Ларцовый Утес. Маска Алхимика

Глава 1. Дуэль алхимиков.

Первый день на новом месте всегда запоминается волнением. Большинство так или иначе ловят себя на тревожных мыслях: одни – о соответствии внешнего вида, другие погружаются в размышления о своем месте в иерархии сложившегося общества, где, как многим может показаться, они очутились не случайно. Иные же, напротив, придерживаются идеи оставаться менее заметными, но все так или иначе задумываются над тем, как произвести максимально наилучшее впечатление, не сплоховать перед трудностями, а главное – не ударить в грязь лицом. Так устроено мышление каждого из нас, и в стрессовых ситуациях подобный подход заметнее всего.

Отведенная под занятия аудитория была сравнительно небольшого размера и ученических парт как таковых не имела. Вместо них стояли высокие столы с массивными ножками и резными лакированными элементами. Мебель со следами потертостей на углах и первыми признаками выцветания хорошо вписывалась в охваченную сонным забвением обстановку.

За большими столами обычно помещалось от двух до четырех человек, между каждым рядом столов был предусмотрен проход, где легко мог пройти один ученик, если ему не мешают на пути другие. Всего из ученических «парт» было составлено три ряда, вмещавших в себя по четыре стола, расположенных в шахматном порядке, с приготовленными на каждом из них атрибутами: маленьким котлом, горелкой, каменной ступкой и пустыми флаконами, отражавшими в гладких гранях силуэты детворы; растягивая их снизу вверх, стекляшки продолжали стоять недвижимо, рядом с другими пузырьками и баночками, до краев заполненными сушеным сырьем.

Стульев и кресел за «партами» не было, вместо них по обе стороны каждого круглого стола располагались радиусные лавки, опиравшиеся на деревянные ножки с неуклюжей, раздвоенной подошвой. Соответствуя насыщенному цвету венге, полукруглые лавки, покрытые темным лаком, лоснились от лучей солнечного света, падавших на мебель из высоких окон.

Вытянутые и узкие оконца находились по левую руку от входящих в аудиторию детей. Каменные простенки, где чаще всего густел полумрак, чередовались с залитыми светом остекленными бойницами, повторяя вечную игру света и тени в их резких переходах друг к другу.

За стенами школы, среди холмистой луговины, спускавшейся вниз к лесным угодьям, блуждали последние неприкаянные мысли о свободе, взмывавшей одинокой птицей в бескрайнюю высь и теряющейся среди бежево-алых облаков, бегущих прочь, за горизонт чужих мечтаний.

Где-то там притаились мелкие деревушки, с трудом различимые в запыленных стеклах, чья гладкая поверхность белела от протяженных следов, оставленных высохшими каплями дождя. Старинные окна, несмотря на неухоженность, дышали историей и ничуть не уступали местной мебели: такие же строгие и аккуратные, выполненные руками талантливых мастеров, они дополняли общее убранство, не споря с основной стилистикой, подчеркивая всю важность образования, идущего об руку с концентрацией и усидчивостью.

Верхушки оконных рам сужались, образуя полукруг, а стекло, разделенное пополам, наверху переходило из мелкой сетки витража в форме ромбических воздушных змеев к криволинейным, мозаичным элементам. Темные витражи чернели под самым сводом зала; утратившие легкомысленную яркость, они едва пропускали через себя дневной свет, в отличие от прозрачных стекол, расположенных пониже витражных картин, чья блестящая поверхность наполнялась солнечной теплотой, даря лучезарные потоки «царству дремоты».

Осматриваясь по сторонам, взор невольно цепляется за стены. Их замковая суровость была укрыта ровными слоями штукатурки, небрежно выкрашенной в белый цвет, посеревшей от смога варочных котлов. Высокие потолки в учебной аудитории, достигавшие свыше четырех метров в высоту, утопали в полумраке с выныривавшими из него книжными шкафами, находившимися прямо за спинами учеников. Последним приходилось пользоваться шаткой передвижной лестницей, двигавшейся вдоль пары металлических рельс: нижней – у самого основания и верхней направляющей, идущей вдоль одинаковых шкафов. Дрожащая под ногами лестница по мере подъема добавляла острых ощущений. Шаткие ступени натужно скрипели под ученическими башмаками, предательски прогибаясь и рискуя обвалиться вниз, наказывая за неосторожные попытки достать увесистый томик алхимических исследований общей толщиной в тысячу страниц, составленного каким-нибудь Базарием Злотачинным или Лохардием Ливергосом, способным «прибить» ученика не только ударом по голове во время падения с лестницы, но и унылостью теоретической писанины.

Кабинет алхимии сложно было назвать большим: заставленный громоздкой мебелью, даже при компактном расположении столов он воспринимался тесной комнатой, лишенной роскоши свободного пространства. Вдоль зала звучал глухой стук, издаваемый обувью входящих в аудиторию учеников; он звучал всё отчетливее и торопливее, пробегая вдоль половиц паркетной доски, выложенной елочной укладкой, от самого входа в аудиторию и до профессорской трибуны, выглядевшей в разы больше и длиннее ученических столов.

За этой громадиной виднелась наполовину скрытая кафедрой доска, вся усеянная белыми «шрамами» и несмываемыми «порезами», с проглядывающими через черное покрытие вздыбившимися от сырости деревянными разрывами и сколами, но, несмотря на все изъяны, она была вполне пригодна для письма учительским мелом. Даже более того! Она была пригодна для натирания мылом! По старой памяти от юношеских забав и розыгрышей над терпеливыми наставниками.

По длине доска была примерно как учительский стол, расположенный в пяти шагах от нее, превосходя его лишь по высоте. Внизу, у подножия меловой доски, тянулась темная вагонка; ею были обшиты все стены: она поднималась от пола и заканчивалась на высоте в полметра. Отводя взоры от стен, ученический взгляд стремился ввысь, к темным сводам кабинета, где под самым потолком красовался классический и широкий по своему размеру деревянный плинтус; он, как три дорожки, переплетался в трилистники, замыкаясь над дверной коробкой кабинета и оконными рамами, увенчивая их своим узором.

Старинный интерьер довершали люстры, выкованные из меди; на их матовой поверхности проглядывался слабый, расплывчатый блеск, а цепи крепления, будучи подвешенными к потолку, держали люстры недвижимыми, точно колонны древнего античного храма, давно канувшего в Лету. Для всех люстр использовали восковые свечи, их частенько меняли, и, видно, за чистотой светильников смотрели куда внимательнее, чем за опрятностью потолка.

Круглые обширные кольца люстр, свисавшие над головой двумя парами, напоминали собой расплющенные обручи или колесо телеги без спиц. От каждого такого «колеса» в центр крепились еще четыре цепочки, их увязывали друг с другом чередой колец, нанизанных через петли на металлические крючки медного шара, подобного навершию булавы и крепко-накрепко прикрученного к потолку.

Затрагивая причудливые диковинки волшебного мира, вносившие скромную лепту разнообразия, все они были собраны по правую и левую сторону от трибуны наставника, находясь в двух выставочных витринах, за створками узких шкафчиков, чьи вычурные дверки с детализированными элементами дразнили детские взгляды резными, пузатыми котлами и возвышающейся над ними багровевшей четверкой заглавных букв.

В первом шкафу было сделано множество полок, они шли до деревянной вагонки, плотно прикрытые стеклянными створками, чья поверхность позволяла различить десятки редчайших книг в твердом переплете и сотни разных безделушек: тут вам и конский рог, тут вам и чучело жабы, и высушенная лесная бабочка, и заспиртованная змеиная голова, помещенная в стеклянную банку с мутной жижей, и многое, многое другое! Коллекция разного толку, из сырья, пригодного не только для алхимии.

Во втором шкафу, расположенном с противоположной стороны, экспозиция была интереснее. В ней была сферическая колба, большая и безвоздушная, на первый взгляд довольно увесистая; будучи шарообразной, она накрывала собой, как стеклянной крышкой, тонкое медное блюдце с ветхой бумажной наклейкой, пестревшей размашистым курсивом: «сердце морской гидры в миниатюре». При этом сердце выглядело как настоящее, разве что не билось и кровь из него не капала; оно словно было помещено в некое подобие постоянно действующего на него давления, исходившего от стеклянной поверхности и сфокусированного в центре сферического вакуума. Находясь в стерильном пространстве, сердце не подвергалось разложению, поддерживаемое низкой температурой, но не настолько, чтобы стекло покрывалось внутренней изморозью.

Другие полки были заставлены множеством мелких и больших пузырьков с экстрактами, настойками, отварами; иные из них заплесневели, другие же, напротив, были новыми и, не в пример остальным, даже не распечатанными. Рядом располагались всевозможные масла, кремы, мази, вытяжки на основе спирта, полученные из лекарственных растений и трав. На боковых стенках шкафов, подвешенными на гвоздиках, свисали несколько хрупких гербариев, запечатанных в стеклянные колбы, где виднелись множество стеблей и лепестков высушенных растений, заботливо выложенных на тиснёных золотой нитью бархатных подушечках, словно говоривших всем своим видом: «Перед вами редкий экземпляр, заслуживающий отдельного внимания».

С правой стороны, вдоль глухой стены, где не было ни дверей, ни окон, на пришлых учеников взирали черно-белые портреты, выполненные в графической подаче. Они не двигались, как картины именитых художников-живописцев, но выглядели весьма недурно; будучи в тонких рамах, эти развешенные вразнобой умные лица неизвестных представителей Анклава, Ларцового Утеса, Магистрата будто бы переглядывались между собой и в то же время встречали учеников: кто нахально высунув язык, а другой, напротив, с сердитым и серьезным видом; иные же веселого молодецкого нрава глядели легко и непринужденно, словно обращали свои взоры в далекие дали, белевшие за окном в солнечном покое.

Аудитория была вполне себе привычной, в духе своего времени и места. Пока учителя еще не было в классе, кто-то из опоздавших детей спешил скорее войти в кабинет; одни шли быстрее, другие медлили. Часть вошедших учеников занимали пустовавшие места, весело разговаривая между собой с теми, кто пришел раньше остальных; другие сонно вращали глазами, изредка поворачивая головы в разные стороны, а некоторые и вовсе потерянно оглядывались назад, желая выбежать отсюда прочь, бросившись сломя голову куда угодно, лишь бы без оглядки, желая одного: вырваться на волю и насладиться вдоволь считаными днями уходящего лета.

Замешкавшийся мальчишка, стоявший в дверях, с грустью отметил отсутствие хорошей лаборатории. Озадаченный видом маленьких котлов, Ступкин недовольно поморщился; он мог так стоять и дальше, если бы за его спиной не прозвучало чужое недовольство.

— Так и будешь стоять столбом у самого порога?! — возмущенным тоном вымолвила незнакомая девчонка.

Мальчишка быстро опомнился. — Проходите, — пробурчал он, пропуская вперед торопливую одноклассницу. Перед Севой была худенькая, но вместе с тем интересная молодая особа; ее локоны были темно-русыми и прямыми, она не носила косы, а предпочитала прическу в виде заплетенного на затылке длинного хвостика. На глаза незнакомки иногда спадала прядь волос, которую она частенько прятала плавными движениями, прибирая непослушные локоны за свое правое ушко.

Девичье личико было аккуратным, даже миловидным, но в то же время очень юным и далеким от рассвета взрослой красоты; ее губы пересохли, она сжимала их, изредка покусывая от легкого волнения. Присматриваясь к ее общим чертам лица, маленькому носику и дугообразным тонким бровям, Всеварий мысленно отметил:

— Торопливая незнакомка не хлопала ресницами понапрасну, она смотрела с некой преждевременной оценкой, присущей девочкам, выросшим в обеспеченной семье; ее прохладный взгляд с зачатками превосходства, мимолетный, но ощутимый, — в этих серо-зеленых глазах жила загадочная мечта, тщательно сокрытая от окружающего мира за вольготной претенциозностью и отталкивающей надменностью.

Девчушка была новенькой, даже в этом недавно сформированном классе. Она не успела с кем-либо познакомиться, а тем более подружиться. Пропустив вчерашнюю встречу наставников и учеников, у нее, вероятно, нашлись дела поважнее. Сжимая в обнимку увесистую книгу, незнакомка шла вперед шаг за шагом, ее уверенность росла соразмерно собственным амбициям; не оглядываясь назад, ученица подошла к первому ряду и заняла понравившееся место.

— Погляди, какая бойкая! — обратил внимание Фома, остановившийся близ Всевария, и, переглянувшись с ним, он весело подмигнул последнему.

— Очередная всезнайка! — тихо предположил Баринс. Повернувшись к соседнему столу лицом, мальчуган добавил: — Таких во все времена хватает с избытком! Вот увидите! — продолжил он, едва переглянувшись с Агарием и Сэндором. — Она будет тянуть руку по любому поводу!

Ухмыляясь сказанному, долговязый Фома квело покачал головой, а улыбка на его губах растянулась еще шире.

— Ставлю связку бубликов и самовар чая в придачу, новенькая сегодня отличится! — Баринс Стамлад, подогревая общий интерес к появлению загадочной незнакомки, и не думал прерывать разгар событий, даже когда соседняя группа, будучи знакомой друг с другом, заняла попарно последние ряды.

Сева и Владвек ушли в самый край, впереди них заняла место другая пара: Фома Заройкин «Огурец» и Баринс Стамлад «Барин»; чуть правее от них расположились еще двое: недотепа и скромник Агарий Крайников «Крайний», робко меркнувший на фоне нарцисса Сэндора Лангорье, любителя покрасоваться на людях.

Последний стол остался без пары, за ним расположилась неприметная девочка, уставившаяся в книгу то ли от излишнего волнения, а может, из-за собственного нежелания привлекать к себе внимание. Она временами отрывала свой умный взгляд от сжимаемого в руках учебника, чтобы чуть позже снова уставиться в него, штудируя про себя первый параграф; ей не было дела до одноклассников, казавшихся ей чужими и предсказуемыми. Девочка-брюнетка, предположительно на год-полтора старше всех присутствующих, была не расположена к дружеским беседам; находясь совершенно одна за своим столом, она отгораживалась незримой преградой из «крепостных стен», возводя их с характерным усердием.

Впереди тоже были разные группы: где-то мальчики подсаживались к девочкам, а где-то девчата шумными парами собирались в одном ряду, отчего вышло так, что первый ряд был преимущественно из девчонок, второй в подавляющем большинстве стал мальчишечьим, а третий, будучи не так густо заполненный, собрал всех оставшихся.

— Смотри, Стамлад! Проиграешь нам самовар чая с ватрушками! — горделиво заявил нарцисс Лангорье, поправляя высокий воротник своей рубашки, после чего с усмешкой оглядел пухлощекого, разгоряченного спором говоруна.

— Мы еще поглядим, чья правда возьмет! — отозвался неугомонный Баринс и нехотя добавил: — Чай не с ватрушками, а с калачами! — специально поправив Сэндора, он посмотрел на него с характерным прищуром недоверия и спешно перевел взгляд с Лангорье на раскрывшуюся за его спиной входную дверь. Заприметив вошедшего человека, лицо Барина мигом обрело сосредоточенный вид, он резко умолк, кивнув приятелям о приближении наставника.

— Наш преподаватель алхимии? — переспросил шепотом Фома, любопытно оглядывавший учителя.

— Стильный перц! — пробубнил щеголеватый Лангорье с искренним признанием в голосе и, покривив губами, внимательно осматривал чужой наряд, безошибочно угадывая ткань, покрой и руку портного мастера.

Наставник алхимии выглядел довольно эксцентрично. Для начала, чтобы у читателя сформировался правильный образ, мне следует отметить немаловажный факт, касающийся непосредственно вышеупомянутой персоны! Наш учитель был до ужасной степени рассеянным, особенно невнимательным в отношении времени! Пренебрегая часами, когда нужно было ложиться спать или вставать, к его рассеянности легко добавлялась непунктуальность, но в одном он был мастер – а именно в алхимии. К ней наставник относился настолько серьезно, насколько ученый, любящий свое дело, готов жертвовать всем ради любимого ремесла, и касалось это не только свободного времени, личной жизни и собственного здоровья, при этом не в угоду великим свершениям либо новым открытиям, а потому что всего-навсего этот человек жил любимым делом.

Будучи невысокого роста, преподаватель был худощавого телосложения, много и часто сутулился, даже горбился, порой не замечая за собой вредной для него привычки; он словно нес на собственных плечах пудовые парные гири. Вместе с тем этот мужчина был довольно суетлив, иногда даже слишком тороплив, как сейчас; наверное, в силу постоянного запаздывания куда-либо он давно перестал замечать за собой излишнюю подвижность.

Касаясь его внешности, следует, пожалуй, начать с лица. Лицо наставника было вытянутым, с острым подбородком, выступающими вперед скулами и, в силу присущей худобы, впалыми щеками, настолько, что проглядывались легкие ямки, среди которых тянулся необычайно длинный рот с тонкими губами и нависшим над ними большим носом, легко удерживающим на переносице очки без дужек, упиравшиеся в массивный кончик, терявшийся на фоне широких ноздрей, постоянно сопевших и шмыгавших.

Глаза учителя смотрели вперед через прозрачные линзы, обрамленные золотыми ободками; в этих взорах читалось легкое волнение. Зал был заполнен новыми учениками, и наставнику предстояло со всеми познакомиться, проведя вводный урок алхимии.

Говоря кратко об остальных особенностях его внешности, сильнее всего в глаза бросались оттопыренные уши преподавателя – на фоне его редких серых волос, темневших у самых корней и торчавших из ученой головы, как иголки из подушечки для шитья, несмотря на возрастные залысины, проступившие выше лба.

Глаза наставника, взиравшие на окружающее его пространство, отразили легкую усталость и рассеянность; под его нижними веками давно темнели мешки – последствия долгих ночей без сна. Изрытый бороздами от морщинок высокий лоб учителя, вероятно, часто хмурился в поиске верных решений, пытаясь собрать воедино очередную формулу.

Цвет глаз с последнего ряда разглядеть было трудно, да и не хотелось особо. Куда больше внимания привлекал наряд преподавателя, ведь он носил довольно длинные и узкие сверху, затем расширяющиеся книзу штаны нехарактерного для его возраста припыленного фиолетового оттенка; видно, они были его любимыми, а может, и единственными брюками, так как местами они уже были заношенными, благо штанины не были в дырках. Помимо брюк, наставник был одет в одноцветную светлую рубашку и, вероятно, носил свои штаны не на ремне, а на подтяжках, полагая, что так он выглядит солиднее, а может, ему просто надоело сверлить в ремне сто первую дырку для очередного затягивания метафорического пояса вокруг личных нужд и потребностей.

Поверх рубашки на плечах наставника красовался длинный пиджак некогда оливкового оттенка, сшитый из велюровой ткани, такой же припыленный, как учительские брюки, на которые ниспадал задний край пиджака; будучи длинным со спины, он издали походил на короткое подобие зеленого плаща, спускающегося на учительские бедра, сродни пологу мантии, игнорируемой алхимиком. На этом пиджаке не хватало одной пуговицы, а другая вот-вот готова была повиснуть на одной ниточке, но всё это, как было уже ранее замечено, не слишком волновало научного деятеля; он словно жил в своем собственном мире – мире склянок, мензурок, перегонных кубов, добавляя к этому преподавание основ алхимии для учеников начальной ступени младшего образования.

О руках алхимика стоит упомянуть подробнее. Он не был плечистым красавцем, наоборот, в его теле сохранялась некая дисгармония; заметнее всего были его тонкие, точно две жерди, руки с длинными и цепкими пальцами, запросто выбиравшими нужные флаконы, смешивая их в верной пропорции с другими составляющими. Казалось, его руки давно учли все нюансы и, соблюдая строгую рецептуру, действовали механическим образом, а ему, как усталому и задумчивому стороннему наблюдателю, оставалось лишь изредка поглядывать на прилепленный к фиалу номер с числовой или сокращенной пометкой из пары-тройки букв.

— Добрый день, ученики и ученицы! — зазвучал голос наставника, его пальцы сами сложились в некое подобие пирамидки и, прильнув друг к другу, смотрели характерным углом в сторону аудитории. Громкий и хорошо поставленный голос учителя особых претензий ни у кого не вызывал; четкая дикция, а вместе с ней безукоризненное знание собственного предмета выручало его в очередной раз. Учительская речь чем-то походила на голоса артистов-повествователей, какие обычно за кадром озвучивают последовательные события, увлеченные происходящим и заинтересованные в продолжении сюжета.

— Мое имя Аганэй Котлогрев! Я буду обучать вас на протяжении всего учебного года базовым основам алхимии! Предмет, всегда разделяющий учеников на две группы! — Аганэй, посмотрев себе под ноги, неспешно вышел из-за своей кафедры и, подойдя к первому ряду, где были девочки, наставник, смотря в детские лица, продолжал говорить: — Одних, кто будут яро презирать и ненавидеть его, и других, кто свяжут с алхимией всю свою жизнь! Алхимия не терпит полумер! Она предоставит вам выбор… надеюсь, каждый из вас сделает для себя верные выводы.

Тихо хлопнув в ладоши, наставник спешно добавил, уходя дальше от первых рядов в направлении к приготовленной для него лаборатории:

— Какие тайны изучает алхимия? Кто мне скажет? — обернувшись к детям лицом, Аганэй Котлогрев обратил пытливый взор к молчаливой аудитории.

В классе стояла гробовая тишина, никто пока не тянул руку, большинство переглядывались между собой, кто-то делал вид, что ищет определение в учебнике, создавая обманчивое ощущение кипучей деятельности. Улыбнувшись в ответ на происходящее кончиками тонких губ, наставник снисходительно оглядел аудиторию еще раз, решив приободрить присутствующих в кабинете.

— Смелее, дети! Мне известно предназначение алхимии, но вы же пришли сюда не для того, чтобы я отвечал вместо вас на заданные вопросы! — весело заметил наставник. — Может быть, вы ответите? — выбрав девочку из зала, ей оказалась та самая «всезнайка» с темно-русыми локонами, учитель терпеливо ожидал ее ответа.

Поднявшись из-за стола, ученица оживленно принялась рассказывать одно из официальных определений:

— Алхимия – наука, включающая в себя такие разделы, как травничество, делящееся на подгруппы: лекарственные и… — девочка могла бы и продолжать, но учитель прервал ее, и на миг его усталые глаза скрылись под нависшими веками; вскоре они снова открылись, и наставник добродушно объявил:

— Понимаю, вы хорошо знакомы с учебником Магистрата! Вероятно, даже читали некоторые труды просвещенных умов современности, но я хочу услышать ваш собственный ответ. Как вас по имени?

— Мира… Миранда Роу… — преодолев легкую нерешительность, представилась полным именем новенькая.

Кивнув ученице, наставник повторно обратился к ней с прежним вопрошанием, акцентируя его более адресно и точно:

— Хорошо, Миранда, какое бы вы дали определение алхимии?

Растерявшись от неожиданности, новенькая мешкала; по виду ее лица было заметно, как она перебирала в уме все возможные сравнения, пока не собрала их воедино. Опираясь на личные суждения, она наконец-то выдала ответ:

— Для меня алхимия соразмерна постоянному риску, основанному на смешении иногда несочетаемых реагентов для получения опытным путем желанного результата, способного послужить одинаковым образом как во благо, так и во вред обществу… — осмысляя сделанные выводы, девочка, быстро всё взвесив, уверенно добавила: — Хоть время первооткрывателей давно миновало, сделать новое открытие в алхимии представляется мне как нечто маловероятное!

Внимательно выслушав ученицу, наставник, похоже, был доволен ее ответом.

— Вот! Именно этим мы и будем с вами заниматься на уроках алхимии! Присаживайся, Мира…

— Вы будете пробовать сделать что-то свое, а что-то по указке, но… каждое ваше решение – оно станет для вас самих открытием. Алхимия довольно категорична в своих принципах, поэтому любая ваша неточность может вызвать бурю в стакане… или взрыв в котле!

— Во избежание травм мы для начала будем упражняться по чужим опытам, а далее уже как повезет… главное же для меня как для учителя, чтобы для вас урок алхимии не стал обыденным заучиванием скудного параграфа; наши уроки должны привести всех вас к личной импровизации!

— Вместе мы добьемся от каждого из вас приемлемого умения заменять отсутствующие под рукой реагенты смесью других, прибегая к собственной логике и находчивому уму! Поэтому занятия будут разительно отличаться от книжных пособий!

— Итак! Алхимия! — подойдя к доске, учитель, взяв мел в руку, написал на ней три буквы… С.С.В.У. — Сажай! Собирай! Вари! Употребляй! — пошутил Аганэй, между делом расшифровав аббревиатуру. Дети приободрились, заслышался тихий смех, доносившийся с последних рядов.