Кабул – Донбасс

– Все-таки ты очень умен. Почти так. Но погоди немного, зачем узнавать прежде того, как сможешь его понять? Да, мы будем разбирать на части нынешних человечков, будем разбирать сейчас русских, а затем, как из частей конструктора, пересобирать их заново, пересобирать в такие типы, чтобы от русского целого не осталось ничего. В русских не останется русского, целого, а они даже не заметят этого. Это несложная задача для моего талантливого друга (рыжебородый погладил компьютер). А когда мы с помощью тех, кого ты назвал анличанами, освободимся от русского, тогда соберем и на их территорию сознания и на их географии заселим новый народ, мужественный, юный духом, обладающий мистическим единством и умеющий использовать преобразующую энергию насилия[47] и воли к смерти. Нас с тобой. Это будет Велаят Хорасан, только не такой, каким его видят британцы, и уж точно не таким, каким они представили его шейхам. Это станет наш Велаят. Мы займем территорию его сознания. Ловишь мысль, брат? А уже оттуда мы разберемся с англичанами так же, как до этого – с русскими.

Тут Чеченец ткнул в компьютер энергично, с силой, так что тот подпрыгнул на столике.

– Для этой игры нельзя любить людей и человека. Любить можно только астрал… То есть Героя и окончательную Смерть. Только такой прототип не под силу одолеть англичанам.

Замысел стать одним из создателей нового народа, народа победителей, не опасающихся смерти, – такой замысел оставил на губах свежее и долгое послевкусие. Он кивнул. Да, ему понятна сама цепочка рассуждений. И зачем нужно совсем черное – ему понятно. В лагере подготовки смертников в Пешаваре, куда Одноглазый Джудда, мир его праху, возил их с Каратом незадолго до того, как отправить на большое дело в Германию, готовили живые бомбы. По технологии первым делом мастера вытравливали из человеческого материала любовь. К собакам, к женщинам, к тому, что звалось родным домом. К себе самому. К миру. К Богу? Вот этого Саат не рискнул бы утверждать. Тут он засомневался… К тому же он давно впитал в себя привычку всегда оставаться настороже. Возможно, те, кто свел его с Чеченцем, посчитали, что в Саате окончательно изведены все цвета света. Все, кроме черного. Или наоборот? Они поняли, что в нем осталась привязанность к старшему брату и что не предал забвению дружбу с Каратом! А что, если они к нему приставили, прилепили к нему рыжебородого, чтобы изучить и «пересобрать» именно его мозг и избавить от осадка привязанностей? Что, если Чеченец – эмиссар новых хозяев фабрик смертников, которые пересобирают черных саатов для своих тайных помыслов?

– А ради чего ты живешь, Чеченец? Победив русских, разрушив их же оружием британцев, соберем ли новый народ из одного черного? – поинтересовался он. Чеченец расхохотался неприятным, клокочущим смехом.

– Я-то – не черный. Я – рыжий. Я тебе так отвечу – без русских и с деньгами лично я себе построю счастливую жизнь, хоть в Саудовской Аравии, хоть в Британии, хоть в «халифате Германия». Но и я – инструмент. Я – зерно, и я же – селекционер. Конструктор. Инженер человеческих душ, как говорил русский фюрер. Меншенгайстесинжерёр[48].

– Ты будешь готовить миллион смертников? А мне ты предписал роль твоего проводника по их мозгам? – слукавил Саат. К его удивлению, Чеченец на такую хитрость купился. Он разговорился:

– Можно сказать и так, устат, только мировое сознание – это на пять ступеней выше, чем сборище готовых к смерти и не помнящих любви. Самое главное – это власть над сознанием. Мы с тобой с помощью машинного интеллекта будем собирать на заказ и за хорошие деньги деятельные массы по заданным признакам. За хорошие деньги, брат! Русский ученый Мичурин так собирал яблоки с желаемыми свойствами. Ты слышал о Мичурине? О селекционере?

Саат не слышал о Мичурине, но кое-чему он научился у Чеченца.

– Я посмотрю в интернете! – ответил афганец.

– Посмотри. Кубик – это не игрушка. Мы с тобой будем готовить кубики для русских и для китайцев. Ты прав, миллион. Миллионы. Миллионы и миллионы смертников, которые не знают, что они уже не живут, и убеждены в том, что у них имеются и цель, и свобода. С тех пор, как наука о людях открыла возможности воздействовать на их сознание, переключать их с действий по убеждениям на действия по веяниям, на программы, на мемы – нам дана возможность научаться умению пересобирать мозги… – Чеченец коротко задумался, – ну, к примеру, создавать смертника-экоактивиста. И даже экоконсерватора. Вот так нынешние европейцы – миллионы, не единицы – уже превращаются в наших бойцов. Когда в Брюсселе толпы громили офисы фирм и поджигали автомобили, кто там был в первых рядах? Это ведь была проверка моей программы! Там молодые бородачи под зелеными знаменами ислама объединились с зелеными, с защитниками атмосферы! Ты задал мне вопрос, почему моя умная машина, мой компьютер оказался здесь, на твоей земле? Да потому, что эта земля вне права, здесь все возможно, здесь – разъем энергетического поля. Отсюда пойдет новый народ, и никакие русские сюда больше не сунут свой нос, чтобы этому помешать. Мы здесь – в безопасности, брат.

Саат прикрыл тяжелые веки. Он вроде бы понял доводы, но не вполне в них поверил. Это самое неопределенное, когда понимаешь, а не веришь. Что за ерунда – смертник-экоактивист? Видел он в Германии экоактивистов. Сопляки и соплячки. Да, приковывали себя цепями к железнодорожному полотну. Да, дрались с полицией. Но при чем тут путь к гуриям? При чем тут новый народ, идея которого запала в сердце Черного Саата?

Недоверие Саата выразилось в волнении. Оно – как прибрежное подводное течение, никак не отражалось на поверхности, но вымывало из-под твердой почвы песчинки духа. Но так продолжалось недолго. Уже на следующий день после того разговора в их особняке появился человек. Он был одет как пакистанец, назвался Хамидом и говорил как пуштун. Но Саата не провести – по особой, холодной пленке, наложенной на радужные глаза, Саат безошибочно определил в нем британца. Человек был гостем, а держался хозяином. Он представился давним другом семьи Ханани. Он принес книги. Книги были разные, тонкие и пухлые, легкие и увесистые, но все – на английском. Гость передал их Чеченцу, а глазел при этом на Саата. Глаза серые, волчьи глаза. За чаем Саат поинтересовался, к чему книги, если Чеченец все-все вычитывает в своей адской машинке? Хамид передернул плечами – этих книг вон там, внутри адской машинки, нет и быть не может. Не должно их там быть. «Читайте, познавательно и секретно. Это курс математики, от арифметики до комплексных чисел». Саат меньше бы удивился, если бы посланец Ханани притащил в особняк макет атомной бомбы, план Пекина или схему всех русских газопроводов, чем книги по математике. Еще не хватало математику на исходе жизни учить. Так и сказал, не стал сдерживаться.

– Кто-то меня перепутал с моим товарищем. Наверное, это были немцы, да? В Кельне я был с Мухаммадом, которого мы называли Профессором. Это был ученый боевик, и ему математика, как говорится, по уму. Черти немцы, всех до сих пор хотят учить. Но ты ведь британец?

Чеченец вздрогнул. Тяжелый металлический чайник с изогнутым золоченым носом качнулся, жидкость расплылась по столешнице, исполненной из австрийского дуба.

– Допустим, я шотландец. Или валлиец. А у вас глаз верный, и это великолепно, это просто здорово, уважаемый Саат. Мы в вас не ошиблись. А вы – с немцами не ошиблись. Они действительно снова всех хотят учить как жить, но там, где они заново учились, мы давно преподаем. Так говорят русские, но они даже не учатся. А мы изучаем их шутки и речевые обороты. Мы изучаем их профили, а ваш молодой брат обучает машину конструировать их двойников. Вот о такой арифметике эти книги. Они написаны нашими специалистами, и написаны доступно, легко читаются. Ваш младший брат тебе уже рассказал о великом народе, который заменит Хорасан? Этот народ обретет особенную форму математического знания. Она будет названа твоим именем. Саатизм.

Саат устремил яростный взгляд в самую переносицу британца. Тот едва наморщил лоб, а про себя подумал, какая же у него замечательная профессия и род занятий, потому что мало кому из нормальных людей придет в голову использовать вот этого старого террориста. Смертника из прошлого, в качестве рабочего материала для будущего. Не это ли следует назвать поистине безотходным и экологичным производством. Он улыбнулся одними губами:

– Привыкайте, устат, к собственному величию. Я обладаю способностью зреть в будущее. Вас ждут важные должности и великое свершение. И нам нравится, что вы сохранили силу гнева.

– У меня было время его копить, – парировал Саат, но в планы Хамида не входило пикироваться с афганцем.

Когда шотландец покинул особняк бывшего чиновника бывшего правительства, Чеченец поинтересовался у Саата, ненавидит ли тот британцев какой-то особенной ненавистью, или примерно так же, как и немцев. И пояснил, что для него самого ненависть, как и боль, имеет цвета и даже оттенки. Зубная боль – синяя, боль, когда выкручивают сустав кисти, – красная, боль, когда под ноготь медленно загоняют иглу или спичку, – она фиолетовая. Ненависть к русским – она тоже фиолетовая…

Саат не стал отвечать, а вместо этого попросил:

– Чеченец, когда ты снова вступишь в разговор с этим Хамидом, узнай у него, куда немцы дели моего Профессора. Нам пригодится Профессор. А он точно знает, этот пройдоха Хамид. И просвети меня, о каком математическом знании он упомянул? Я не смогу без Мухаммада разобраться в самой простой арифметике…

– Спрошу. А мы, устат, давай разберем книги. За шикарную жизнь на небесах надо потрудиться тут, на земле. Ты пару лет отдохнул, а теперь – за настоящую работу. Новый народ обретет особенную форму верования. Она будет названа твоим именем. Саатизм. Как тебе?

Саат изо всех сил старался не показать вида, что его воодушевили слова о саатизме и о важных должностях. К тому же эти слова подтвердили его собственные ожидания. А еще он про себя возразил: что до этого в Пули-Чархи или в Оссендорфе был отдых? Но и согласился, что по большому счету на пути мученика, на пути избранника это был еще не труд. А надо трудиться. В Кельне, во время подготовки несостоявшегося взрыва, его подчиненные однажды упрекнули его в лени и в высокомерии. Тогда грозным окриком он поставил их на место, а теперь готов был согласиться с их правотой. Действительно, в то время он возвысился, он не ходил с ними копать немецкую землю, как Карат, класть цемент, как Мухаммад Профессор, он не помогал Кериму Пустыннику сторожить стройку на стадионе в Кельне. А что, если из-за его заносчивости Пустынник предал его и ушел, не выполнив наказа убить писателя Балашова? Но тогда она же, его заносчивость, сохранила его для нынешнего осуществления в героическом акте… Значит, у него есть основания считать себя особенным. Особенным. Поэтому британец с Чеченцем и избрали его прототипом. Как они это назвали – саатизм? Тогда все складывается в одну картину. Вот такая мысль овладела Черным Саатом, и он выбрал одну из книг. Самую тоненькую он взял в руку. Она была не толще школьной тетради, а печать – крупным шрифтом. Ничего общего с математикой ее содержание не имело, и Саата оно действительно увлекло. Брошюра называлась так: «Вечная война и сто Адамов». Обложка глянцевая, черная-черная, а буквы на ней ярко-желтые. Имени автора на обложке не было и вообще не было ничего другого. Уже внутри он обнаружил, что автор есть, зовется он Яго, и представляет этот Яго некое общество с ограниченной ответственностью «Глобаль Тор».

– Хороший выбор, – дал свой комментарий Чеченец, из чего Саат сделал целых три вывода – что книги шотландец Хамид принес не молодому, а именно ему, причем скорее всего толстый фолиант был взят для того, чтобы подопечный выбрал самую тоненькую альтернативу. Но это первое. А второе – что Чеченец утратил бдительность в общении с ним. А если не утратил, то понизил уровень чуткости. А из этого, по мнению Саата, следовал третий вывод – Ханани и его люди заранее просчитали, что Саат попросит за рыжебородого, когда его забирали из Пули-Чархи…

– Скажи мне, Чеченец, а меня с помощью вот этой математики и твоего кубика тоже можно пересобрать? Так ты это называешь… – афганец потряс брошюрой перед собой, создав волну в теплом воздухе. Волна донесла до Чеченца дуновение розового масла. – Меня тоже можно?

Саат произнес это, недобро улыбнувшись, оскалившись. «Ты еще не знаешь настоящего Черного Саата, мой юный мозготеррорист», – про себя сказал он.

– Тебя, устат, ни в коем случае. Ты – цельный, потому что Черный. Была бы хоть чуточка белого или серого – тогда да, – не став изображать снисходительную улыбку, отозвался Чеченец. Он был серьезен, и робости перед этим новым Саатом в нем не было, как не было робости ни перед каким-либо другим афганцем, ни перед шотландцем, ни перед немцем. Не они – высшая раса, арии будущего мира… Да, слова о зерне нового великого народа героев, который родится из пены нынешнего беспорядка, действительно отражают смысл и сверхзадачу их с Яго войны, но Черному Саату в этом замысле, в этой игре отведена роль, подобная роли донора семени при селекции. Роль прототипа, не более того. Высшую расу, ее подвижную, ни в едином сочленении не вязнущую безупречно механистичную силу, презревшую бога добра, – ее олицетворяют они – Яго, сам Чеченец, другие почитатели идеола под названием «Глобаль Тор».

В книге, подсунутой Хамидом, Саат прочел о том, что нация – это почва и кровь. А почва – это не земля, это астрал, тот самый «Глобаль Тор», который в пыль превращает память о ничтожных, но способен во времена великих перемен воскрешать героев – сверхчеловеков, которые перешагнули через смерть, мораль и могут уничтожить химеры, извести их до самого окончательного конца. И химеры перечислялись… Почти все они были понятны Саату. Одна особенно понятна. Химера советского рая, совка, справедливости без веры в Бога, устремленности в никуда. Химера открывающего космосы Юрия Гагарина и какого-то Николая Вавилова. Против той химеры Саат и Джудда, Мухаммад и Керим Пустынник вели бой и победили и извели ее. Другая химера – это химера «золотого тельца», «капиталистического рая свободного индивидуума». Зия Хан Назари повел войну с ним, чтобы «золотой телец» сбросил панцирь самуверенной глухоты и расслышал послание, которое шлет ему глашатай истины, Великий Воин Ислама. Пробки из ушей должна была выбить ударная волна от взрыва, который готовили Одноглазый Джудда и он, Черный Саат. У них не вышло, но они были не одни, свой удар по пробкам в ушах нанес Усама. Только разве его услышали? Разве сбросил свой золотой панцирь телец? Разве изведена химера? Нет. Химерой стала сама борьба с химерами силами ненависти и тротила. Нужен другой путь. Путь первого человека, Адама[49]. И поэтому семя нового великого народа, который сметет прежние народы, носящие в себе химеры, – это и есть новая миссия Черного Саата. Последнее умозаключение сделал уже сам Саат. Это ворота, ведущие к величию. Он может превзойти брата. Он может сбросить с себя путы беспокойства, накинутые на него стариком Пустынником. Пустынник подозревал в нем ничтожество? Что ж, Черный Саат еще покажет, кто поистине велик настолько, чтобы уместить в себя все будущее!