настоящему в плену он оказался впервые, и, даже зная, как будет, ему захотелось продлить момент мягкости, минуты философствования.

– Снимите повязку с глаз, – ответил наконец пленный. Он произнес эти слова на фарси.

– Все мы принуждены снять повязки с глаз. На этом или на том свете. В том и значение жизни. Но надо пройти путь. Освобождение. Я в самом начале нашего знакомства посмел предположить, что мы на этом пути. Что вы думаете об освобождении? О свободе? О неотвратимой свободе? – я продолжил речь по-английски.

– Где я?

– Не обещаю, что у друзей.

– Хорошо, – Родни перешел на родной язык, – я скажу, что думаю о свободе. Думаю, что свобода – это жизнь по собственному выбору.

– Значит, ваш выбор был сделан в пользу того, чтобы отнять у брата нашего президента его выбор? Или его жизнь?

Я высказал догадку, но оказался точен. Майор не ожидал, что философия столь скоро сопряжется с практикой.

– Брат вашего президента наркобарон и торговец смертью. Свобода выбора невозможна при власти наркобарона.

– Полно! Вас недостойна такая забывчивость: многие мудрецы находили свободу в свободе духа от тела, а средство – в красном вине и в каннабисе… Но не в этом суть. Вы же офицер разведки со стажем. Вы стольких наркобаронов привели к власти! Вы же сами им торговали «Стингеры», вы же гоняетесь в горах за исполнителями, а тузы вам самим нужны. Вам необходимы настоящие торговцы смертью. Торговцы словом «смерть». Идеей смерти. Ваши схемы без них не действуют. А значит, вы не можете нести свободу, будучи несвободными от них. Вы в итоге – носители свободы в гибели. Не гибельной свободы, а хуже того, свободы в гибели.

После этих моих слов мне показалось, что майор поверил – я с полной серьезностью веду с ним беседу. Он ответил мне:

– Да, случается, мы возводим на трон наркобарона. Это плохо. Очень скверно. Но он подконтролен нам. Придет час, и мы уберем его. Цель оправдывает средства, если она освещена идеалом. Образцом благополучного существования.

– Значит, вы часть той силы… Вам известен образец. Я говорю сейчас не о вас лично, а обо всех вас.

– Развяжите глаза. Затруднительно рассуждать вслепую точно.

– Боитесь пораниться острием мысли? Образец – это бог. А, как я уже продемонстрировал вам, в связи с Богом вы не свободны. Тем более, тогда выходит, что ваше командование ближе к Богу, чем вы. Но это противоречит демократической идее бога, равноудаленного от всех вас. И равнодоступного.

– Моя свобода в выборе. Человечество создано множиться, создавать многообразие, и создано именно ради свободы. Кто-то должен выполнять ту, кто-то иную миссию. Я выбрал свою. Кто-то вычищает авгиевы конюшни, кто-то вывозит мусор из городов.

Я задумался, дав тем самым майору возможность отпраздновать маленький успех.

– Скажите, зачем вам свободный выбор? На минуточку допустим, что нет земного зла, оно одолено. На что вам тогда свободный выбор?

Теперь уже американец задумался и задумался надолго. Я предполагаю, что ему вспомнился дом. Его дом где-нибудь далеко за городом, в степи. Ранняя пенсия. Молодая жена. Свое дело, приносящее радость свободы. Дети, самостоятельные в выборе. Перед ними весь мир. И ясность. Во всем.

Майор постарался найти слова, которые прояснят мне, незнакомцу, как важна ясность. Слова, способные объяснить, какая она, Америка. Слова, но не слово. Но ему, как и миллионам до него, пришлось испытать, как взлетаешь, коснувшись думой мечты, и как становишься уязвим, когда заговоришь о ней. Как уничтожительна может стать ясность. Я постарался убедить его, что чем сильнее в них ясность, тем сильнее мы будем противиться им.

Он не услышал меня. Непросто услышать слово за словами, когда сидишь с завязанными глазами перед врагом. Он упростил нашу беседу. «Кто же любит руку дарящую», – возразил мне он и напомнил о народах, которые благодарны им за свободу. Я поправил его: «Нет, за освобождение». Он попытался мне польстить. «Вы человек, по речи судя, ученый, и знаете о чехах, о поляках. А войну нам кто объявил? Фанатики. Смертники. А смертничество вне закона даже по канонам ислама. Они пришли оспорить наш образец, пришли из самого ада. И сами вы только убеждаете меня в нашей правоте». Я с ним не согласился.

– Миссионеры не нуждаются в убеждении со стороны. А ясность, о которой мечтаете вы, – это всего лишь избавление от страха. Страха смерти. Это парадокс – стремясь избавиться от страха смерти, вы создаете не жизнь. Вы меня понимаете?

– Я не боюсь смерти.

Тогда я решил надавить на него. Философская часть допроса зашла в тупик.

– Вы боитесь умереть без ясности. Есть Бог, он создал землю и человека из красной глины и наказал человеку блюсти царство практической ясности и свободы возможностей. И решил человек из красной глины, что устранению подлежит всякое, что создает неясности. Образец практической ясности – это ваш огромный остров. У вас есть миссия, есть интересы. Есть образец. Интересы должны быть обеспечены, иначе какая же ясность практическая? За защиту этих интересов готов рисковать жизнью отважный майор Р. С большим допущением его работу можно назвать выполнением миссии. Но символ этой миссии майор Р. являет собой сам: он сидит передо мной с повязкой на глазах, со скованными руками. Оттого что ни я, офицер афганской армии, ни Закон Божий не хотят окончиться в практической ясности!

– Лучше забивать камнями жен и морить сифилисом и туберкулезом тысячи детей? Варварский талибан – это ваша ясность? – майор совершил дерзкую разведку боем. Он не сдавался.

– А вас не удивляет, что среди талибов не было смертников? Вы называете их варварами, но они не трогали верующих, христиан и исправителей культа иудейского и не создавали армий смертников. В моей стране, разъеденной войной, даже они, темные варвары муллы Омара, не поощряли культ смерти. Но пришли сюда вы, жрецы культа жизни, культа практической ясности и пользы, и обещали жизнь, и призвали смерть… Теперь здесь развивается живопись смерти. Ваша ясность – ясность слона в посудной лавке Бога. Самое гибельное для империи, что могло случиться – уже случилось. Вы погибнете. Вас не спасет даже иудейский Бог.

Упоминание иудейского Бога задело майора за живое. С носа его упала тяжелая, полная соли капля пота, речь участилась.

– Раньше или позже цивилизация переломит ваши распри, вашу нищету, темноту. Раньше или позже трактор немецкой фирмы «Мерседес», или наш амкериканский «Ман» покончит с тобой и с твоим племенем. Народу твоему не нужна станет твоя и своя тайна. Защитишь ее от нас, так придут китайцы, индусы, и еще, и еще. Получишь цивилизацию и прогресс с китайским лицом и с трактором «мерседес»… Пуштунские недоросли потянутся в мельницы городов. А там как защищаться станешь? В смертники к Зие Хану Назари пойдешь? Ты глупец, а не философ.

Я улыбнулся. Я довел его до нужного состояния.

Осень, сползающая лавой вулканаОт жерла жизни к ее равнине,Успеет застыть ли в пористой славе,Не превратив голубые поля в пустыни?

Едва он договорил последнее слово, едва успел назвать меня глупцом, как я ударил его ладонями по ушам. Ударил слегка, но пленник охнул и откинулся назад.

– Что вы делаете! – выкрикнул он. – Сволочь! Сволочь! Философ, варвар, дерьмо! Он едва не задохнулся от бессильного гнева.

А я согласился с ним. Да, мы варвары. Спрос с нас мал. Пророк сказал, что с бедняка и спрос не велик. Жертвы с него Аллах не берет, а за малое добро как праведнику воздает. А вы, с самого солнца к нам, на землю сухую ступив, бьете и бьете нас по ушам. Ради благой цели ты, майор, пришел в Кандагар? Нет, мы не верим вам. Мы того мнения, что вы движимы корыстью и ложью, но что хуже – дьяволом слепоты. И погибнет в искушении тот, который последует за вами!

Я еще раз и посильнее ударил его.

– Мы варвары, но вы – слепцы. Как ты, майор. И вы будете уничтожены, но не так, как были изведены коммунисты. Вы понесете иную кару за то, что привели сюда Смертника.

– Если будешь бить по ушам, я не услышу, – постарался совладать с новой ситуацией пленник. Он понял, что «раскачка» закончилась. Он ведь с самого начала понимал, что когда-то она закончится и наступит «это».

– Знаете, майор, чем хороши агенты, разведчики, офицеры спецподразделений? Их легче вербовать. Они скорее выдают секреты, чем обычные солдаты и партизаны. Как полагаете, почему?

Американец покачал головой из стороны в сторону. Он понимал, что вот-вот вновь последует хлопок по ушам, и это мешало найти ответ. И я не обманул его ожиданий.

– Разведчики не преувеличивают значения тайн! – сказал я и нанес третий удар.

– Нет ничего проще ломать разведчика. Он знает последствия отказа. Но, главное, он по натуре готов к игре! К игре за жизнь. Он – не смертник. Разведчик еще сам предложит ход, как выдать тайну и при этом стать героем. Я предлагаю тебе, майор, не философскую, а настоящую партию.

– Условия? – он поймал протянутую веточку надежды.

– Ты мне расскажешь о цели операции, назовешь имя и звание того, от кого получил приказ. А еще, ты мне скажешь все, что знаешь о местах нахождения Зии Хана Назари. И мне все равно, ищут ли его ваши разведчики или, наоборот, прячут от нас. Твои начальники играют в игры на моей земле, но отвечать за их ошибки и гамбиты приходится таким, как ты. Зия Хан Назари – зло. Ответь, и я отпущу тебя. У тебя впереди может быть обеспеченная жизнь. Прославишься мемуарами. Мемуары отставного генерала! Поверь мне, любителю чтения – эпизод жизни, где ты под пытками сообщил о том, что и так известно всему миру, придаст твоему повествованию достоверности, вызовет доверие и уважение. То, что видится сегодня одним, завтра окажется другим. Потому не по гордости нашей воздастся нам, а по скромности. Но может случиться иначе. Ты исчезнешь навсегда, а гибель твоих парней падет виной на память о тебе. Какая это будет несправедливость – а я знаю, что это несправедливость, или, поправлюсь, ложь – но в истории войны ты выйдешь одним из многочисленных злодеев и предателей. Мне проще простого сделать из тебя виновника. Мне достаточно просто пустить слух… Выбирай. Я не дам тебе времени на размышления. И знай, если ты решишь прикормить меня ложью, наш допрос сразу закончится. А я все равно узнаю свое. Но тогда ты никогда не напишешь мемуары. Донесения и мемуары напишут другие, и ты в них выйдешь куда презренней, чем ты есть и чем хочешь быть.

Майор принял мой последний довод. В том положении, в котором он пребывал, кабульским хитроплетам не представляло большого труда очернить его перед начальством и товарищами после провала операции.

– Вопрос! – поспешил он. – В чем мои гарантии?

– Твое государство так самоуверенно, оно так убеждено в правоте и так ценит силу, что позволяет себе проявлять гуманность к своим солдатам. Тебя не отравят, не зарежут, не взорвут в автомобиле. Если угодно будет Аллаху, ты на долгие годы останешься для меня живым свидетелем. Ведь ваш крестовый поход только начался, и ты еще мечтаешь поквитаться со мной. А суд над тобой и над вами впереди, за вершинами моей войны. Решайся! И сказал Аллах: выбери жизнь!

– Но я не знаю всего, о чем ты спрашиваешь! – вступил на ковер торговли со мной майор, но куда ему торговаться с афганцем… И он рассказал мне известную ему часть правды. Это была не его военная тайна, он никого не предал, я предложил ему хороший выход. Назари – это общий враг, а его логово – это слух, просто слух, это общее место, известное тем немногим офицерам разведки, которых Лэнгли отправляет мотаться по горам моей страны. Конечно, их, этих офицеров, информируют о том, кого из нужных людей им не следует задевать острым лезвием специальных операций. И как информировать этих нужных людей, когда и где им не следует оказываться… Нужных майор прозвал «неприкасаемыми». Назари был вторым в их списке. Первым был Усама. Рассказав мне об этом, он вспомнил о своем бывшем начальнике, Греге Юзовицки (фамилия Юзовицки автором выделена жирным курсивом), которого никто не бил, ослепленного, по ушам, но который изменил. Изменил не своим убеждениям, но свои убеждения. Что пленник имел в виду – в этом я до сих пор не разобрался. Не знаю и того, зачем он сказал не к месту, что решил, будто я – подручный англичан, и буду его пытать про секретный объект в Гильменде.

И тогда я отпустил его. Мне не требовалось от него ничего, кроме того, что я узнал. Не обязательно жевать кожу граната, вкусив от его зерен. Я поручил моему помощнику вернуть его в Кандагар. А вскоре после этого пуля, пущенная меткой рукой, смертельно ранила Великого продавца не жизни. Она пронзила грудь Зии Хана Назари[45]. Человек, который произвел выстрел, произнес слово «эксас». Оно на пушту означает «жизнь», которая выше, чем «жизнь», чем «хайат». Это – одоление «не жизни», это «жизненность».

Шел сентябрь 2015 года. К небольшому особнячку, который располагался под Алма-Атой, на пути к Чимбулаку подъехал белый «лексус». В этих местах, где живет алма-атинская элита – бывшие чиновники, бывшие медиамагнаты, бывшие нефтеменеджеры, то есть те, кто хорошо поработал, но не поехал за «двором» Папы и со свитой в Астану – в этих местах белый «лексус» – не редкость, как не редкость – белый лебедь тут же, на частных прудах. Белый «лексус» – машина второй жены, кахалки. Шутка. Из машины вышли две женщины. Головы их обернуты черными платками. Одежды – черные платья. Солнце еще палило. Летнее, горное солнце. И среди местных жен и любовниц мало кто надевал смолу на тело. Привратник не стал выходить за ворота. Через решетку он поинтересовался, что же нужно женщинам, не заплутали ли они. Привратник, немолодой узбек, в прошлом служил в Самаркандском спецназе, участвовал в подавлении восстания в Андижане, а потом уволился и уехал на заработки в Казахстан. Предложение приличного дохода за привычную работу – охранять, приглядывать, отгонять – его несказанно обрадовало, и он бдил, как цепной пес. Кто живет в особняке, чем он занят и какими делами был славен, его совершенно не волновало. Лишь бы платил. А уж афганец ли это из бывших моджахедов-наркоторговцев, или иранец, заработавший фруктами или нефтью, пусть Аллах ведает. «Все мы на земле гости, хоть американцы, хоть англичане, хоть русские. И только узбеки здесь навсегда», – так говаривал его покойный брат, пряча в бороду усмешку при последних словах. Брат считался в Самарканде умным человеком, и, если бы местный хоким, которому он служил, не попал в опалу, то сам мог бы стать большим господином.

«Нам нужен хозяин. Мы из его страны, из его земли. Мы – его родственницы, и нам нужна помощь», – объяснила свое появление одна из женщин. Она заговорила по-узбекски, и привратник по речи и даже по глазам, поблескивающим из-под платка, определил свою, узбечку. «Чужой узбек чужому узбеку не друг. А чужой узбечке – враг. Лучше волка впустить в свой дом, чем чужую узбечку», – так говорил покойный старший брат, умный человек.

– Уходите, женщины. Здесь не живут узбеки. Вы ошиблись. И хозяина здесь сейчас нет.

Так привратник исполнил инструкцию. Ему было наказано, что если кто-то подозрительный появится поблизости, не пропускать и объяснять, будто хозяева в отъезде. Второй привратник, охранник, находился в доме и следил за камерами, которые охватывали территорию двора и за оградой. Он никогда не выходил из дома наружу, таким было условие найма. О его пребывании в доме узбеку не рассказали, хотя он догадался об этом, видя, сколько в дом привозят еды и какой мусор выносит третий служащий, садовник, он же дворник, столяр, слесарь. Кто был этот третий по происхождению, узбек мог только подозревать, зато то, что он немой – в этом привратник был уверен. Имелся в доме и четвертый, водитель. Этот – то ли пуштун, то ли белудж, не был нем, но лучше бы был им. Вести с ним разговор – что пить сок из песка…

– Ты ошибся, уважаемый господин. Мы не узбечки. Мы сейчас уедем, но твой хозяин огорчится и изругает тебя, если узнает, как ты обошелся с его родственницами.

– Он изгонит тебя отсюда, – добавила вторая женщина на дари. Привратник едва понял ее.

– А ну, уходите. А то пинками отгоню, – пригрозил привратник, изрядно обозлившись на нахальных непослушниц.

– Не уйдем. Не посмеешь, соседи увидят. Трус, тупой узбек, – парировали наперебой женщины. Они его дразнили, но кровь уже ударила в виски, гнев схватил его за волосы и вышвырнул за ворота, в страсти наказать их. Он толкнул одну в плечо, и та упала. Он развернулся ко второй в намерении схватить за руку и оттащить к белой машине, но не смог. Сила холодная, как мгновенный всеохватывающий азот, парализовала его. Что произошло, осталось за пределами его сознания. Женщина же прислонила его к ограде и прошла внутрь. Вторая – за ней следом. Обе быстро в дом. В руках у них оказались автоматические пистолеты.

Полковник Курой (а так афганец, даже будучи уже генералом, называл сам себя, говоря иногда о себе в третьем лице, так он хранил память о спутнике по судьбе, русском полковнике Миронове, называвшем его полковником) поселился в особняке давно, с той поры, как распространил слух о собственной смерти. После точного выстрела, произведенного в Зию Хана Назари, он ушел в Иран, провел семь лет неподалеку от Мешхеда с документами местного торговца зерном. Уход туда был давно подготовлен им, а с иранской госбезопасностью у него имелись давние хорошие отношения, и сам генерал Сулеймани бывал в былые времена в его доме. Но однажды друзья-иранцы предупредили его, что его бывший начальник, маршал Фахим, не поверил в его гибель и вот-вот обнаружит его в Иране. У маршала свои влиятельные приятели в САВАКе. Друзья предложили помочь перебраться в Европу, но Курой предпочел замести свой след сами, совершив несколько заячьих петель, обосновался в Казахстане. Теперь это был добропорядочный иранский торговец Бабак Мавлави. И в тот осенний день, когда у его дома остановился большой белый автомобиль, перекрывший обзор ворот для соседей, Бабак Мавлави находился у себя и пребывал в поиске слова. Слово «жизнь» как таковое его не устраивало. Что есть жизнь? Можно считать жизнью способность продлить себя, удвоить клеточное подобие самому себе. А можно жизнью признать способность сохранить смысл, вложенный в существование клетки. Слово – само по себе тоже жизнь, если оно содержит замысел. Но каким должен быть замысел, чтобы Бог вложил в него осуществленность, то есть жизнь-жизнь? Что определяет решение Бога, вложить ли ее, осуществить ли или оставить в тени слова? Бабак Мавлави, седой, широкоплечий, крепкий старый мужчина, искал слово. У него не выходил из головы тот миг, когда палец прижал спусковой крючок английского «Бура», и пуля бесшумно понеслась в грудь существа, показавшегося вдали, на перевале. Пуля понесла в себе смерть тому, кто назвал себя Великим Воином Ислама. Но отобрала ли она жизнь у той сущности, которая составляла жизнь существа? Как убить так, чтобы оставлять жизнь, чтобы отделить ее от не жизни? Потому что все, что происходит вокруг, видится Бабаку Мавлави все более откровенной, неприкрытой битвой жизни и не жизни.

От поиска слова его отвлек зум тревожной кнопки. Кнопка всегда находилась при нем, даже ночью, и не в первый раз его охранники привели ее в действие. Поэтому хозяин особняка остался спокоен. Он взял в руку домашнюю рацию и спросил у охраны, все ли в порядке. «Чужие. Опасность», – донеслось оттуда, а вслед за такими словами прозвучали тихие звуки, похожие на чмоканье младенца, пригубившего соску. Бабак Мавлави улыбнулся. Белый ус встопорщился. Выстрелы, глушитель. Что ж, пришел час, слово вызвало осуществление. Он ждал этого. И он – готов.

Полковник Курой не стал прятаться и выжидать. Он вынул из ящика письменного стола два ножа, в каждую руку по тяжелому клинку из немецкой стали и решительно вышел из своего рабочего кабинета, расположенного на втором этаже. Но не стал спускаться по лестнице, а зашел в узкую дверь, ведущую на потайной балкончик, спрятанный от глаз соседей внешними стенами. По лестнице зазвучали быстрые легкие шаги. Спешили двое. Дети? Женщины? Он выбрал момент и, напружинившись, выскочил к ним. Правая рука сохранила ему верность. Бросок ножа, и лезвие прошило горло с такой силой, что тень в черном пригвоздило к стене, словно бабочку к бархату. Следующим движением Курой левой рукой полоснул другим ножом по руке второй гостьи, пришедшей за его жизнью. Она коротко вскрикнула, пистолет выпал, рука в локте подогнулась, как перебитая лапа у собаки. Перерезал сухожилие над локтем, сообразил он, но для верности прихватив женщину свободной пятерней за плечо, дернул на себя, зажал рот и резанул по второй ладони, отрубил ей палец. Теперь не выстрелит, не зарежет…

Допрос пленной, который после наскоро осуществленной перевязки с пристрастием провели сам Курой и выживший охранник-наблюдатель Фарах (привратник-узбек, которому шприцем было вколото какое-то вещество, не скоро вышел из столбняка, а охранник-водитель, вставший на пути женщин, был застрелен), привел полковника к убеждению, что не маршал Фахим направил за его головой подготовленных убийц. Это наследники покойника Назари мстят за его гибель. Кто они? Этого он не знал. Нынче в Афганистане, да и в странах бывшей Средней Азии столько развелось небольших групп, которыми руководят люди, называющие себя то последователями Усамы, то братьями Назари… А управляют ими, платят им и пакистанцы, и катарцы, и саудиты, и турки, и британцы, и, и, и… Если они нашли его здесь, под именем мирного иранца, то нет ему резона дальше прятаться. Поэтому, чтобы защитить себя, пора снова вернуться в их игру и знать о них столько, сколько они хотят знать о нем самом.