Кабул – Донбасс

– Христоф, сегодня-завтра ни к чему тебе к нам ездить.

– Я уже собрался. Выезжаю, – резко ответил Клагевитц. Он больше всего на свете ненавидел вот такие вмешательства в его планы. В его четко расписанные планы…

– Не стоит. Мы с тобой даже пива не успеем выпить. У нас куча дел. Куча дел.

– В войну решили поиграть? – вроде как безобидно, сбавив обороты, пошутил Клагевитц, зная, впрочем, что его собеседник – шваб и к шуткам такого рода не восприимчив. Правила не разговаривать с военными об их делах по телефону он старался не нарушать… Но в тот день даже самой его невинной шутки хватило, чтобы капитан Х смешался, сослался на дела, и разговор сошел на нет, закончившись повтором предупреждения – приезжать не следует. Однако Клагевитц совету не последовал. Ему же любопытно, что там за дела такие? Капитан Х встретил его с таким кислым видом, словно у него флюс. Он выглядел бледно, несмотря на загар. Но провел гостя во внутренние помещения.

– А машину разгрузить? Там и «трубка мира», – напомнил Клагевитц.

– Позже. Ждем конвой, а потом разгрузим твою доставку.

– Что, не терпится со мной пива выпить?

– Не до пива. Я же тебя предупредил.

– С местными терки? Так у меня для них груз. Трансформатор, лампочки, провода, – проявил настойчивость Клагевитц. Нервозность капитана передалась и ему. Впрочем, в отличие от офицера, который был худ, гамбуржец обладал столь массивными достоинствами, что флюиды страха едва пробивались сквозь барьеры мышц и жирка. Не брал его за грудки и алкоголь, он только веселел, не теряя внешнего благодушия и внутренней собранности.

Офицер моргнул, указал на стул – мол, посиди тут – и, не ответив, ушел.

– У него климакс? – уже грубо, по-солдатски, пошутил Клагевитц, обратившись к лейтенанту, корпевшему в углу за монитором. Тот сидел все время к нему спиной и тут затылком не пошевелил, изобразив, что не слышит шутки. Клагевитц не обижался на «сапогов», и на лейтенанта он остался за это не в обиде. Но нутро настоящего старорежимного гамбуржца не могло смириться с тем, что в багажнике, на улице груз, который ждет рук, которые его перенесут и разложат по местам, им четко предписанным. Все должно находиться на местах, им предписанных, и оказываться там, когда это им предписано. Надолго задерживаться на опорном пункте бундесвера Клагевитц не намеревался. Он вышел наружу (его знали и пропустили без разговоров). Но не успел он открыть багажник, как воздух рассек резкий свист. Едва успев подумать о том, что происходит, огромный немец оказался на земле, под днищем автомобиля, лицом вниз. Разрыв был таким, что «тойота» аж подпрыгнула. Это само по себе было крайне неприятно, и Христоф постарался превратиться в крохотную плоскую камбалу. За разрывом и зверским шумом в ушах он не услышал полета второй мины или ракеты – она угодила в цейхгауз. Клагевитц пролежал еще минут пять, протирая пальцами уши и глаза, а потом, в тишине, осторожно выполз на свет божий. Оказалось, тишины нет и не было. Зычно, зло кричали отцы-командиры, слышны были слова «носилки» и «вертушка». На Христофа на бегу натолкнулся капитан Х. Он не заметил штатского, замаскированного пылью, и от столкновения с массивным телом упал, вскочил, огляделся очумело и заорал на Клагевитца, что он тут путается под ногами, осел, и нечего лезть в дела, куда лезть нечего. И еще почему-то: что американцы, суки, спелись с талибами… Клагевитц не понял, но запомнил. Он тогда сразу сообразил, что стал свидетелем чего-то тайного, чего-то такого, что не укладывалось в рамки «военных буден». Офицер тоже понял, что гость понял, и осекся. Хотя возникла и другая причина, чтобы отвлечься от Клагевитца. От въезда на опорник в их сторону побежали солдаты с носилками. Клагевитц направился к ним и увидел раненых. Один из них, с серым небритым лицом, был тот самый парень из Кельна, знавший, что талибы – они в белом… Клагевитц обернулся к капитану и развел руками. И тот, еще не придя в себя, жалобно вымолвил, что не виноват. Не его вина… Sie zwangen den Bartigen uns zu beschiessen. Schweine. Alle waren doch vorgewarnt[18]. Тут он снова осекся, махнул рукой – теперь разгружайся сам, бородачи больше пулять минами не будут…

Клагевитц не раз вспоминал ту ситуацию, но разобрался в ней позже, когда пообщался с одним из строителей-пуштунов. Тот при мулле Омаре служил рядовым талибом в полиции, а после побед коалиции «ушел в мирные». Пуштун рассказал про то, как его дядя – а тот был не последним человеком среди талибских командиров в Гильменде, а в конце 2002 года, после ужасных, гвоздящих землю до самого ее ядра бомбардировок американской авиации, тоже «ушел в мирные» – этого разумного дядю через пять лет, в 2007 году, разыскали американские военные. Они бесцеремонно взяли его под руки, отвезли на свою базу в Шинданде, там покормили вдоволь и уже вежливо предложили поработать руками – собрать свой собственный отряд и… снова повоевать. Дядя решил, что ему предлагают воевать против повстанцев, против бывших его товарищей. Но не успел он согласиться, как американский майор, добродушный негр, хлопнул его по плечу и поправил: «Против нас, дружище. Именно против нас. Ничего против твоей воли. Ты же нас ненавидишь? Должен ненавидеть, иначе зачем ты нам!» Он смеялся, этот майор. «Мы же оккупанты. Мы, французы и немцы». Дядя подумал, что ослышался, но негр повторил: «деньги, оружие, амуниция – будет все. И, если хочешь пожить хорошо… и вообще жить здесь, а потом – в хорошей стране, в Европе – сделай как надо. Через месяц ты соберешь отряд, не меньше двух дюжин, и начинайте. А я буду советовать, что и как делать, чтобы ты и твои люди оставались целы. И наши тоже. А кто наши, мы тебе укажем. Считай, парень, что это такая азартная игра. И держи язык за зубами, пока они целы»… Дядя, конечно же, изъявил согласие, был одарен тремястами долларами и отпущен домой, откуда, без долгих сборов, убежал в Пакистан вместе с младшим братом, с детьми, с женой. Но через месяц после его побега к нему в Кветте заявились три не местных пака. Брату эти мрачные люди отрезали безымянный палец и предупредили: в следующий раз отрежут голову, если старший нарушит данное слово. А что делать и где – он должен знать. И дядя вернулся, собрал отряд, получил от негра деньги и оружие и три проклятых года бегал по горам козлом, время от времени нападая на американские патрули. Потом он заболел почками, и американцы его отпустили лечиться, сначала в Пакистан, а после – в Германию, во Франкфурт, где он и поселился с семьей. А его младшего брата какие-то люди убили.

Клагевитц, услышав такую историю от строителя, вспомнил про обстрел в Ходже. На всякий случай он, будучи кадровым разведчиком, через коллег в Германии уточнил, живет ли во Франкфурте торговец фруктами с таким-то именем-фамилией, и убедился, что в этом строитель ему не соврал. Собрав разные осколки вместе, склеив их в уме, Христоф уже тогда пришел к следующему выводу: амисы не захотели заканчивать войну в 2003 году, нанеся талибам существенное, разгромное поражение. И они сами восстановили «Талибан», который заставили играть сцену «освобождения страны». Клагевитц не поленился, написал докладную в Бонн, но ему ответили, что лезть в дела союзников совершенно не обязательно. Он это тоже взял на заметку, докладных на эту тему больше не сочинял, а просто наблюдал за всякими иными странностями, которые в его глазах странностями уже не выглядели – к примеру, за тем, как появились и укоренились неподалеку от Кабула группы боевиков в черном, которых прозвали игиловцами и боялись. Боялись афганские силовики, боялись талибы, боялся «мирняк», боялись бундесверовцы, а американцы не боялись… Наблюдал и за тем, как сами талибы выросли в грозную военную силу, а власть президента Гани съежилась до окрестностей столицы… Наблюдал, как немцам запретили говорить о переговорах с теми талибами, которых стали называть умеренными, и как сами американцы принялись с ними играть в переговоры за спиной их же ставленника Гани, человека амбициозного, самоуверенного и, видимо, не слишком одаренного особым, афганским умом. Как, как, как…

Но зачем тогда эта драма, эти ужасные сцены в аэропорту? Зачем такое бегство, если все – игра, все под контролем у амисов? Зачем три дня назад вдруг из страны исчез президент? Зачем талибам в одночасье отданы города, которые были завоеваны? Ну бегали бы бородачи и дальше по горам, если военным и политикам так нужна вялая долгая война. Что, упустили врага, как рассеянная хозяйка нет-нет, а упустит тесто, растущее на дрожжах? Кто-то в это поверит, только не седобородый немец Христоф Клагевитц образца 2021 года. Такое возможно только в одном случае, уверен Клагевитц образца 2021 года, – если американец уверен, что талиб у власти, талиб в Кабуле и в Герате, в Мазаре и в Кундузе лучше справится с его замыслом, чем талиб, бегающий козлом по горам. То есть у американца есть новый план, есть замысел.

У Клагевитца уже тогда родилась догадка: раньше талиб в горах нужен был, чтобы война велась здесь, на Гиндукуше, а американец в каске требовался для того, чтобы талиб там и оставался. А что, если теперь война должна вестись не здесь? Не здесь, а где-то поблизости? Но в ней не должен участвовать американец в каске? Тогда надо пустить талиба в города, каску надеть на него, а в горы запустить другого талиба, только зеркального, талиба – врага талиба. И тогда американец в каске, в шлеме должен уступить место американцу в штатском!

Но чтобы осуществить такую замену скрытно, нужно изобразить травму центрального нападающего. Нужна как можно более искренняя постановка поспешного бегства, позора поражения, ужаса падающих тел, человеческих тел. Тел, отрывающихся от серебристого болида, раскинувшего крылья в небе, протертом губкой. Надо изобразить такое бегство, что даже ближайших союзников-немцев, амисов, «не успели» предупредить. Те самые коллеги в Германии подтвердили самому Клагевитцу, что и для них бегство из Кабула – полная и очень неприятная неожиданность. Клагевитц им поверил. Если бы знали, они были обязаны его предупредить заранее…

Все должны поверить в картинку нынешнего внезапного панического бегства. Без этого трудно будет объяснить каким-нибудь въедливым конгрессменам, почему в Шинданде и в Герате оставлены целые склады с техникой и оружием, которые уже оказались в руках талибов. Вот-вот то же произойдет или уже произошло с базой в Баграме. А завтра… Завтра из Кабула поднимется борт люфтваффе и заберет его самого, Христофа Клагевитца. Двадцать лет работы в Афганистане – на круг.

Те самые коллеги из Бонна предлагали Клагевитцу подняться на борт немецкой военной машины накануне, но он лично третьему секретарю немецкой дипмиссии в Кабуле сделал другое предложение – он остается до конца этой драмы, а борт возьмет с собой, в благополучную мирную Германию, его помощника-пуштуна, Вали. Секретарь сначала отказал в непривычной Клагевитцу категоричной форме – на афганцев надо бог знает сколько всего заполнять, запрашивать, согласовывать. Но Христоф опустил свою пудовую ладонь на плечо чиновнику, и тот, тоже не щуплый баварец, просел в коленях. «Милый мой друг, я хочу досмотреть здешний спектакль до конца. К тому же мне положено. А мой пуштун держит в голове столько всякой всячины про наши дела-делишки, сколько нет в вашем секретном компьютере. Так что у тебя выбор: или убить его сейчас, но только тогда своими силами, без меня, либо сажай на мое место и отписывайся крайней необходимостью. Война, как говорится, все спишет. На амисов… И прими во внимание – если его схватят люди Ханани или Якуба, то я не стану молчать о нашем разговоре».

Вот так он убедил баварца. И ни слова о чертовом новом немецком, европейском гуманизме, который уже набил оскомину. Наобещали с три короба местным сотрудникам берлинские дипломаты… Так хотя бы один его сотрудник-афганец улетел накануне бортом люфтваффе. А сам Клагевитц? Он покинет этот корабль назавтра. Если оно здесь вообще наступит…

Христоф Клагевитц с молодости не был чужд философской науке и успел прочесть с десятка два непростых книг о цивилизации, о Западе и Востоке. Совсем недавно у него руки дошли до статьи, автор которой, известный немецкий профессор, критиковал какого-то русского мыслителя за отказ принять тезис об универсальности, о единстве мировой цивилизации. Он обвинил своего оппонента в предательстве гуманизма и в непонимании логики последовательного развития человечества от простых к сложным, но универсальным формам. А как пример глубины непонимания и ереси, в которую впал русский мыслитель, профессор привел его тезис – глобалистский проект, который осуществляет Запад, имеет под собой ошибочное философское основание, что есть пригодный для всех универсальный тип смыслополагания и сознания, основанный на неумолимой логике Аристотеля. И именно поэтому в Афганистане Запад будет обречен на поражение не военное, а мировоззренческое, кое означит его цивилизационный закат. Закат – потому, что в основе западного мировоззрения – единственность логики смыслополаганий, и крах этой основы западная цивилизация не сможет компенсировать, чем-то другим заменить эту основу. А крах потому, что единственность логики – это заблуждение, и попытка распространить эту логику повсеместно увязает во все возрастающем противодействии со стороны других типов смыслополаганий и сознаний. Христоф, читая, осмысливая, отметил два момента. Во-первых, статья датировалась 2002 годом, то есть русский мыслитель, исходя из философских оснований, сделал практический вывод, который по прошествии почти двадцати лет прошел проверку практикой. Во-вторых, Клагевитц, вопреки желанию поддержать немецкого критика, сам был склонен поддержать вывод русского. Может быть, тот, как и он, пожил в Афганистане в годы их войны? И он здесь познал всю множественность логик принятия решений и множественность их обоснований постфактум? Логик, которые, строго говоря, и логиками-то назвать нельзя, но которые, не спросясь, растут как ветки на стволе, растут в разные стороны одновременно. А что есть ствол, что есть дерево? Сломанного ружья двое боятся[19]… Вот и ответ. Здесь в домах нет томов Гегеля, зато каждый безграмотный босяк прочтет наизусть стихи…

Засняв ужасную сцену падения местных беглецов с летящего американского самолета, немец отправился в город, в тот район, где еще не хозяйничали талибы. Их отряды вошли в Кабул накануне, но их передовые команды устремились по трем направлениям – к аэропорту, к тюрьме Пули-Чархи и к району, где располагались иностранные миссии и особняки карзаевских и ганиевских бонз, правительственных чиновников. Их садовники, слуги, повара, охранники – не все сбежали, то тут, то там из-за ворот выглядывали испуганные, а то и счастливые пары глаз.

Аэропорт от талибов отделил живой щит толпы. Американцы объявили эвакуацию для того, чтобы этот щит создать, а не для того, чтобы везти бедных туземцев на просторы Европы. Клагевитц в этом убедился сам, проведя немало времени в порту и на подступах к нему. И вот солдаты НАТО, по большей части американцы, цепью окружили стену, за которой – сердцевина порта. Перед ними – спецназ АНА с автоматами наперевес. Дальше широким слоем намазана толпа. Толпа возбуждена, она собралась на необычное и кровавое зрелище. За толпой, в отдалении, кольцом встали талибы. Они не идут в атаку, они не спешат захватить порт, и сжирать супостатов-американцев не спешат, и афганцев-беглецов удерживать не пытаются. Вот такой слоеный пирог под названием «договор». Бог с ними, Клагевитцу понятно их спокойствие.

Более странными Клагевитц находит действия тех талибов, которые пошли на тюрьму. Про них перед отлетом в Германию Христофу кое-что поведал Вали, благодарный его помощник-пуштун, его главный информатор и поводырь по переулкам здешней сложно устроенной, извилистой жизни. Вали говорил шепотом, прикрыв рот шерстяной ладонью. С его слов, в Кабул первыми вошли «черные талибы». «Черные талибы» – люди бородача Саваджа Ханани, человека, чье имя наводит ужас на простых людей, владельца «фабрик смертников», главаря целого клана убийц, выходцев из Хоста. «Черные талибы» сразу направились к тюрьме, где осталась охрана. Но охрана впустила талибов безо всякого противодействия. Не прошло и получаса, как оттуда стали выходить узники, щурясь на солнце. Но не всех заключенных Пули-Чархи разом, а только избранных люди Саваджа выпустили на свободу. Это были те преступники, которых при власти Гани его чекисты и американцы хватали как террористов-игиловцев. Это были арабы, таджики с туркменами, уйгуры. Были пакистанцы и небольшим числом афганцы.

– Откуда ты знаешь все это, Вали? Ты же никуда не ходил, собирался к вылету? Как ты узнал, что выпустили их, а не талибов и не каких-нибудь жуликов из клана рыночных торговцев? – поинтересовался Клагевитц, которого взволновало известие, полученное от многолетнего помощника.

– Такое имя – Анас Панджшери – тебе, наверное, не известно, устат[20] Валим? – ответил афганец. Его темные глаза порыжели от мгновенного гнева, вызванного недоверием.

– Слышал.

– Тогда, может быть, и про Саата Кунари ты тоже слышал?

Да, и такое имя Клагевитцу знакомо. Но он переспросил, будучи удивлен таким поворотом:

– Тот араб, которого звали Черным Саатом?

– Он и есть. Раньше его называли Саатом из Кунара.

Анас Панджшери «прославился» громким нападением на Кабульский университет. Это произошло два года назад, бой был долгим, Анас убил много студентов и охранников, а сам сумел скрыться. Но через год, в 2020-м, удалось его выследить и схватить. Клагевитц тогда хотел попасть на суд по этому громкому делу. Суд вершился в Кабуле, но власти процесс закрыли, и никакие связи немцу почему-то не помогли. Анаса приговорили к расстрелу. И вот он на свободе? В самом деле? Verrückt[21]…

Еще более сумасшедшим немец нашел известие о Саате Кунари – этого международного террориста много лет назад арестовали в Кельне (Клагевитц тогда только обживался в Кабуле, куда он как раз перебрался из Мазари-Шарифа). Об этом в тот год писали все газеты Европы, даже бульварный кельнский «Экспресс». Как-никак не каждый день германской контрразведке удается выявить опаснейшего террориста, который жил себе и жил по поддельным документам, оформленным на еврея, на контингентного беженца из России. Кунари готовил подрыв синагоги на Ронштрассе, и такое покушение на немецкое чувство вины шокировало ранимое немецкое политическое самоосознание. Поэтому Кунари осудили надолго и без права на помилование, на сокращение срока заключения. Поэтому его точно не могли выпустить из Германии. Он-то как мог очутиться в Пули-Чархи?

– А если знаете, то не сомневайтесь и слушайте. У пуштунов есть поговорка – если пуштуну доверяешь, он с тобой пойдет в ад, а если не доверяешь, то и он никогда тебе не поверит… – начал «изображение обиды» помощник Клагевитца, но немец к подобным мизансценам был привычен.

– А у немцев есть выражение «доверяй, но проверяй». Вернемся к Кунари, а то на последний рейс в рай опоздаешь.

– Ай, как хотите. Я их обоих видел собственными глазами. Вот этими глазами.

Афганец двумя пальцами коснулся выпуклых век и прикрыл их. Все, не о чем говорить больше, если видел сам. Но Клагевитц насел на него. А что, не мог он ошибиться? Ведь если Анаса бросили в тюрьму не так давно и его бандитскую рожу часто показывали по всем каналам здешнего ТВ, то Саата помощник мог увидеть по TOLO или «Ариане» разве что лет пятнадцать назад. Встретив такое упорное недоверие, а ввиду обстоятельств бегства союзников из Кабула и без того будучи на нерве, афганец распалился, едва не с кулаками пошел на своего начальника. Как это – забыть! Как забыть того обманщика, который жил под личиной еврея? Как воин за веру Пророка может прятаться в шкуре нечестивого еврея! Разве вы, немцы, забываете лицо своего кровного врага? Саат Кунари – мой враг, я никогда не забуду его лица, я во сне его не забуду… Немцу пришлось все-таки успокаивать Вали, хотя в его рассказ он до конца так и не поверил. Тогда, накануне – не поверил. А нынче, глядя на тела людей, пытавшихся уцепиться за шасси и за дверь самолета, поверил. Даже не то чтобы поверил, а вместил в новую «общую правду». Если у американцев поменялась логика действий, и там верх взяли не военные, а церэушники, тогда многое можно объяснить и признать правдой. Вернее, информацией, «подозрительной на правду»[22]. И это очень плохо, потому что Клагевитц знаком с методами ЦРУ очень хорошо. Будущее может оказаться вот таким, как силуэты, отстающие от серебристого болида цивилизации. Уже, по сути, силуэты мертвецов. Хотя они еще не долетели до ада земли. Подлое, предательское, кровавое будущее. Оно даст по подлости и крови фору двадцати годам бессмысленной крови и лжи о свободе, о демо – чем? – демократии, ха-ха. Эти годы еще покажутся эпохой мира и благоденствия будущим историкам… И Клагевитцу, человеку-крепости, как его прозвали местные, этому толстокожему исполину, этому опытнейшему и искушенному в интригах разведчику, стало не по себе.

Море афганцев, составляющих толпу, что жала на оцепление, раздвигалось перед огромным бородачом, идущим от бетонной стены. В глазах его была нездешняя зияющая пустота европейца, утратившего веру в целесообразность. Мужчины, возносящие к небу младенцев, завернутых в пестрое тряпье, чернявые быстроногие юнцы, снующие под ногами у взрослых, оборачивались и еще долго провожали взглядами спину человека. На поверхности моря какое-то время остался след, как от прошедшего судна, но, повинуясь закону своей природы, оно сомкнулось и взбурлило. Стоило Клагевитцу оставить толпу, как она решилась на приступ, и застучала по его затылку дробь эха автоматных очередей.

Черный Саат вышел из ворот тюрьмы в окружении троих телохранителей. Их придал ему и наказал беречь как самую важную ценность сам Савадж Ханани. Об этом Саату сразу же сообщил главный среди охранников. По его выговору Саат признал в нем уроженца Хоста. Саат ему ничего не ответил, а про себя подумал, не меняет ли он шило на мыло, и не выйдет ли мыло похуже шила… В тюрьме Саат обжился и даже нашел в стеснении свой интерес. А Савадж – о нем ходили разные разговоры, неясный он человек, опасный, амбициозный. И жадный до денег. До долларов. До американских дьяволов. Савадж был знаменит тем, что сумел поставить на поток подготовку и продажу живых управляемых бомб – создать так называемые «фабрики смертников». В понимании Саата это опасная ложь. Смертник настоящий, истинный, идейный смертник – это он. А те зомби, которые выходили из-под «конвейера» подручных Саваджа и в обмен на доллары передавались в руки различных группировок, а часто просто чиновников и богатеев в разных странах, – ничем не лучше гранат и тротила. Чиновники и богатеи использовали зомби для устранения конкурентов, и это особенно оскорбляло достоинство Черного Саата, едва ли не самого известного из террористов-смертников, живущих нынче на земле. Черный Саат – это уже изрядно постаревший человек, щеки и лоб, кожа на руках – в морщинах, и борода его, некогда пышная, черная как смола, посерела и обвисла, а глаза будто выцвели от недостатка света, как, напротив, на солнце выцветает яркая ткань. И взгляд – как тяжелая, из стаявшего льда, холодная вода. Но все-таки это был Черный Саат, и огонь в сердце не потух, а за тихим, с хромотцой, шагом наблюдатель, умеющий считывать суть человека, распознал бы в нем того, кто знает себе цену и место в мирке, откуда он вышел, и в мире, куда ему открылась дорога из кабульской тюряги. Голубиная почта работала в Пули-Чархи не хуже агентства TOLO, так что Саат имел представление о том, как мир за вратами узилища изменился за те пять лет, которые он провел в камерах этой тюрьмы, где оказался после того, как его каким-то чудом переправили из кельнской тюрьмы в Оссендорфе. Оссендорф – отвратительная старая тюрьма, но это тюрьма. Пули-Чархи – не тюрьма, а тюряга, зато – «своя». Осознав тогда, что с ним произошло чудо, Саат обнаружил и то, что соскучился по родине, хотя, считал он, у настоящего смертника, у Смертника с заглавной буквы, родины нет, его родина – Бог. Так говорил его старший великий брат, Одноглазый Джудда…

И вот снова чудо – он на свободе. Чудеса не случаются просто так. Они случаются для чего-то. Свобода – приманка. Так что же от него потребует Савадж?

Саат свою камеру в Пули-Чархи покинул в тот августовский день не один.

– Без Чеченца не уйду, – заявил он выходцу из Хоста и его людям (потом Саату стало известно, что других узников талибы тоже освободили, а, вернее, просто оставили ворота тюрьмы открытыми. Но уже после того, как были по спискам выпущены те, кого выбрал Савадж Ханани). Бойцы, услышав такое, переглянулись, старший, передав свой калаш подчиненному, пошел куда-то звонить и вернулся с согласием – пусть и Чеченец уходит… Саат оказался оглушен чистым воздухом, ударившим через ноздри в мозг. Новое ощущение, счастье! Шестидесятилетний мужчина, сделав три шага, ослаб в коленях, будто хмельной, и упал бы, если бы охранник не схватил его в охапку и не выправил. Выходец из Хоста с тревогой оглянулся на Чеченца – что это с твоим сокамерником? Не оставит ли эту землю в миг обретения счастливой свободы? А Чеченец, молодой человек, усмехнулся и покачал головой – дайте ему постоять, привыкнуть. Не спешите…