Кабул – Донбасс

Нет, они не сговаривались.

– Ты в цвете КГБ, – сходу оценила совпадение Маша.

– Что не так? – переспросил Логинов-Лонгин по-московски.

– Все ровно, Володя. Забыл меня, какая я резкая на слово? КГБ – это красный, голубой, белый, цвет флага.

– Забавно. Да, подзабыл.

Войтович тронула указательным пальцем локон.

– А давай не будем о прошлом. Утонем. И не поедим, и не попьем нормально. Давай о том, что мы такое сейчас, – предложил он заранее заготовленную формулу их встречи. Маша с секунду что-то прикидывала, а там усмехнулась… и согласилась:

– А давай, только про сейчас. Я вот – Маша Войтович-Балашова. А ты? Ты же здесь был в розыске? Сняли?

– Опять про был… Что пьем-едим? Здесь хорошее немецкое пиво. Водка «Онегин». Или «Белугу?» Или все-таки девочкино вино? А так – морепродукты, креветки копченые, креветки вареные, прекрасный палтус… Виктор Лонгин угощает.

– Тогда водку, пива и… нет, Виктор, как? Лонгин? Нет, не вина, а креветок и палтуса. Давно тут обитаешь, такой модный и красивый?

– Год. А ты?

– Я же тебе вчера сказала.

– Вчера было вчера, а мы о сегодня. Вчера я тебя не слушал. Не слышал. Только видел.

– Ну да. Сильно изменилась? Честно скажи. Постарела?

– Не напрашивайся. Знаешь ведь, я на комплименты туг. И хочется, а губы не шевелятся. Хотя это – не комплимент, выглядишь ты на сорок, и это – с верхом. А я прикидываю, что тебе к пятидесяти, а то и за…

– Ладно, тоже мне, прикидчик… Либо точно, либо никак. По мне, так пусть сорок. А ты… Ты один?

– Один? Почему один? Я не один, как и ты.

– С чего ты взял? Тоже прикинул? Была не одна, но мы же прошлое как истину топим в вине, которую никак не несут… Была не одна…

– При чем тут прошлое? А дочь? Она не с тобой живет, что ли? Вы же вчера вместе уехали.

– Странный ты мужчина, Логинофф-Лонгин. Разве я об этом? Или у тебя тоже дочь? Откуда?

– Женщина спрашивает, откуда дети появляются, а я, значит, странный мужчина. Нет, точно, Россия – особая зона, даже самые умные женщины превращаются в женщин-женщин. Анекдот.

– Лучше было бы как в Германии? Чтобы в женщин-мужчин? Или в мужчин-мужчин?

– Ладно. У меня сын. Оттуда.

– Ага, вот как! Так ты молодец, а не странный. Ты странник-молодец. Как звать дитя?

– Дитя зовется Мирвайсом, и годков дитю – осемнадцать. Кажется.

Тут Войтович вскочила, едва не опрокинув графин с водкой, который как раз поднес юноша с лицом Мцыри и с пластикой драматического артиста. Она обняла Логинова за шею, чмокнула в щеку и села на место. Поправила платочек, чтобы локон-завитушка лег на отведенное ему место, на складочку. Постучала ноготком по стеклу рюмочки, подернутой инеем, – мол, теперь пора, зря греется.

– Никакой не Виктор. Володя ты наш Логинов, и точка. Оттуда. Отсюда.

Логинову потребовалось усилие, чтобы отогнать от себя воспоминание о той внезапной, острой на слово и на восприятие девушке, к которой он испытывал нечто, названия чему он в свое время не нашел, и ящичка с бирочкой не обнаружил. Любовь? Нет. Дружба? Чушь. Симпатия? Конечно. Он и сейчас к ней испытывает симпатию. Но только ли? Интерес? А что это? Стоп. Им принято твердое правило, принято еще перед возвращением в КГБ – все отношения после двадцати лет разлуки и обитания в иных средах и сферах он будет выстраивать с фундамента, с нулевого этажа. Рыбе, плававшей в соленой воде, почти невозможно научиться плавать в пресной. И, уже решившись на нынешнюю встречу, трижды он повторил себе как заклинание – с нуля, с нуля, с нуля. Тем паче с нуля, что не могло стать простой случайностью их касание накануне, соприкосновение линий их судеб друг с другом. А, значит, оно может оказаться роковым. Так что Логинов подготовил и приготовил себя, все продумал, прокачал, так сказать. Его рацио, его ум привык переступать по снегам прошлого, как движется осторожный зверь. Но вот, пригубив водки, Логинов, будто помимо воли, предложил:

– Давай твою с моим познакомим? Пусть общаются. Мирвайс парень разумный, тоже по-своему европеец. Но он здесь приспособился. Он ей поможет… Твоей будет непросто. Уже непросто? Так ведь?

Тут уже в Маше очнулась осторожная мать. Она и сама тревожится за Катю. Дочь с ее выговором, с ее критическим максималистским взглядом на Европу и с привычками немецкой школьницы уже с первых дней учебы в Москве принялась «собирать негатив». Ей не верили одноклассники, ее обрывали учителя. Странно, но в этой новой Москве не принято плохо говорить о Европе, даже если это правда. Мать уже предугадывала в дочери заострение характера. Но это она, мать. А с какой стати тут чужой глаз? И чем дочери поможет какой-то Мирвайс? Она и с отцом-то не делится. Невольно подумалось о другом. Логинов, конечно, хорошая кровь, но кто мамаша этого юноши? Ходили слухи об Афганистане, где мог нагулять ребенка вот этот господин в белом. Тогда почему сын с ним? И что значит «по-своему европеец?»

Мужчина и женщина всмотрелись друг другу в глаза коротко и жестко, как клинки скрестили, и отвернулись друг от друга. Оба сказали себе одно и то же – аларм, аларм[11], не заныривай за буйки, не уходи на глубину, оставайся возле берега. Оба одновременно и не глядя друг на друга выпили водки. Холодно…

Маша Войтович бросила быстрый взгляд на циферблат часов. Крохотные, не крупнее логиновского перстня, золотые часы с сапфирчиком на головке заводного механизма. Еще полчаса, и она уйдет. Рандеву с прошлым – ошибка, рожденная ее самоуверенностью. Логинов – уже не Логинов, а Лонгин… Она уйдет и ни за что не спросит, кто мамаша у парня со странным именем. Странность ведь – привезти мальчика с таким именем в Россию. Лонгин – уже не «мраморный дог» московский, не тот русский, который исполнял партию аристократа, – теперь это индус какой-то. Печорин. Британец, проведший годы в колонии. Мальчиком обзавелся черным. Пижон. Как был пижон, таким и остался. Тоже мне, Маша, Катя и Мирвайс. Катя… Катя в слове «папа» ударение на втором слоге ставит. «Папа́». «Чус, папа́»[12]… Ей только Мирвайса не хватает. Он по-русски-то говорит?

Маша злилась. Машу охватило внутреннее ненастье. Ненастье может вызвать порвавшийся чулок. Это объяснимо. При желании она могла бы обосновать и тут причину. Только зачем? Пусть сам доедает свои креветки с палтусом. Так себе креветки. Палтус – одни кости. Пусть сам ищет причину, Печорин хренов.

Молодой человек с лицом Мцыри уловил напряжение в тысячу вольт, которое возникло между такими красивыми клиентами. Скользнув через зал, он в один миг оказался возле столика и артистическим жестом разлил остатки водки – под самую верхнюю кромочку женщине, остаток – мужчине. «Еще по рюмочке, от шефа», – предложил он именно Маше. Маша оторвала взгляд от циферблата. «От шефа? А где шеф?» Мцыри улыбнулся – шеф везде. А я его рука на этой земле. Улыбнулась и Маша. Нет, она обождет, пожалуй. Она же женщина, а, значит, хитрее… Она не уйдет, не выяснив, кто мамаша…

– А Балашов сейчас с немкой. Это ведь не о прошлом, а о сейчас?

– Ну и что, я тоже был с немкой, – рассеянно ответил Логинов. Он, конечно, заметил перемену, произошедшую в своей визави. «Зря спросил про дочь. Похоже, не ошибся. Уже проблемы. Но что же, я же предложил не в монастырь ее отправить, а помощь. Значит, не нужна помощь от меня. Кто-то у нее есть. Кто? На что тебе это знать? А на что тебе знать, что Балашов – с немкой?» Перед внутренним взглядом возник Афганистан. Афганистан был весь заключен между горами. А между ними – озеро. Вода в нем лежала ровнехонько, как лед на катке. Вода синяя, как его рубаха. И тихо. Птица крылом не хлопнет. С чего вспомнилось? Бог ведает. Влить в себя такую воду, и станешь чище, лучше. Так казалось. Так и сейчас кажется. Значит, все еще хочется стать лучше? Или богом? Нет, все-таки лучше, а не богом. И ничего тогда такого страшного нет, что он предложил помощь. И на нет суда нет, пьем, едим и расходимся по казармам… Тоже мы не пальцем деланные.

– Володя, значит, все же о прошлом? Заметь, «был» не я произнесла и употребила.

Логинов кивнул. Да, его косяк. Он хлопнул рюмку, крякнул, закусил рукавом, нарочито грубо.

– Виноват, исправлюсь. «Был» больше не будет. Не употреблю. Зато я знаю, зачем знакомить твою с моим. Я скажу, а ты сама перевари.

– Любопытно послушать. Валяй, Логино-фэ-фэ.

– Сварю. Мой меньше других подвержен деградации. Не потому, что он из золота или из платины, но в силу объективных причин таким получился. Прошел обработку различными средами – щелочью, кислотой, свободой, необходимостью, страстью и даже безразличием. Жизнь с отцом без матери, а отца ты знаешь. Или как раз не знаешь. Ты же не поверила бы, что Логино-фэ-фэ будет сам и один воспитывать сына, верно? А вот ты можешь мне уверенно, не кривя душой, сказать, что вам с Балашовым удалось ей привить иммунитет к общеевропейской пресловутой деградации? Оно ведь здесь, в КГБ, тоже есть, только тут она более хитровыстроенная, что ли. С поправкой на особенности так называемой интеллигенции. Извини, я вчера как твою увидел, так понял – ее либо к «снежинкам»[13] прибьет, либо, наоборот, к совсем отбитым.

– Не знала, что ты стал специалистом по детской психологии. Или у твоего сына мать – педагог?

Владимир не ответил и усугубил это нарочитым вниманием к палтусу. Маша не осталась в долгу. Но не ушла.

– А ты Балашова почитываешь, да? Ну, раз знаешь про «снежинок»… У него год назад вышел рассказ Schnee, как раз о школьнице, как она из Москвы летит в Дюссельдорф и мечтает о безоблачной жизни там…

– Почитаю, – буркнул Логинов, всем видом давая понять, что его рассказ Балашова мало интересует. Именно поэтому Маша принялась за пересказ сюжета. «Ничего, потерпишь. Тоже мне, знаток молодежи выискался. Как был аллесбессервиссером[14], так и остался. С одного взгляда нашу Катю он просканировал»…

– Я же сказал – сам почитаю. На слух-то он не очень, наш прозаик.

– Ревнуешь? Зря. Твое дело – это теперь в детях разбираться. А он пишет. Известный такой, в KiWi[15] на немецком издают. Мастер рассказа о незначительных явлениях и разнообразии малозаметного. Это не я придумала, чтобы тебя подразнить, хотя ты ведь и не ревнуешь совсем… Это так о нем критика пишет. Кстати, та самая критика, с которой он живет. Хотя отец он был хороший и Кате много чего дал.

– А чего же ты ее забрала?

– А я мать хорошая. Может быть, литагент из меня и не очень, а с воспитанием справляюсь. И никаких трагедий. А у тебя как?

– Мы с Мироновым на пару его едва в Толстые не вытолкали пинками, а он опять на мелочевку упал. Мне жаль. Тут не к чему ревновать, – снова уклонился Логинов, но уже с ответным ударом. Ударил и пожалел об этом. Снова сам свой завет нарушил, опять по прошлому залепил. Или не прошлое для нее Балашов? Тогда тем паче, зря. По особому блеску в зрачках Войтович Владимир догадался, что она вот-вот встанет и уйдет. Вспомнил он этот блеск. Ну что сделаешь, от памяти не спрятаться, как не скрыться от осени. И тогда само собой из него выскочило действительно странное действие. Он резко выбросил руку, захватил двумя пальцами Машину рюмку, полную под край. Рюмка от него далеко, и, чтобы коснуться ее, другому пришлось бы приподняться. Мцыри с изумлением наблюдал за тем, как диковинный клиент, даже не сдвинув стула, подхватил пальцами емкость и, не потревожив гладь жидкости, донес до своего рта и вылил туда. Цирк! Мцыри снова подскочил и наполнил. Заглянул мужчине в глаза. Не нашел чего-то иного, чем снова повторить про шефа.

Войтович тоже была поражена. Она как завороженная проследила за пришествием и за ровным, как ход луны, возвращением логиновской ладони. «Все-таки он не просто странный, а необычный, этот мужчина», – строго напомнила себе, словно осудив за холодность к нему. Это ведь она, а не какая-то другая женщина, сейчас здесь с ним. Здесь и сейчас. Необычный мужчина – ее друг. А она игры устроила в дамские обиды. Может, и стоило бы познакомить… Но вместо того, чтобы сказать об этом, она спросила, где он научился такому фокусу? Он соврал, что так их тренировал мастер Коваль. Что ни тренировка, под конец вот такая медитация в тренерской. О старом Моисее, о том Пустыннике, который при нем в Кельне двумя пальцами поймал муху, он решил не упоминать. Еврей оказался суфием. Балашов – писателем. Логинов – вдовцом. Это прошлое, моя девочка, это прошлое, Маша Войтович…

– Зря ты на меня за Игоря рассердилась. Я его писательские таланты действительно признаю, а чуйка его – вообще штука особая, она требует своего исследователя. Тут его немецкая критикесса, я полагаю, импотентна. Бессильна.

Заговорили о литературе, хотя и он, и она в заднем уме держали, не отпустили тот вопрос о детях. Со слов Маши, Логинову стало известно (или он сделал вид, будто только теперь), что Балашов стал своим в немецком «культурном классе», хотя среди его персонажей нет геев, трансгендеров и прочей обязаловки. Нет и русских художников-постмодернистов, которых отринула русская консервативная диктатура. Другое дело, что Балашов «крымнаш» не принял, как и многого другого в нынешней России, о которой, впрочем, знает по «письмам издалека». Да, «крымнаш» он не принял, и в «культурный класс» принят, а в «прилипалы» все-таки не лезет и КГБ не хает. «Ты же его знаешь, он в своем саду. Ему нужен поводырь. Вот и нашел поводырку, тут он не промах. Кеглер бы сказал: „пово-дырку“. Заметил, как он стал слова дробить? Нет? А я заметила. А, про поводырку? Да, или его нашли. Она звалась Урсулой. Настоящая немецкая тетя. Твоя Ута Гайст, только в квадрате и пострашнее на вид. На лицо ужасная и не добрая внутри. Как нынешняя Германия. Нога сорок третьего размера. Пнет – улетишь на Луну. Зато лягушек всяких любит. И собачек. И фамилия соответствующая – фрау Грюн». Логинов, в свою очередь, не преминул поумничать. Маша обратила внимание на то, что от вчерашней маски не осталось и следа, лицо его обрело подвижность и даже живость. Брови зашевелились вместе с движениями губ, глаза выражали, каждый по-своему, по-логиновски, повороты его мысли. Он заговорил о роли балашовых в русской литературе – это роль чернозема для Чеховых или Толстых, без них у «великих» не случится читателя. Впрочем, его и нет, этого читателя. И у Балашова нет. «Как там нынешний главный русский писательский либераст Баков рассуждает? Если печься о творчестве как о высшей ценности, то на Руси расцветы творческой свободы приходилось на слабые доли государственности, а то и на распады государства. Баков, конечно, убеждает свою паству, что творческая свобода – высшая ценность по отношению ко многому, а уж по отношению к целости государства – подавно. Так? Нет, не так. У всякого прогрессиста есть слабое место. Они не понимают природы исторической цикличности. Всплески творческой свободы раньше или позже создают потребителя свободы, свободного уже и от самой свободы и от творчества как такового, создают массовый творческий продукт. И уничтожают читателя. Логично? Конечно, логично. А потом требуется время, много времени и много войны, чтобы снова воскрес читатель, которому творческая правда будет нужнее и понятнее, чем попса. Вода ведь важнее, чем коктейльчик „секс он зе бич“, когда дело – о жизни». Так что разговор как-то сам собой наладился, и не светский, а дельный, в общем-то, разговор. Только Логинов пил и пил. По рюмочке, а уже второй графин. Маша в этом отстала, конечно. И обратила внимание – его водка не берет, воду ему, что ли, носит Мцыри? Или все-таки школа Коваля? Хотя и Миронов Андрей Андреич тоже такую им всем школу пьяного устраивал… Интересное было время, пока был Миронов… Молодое время.

– А все-таки ты где пропадал, Володя? – все-таки решилась Войтович.

– Мирвайс – это персидское имя. Переводится как справедливый правитель. Можно по-другому – благочестивый правитель. Отец у него русский, а мать – афганская таджичка.

– Круто. Это весь ответ? Отец – это ты?

– Русский – это я. По крайней мере, все еще на это надеюсь. Мирвайс свободно владеет английским и дари, а русский и французский – родные. Это ответ.

У Логинова на смуглых щеках выступили бледные пятна, и Маше вспомнилось, как в той, молодой жизни, у него на скулах проявлялся румянец, если ему доводилось испытать глубокое волнение.

– А ты стал загадочен, как перс, Володя. Балашов утверждает, что жизнь делится на периоды только у историков и литературоведов, а на самом деле жизнь – это всегда подготовка к жизни. Мне казалось всегда, что я готова. А ты? Вот у тебя сын от персиянки… И тут отличился.

– А ничего, что у тебя дочь от целого Балашова?

Впервые они оба искренне рассмеялись «друг другу».

– Лады, так и быть, познакомим, – согласилась Маша. Ей в самом деле стало любопытно поглядеть на продукт свободного творчества смуглого седовласого мужчины.