Питомцы апокалипсиса

От мамы и сестренки у Стаса не осталось ничего, кроме воспоминаний. Ни одной фотографии. Ни одной из дешевых пластиковых заколок-рыбок – их Лена разбрасывала по всей квартире, и даже в школьном портфеле Стаса всегда валялось штуки три-четыре. Ни одного из брелоков «Мстители», подарков мамы. Будто никогда и не было у Стаса семьи на Земле.

Он помнил, как сонным воскресным днем гулял во дворе с сестренкой. Лена рисовала мелками на асфальте кривую рожицу кролика, а сам Стас сидел на качелях, лениво отталкиваясь ногой от земли, и не замечая носившихся вокруг детей.

Ему тогда было десять, его сестренке – шесть.

Ярко светило летнее солнце, обжигая детям макушки, в голове мальчика гудело от жара, но детскую площадку ему не хотелось покидать.

А идти надо было. Сначала домой – отвести Лену, – затем снова в больницу. Снова к маме.

Быстрое облако сползло с солнца, и Стас прикрыл глаза от освобожденного ослепительного света. Скрипела под рукой горячая веревка качелей.

Две девочки того же возраста что и Стас, со смехом покатились с горки «паровозиком». Девочка спереди пыталась выпрямить белые коленки, чтобы не повалиться на бок, но вторая за них держалась и не отпускала. Почти у самой земли обе перевернулись и упали чуть ли не к самым ногам Стаса.

Мальчик протянул руку и помог девочкам подняться, а когда они, отряхиваясь, начали благодарить его, просто отошел в сторону.

– Грубиян! – крикнула одна из девочек в спину Стаса.

– Лиза, какой же он грубиян, раз помог нам?

– А кто еще помогает и сразу убегает?

– М-м…супергерои?

– Да нет же? Грубияны!

На крики сзади Стас так и не обернулся.

Нет, в юном возрасте наш герой не считал девочек вампирами, с которыми стоит только заговорить, как они тут же гипнозом заставят пригласить их домой и съедят всю твою семью. Казановой он, понятно, не был, но общался охотно со всеми сверстниками. Только в тот день – у Стаса нутро чуяло – случилось что-то непоправимое. Что-то страшнее вампиров.

В любой другой день кроме воскресенья, Стас, возможно, подружился бы с теми девочками. Или играл бы с друзьями в футбол. Или завалился бы на диван перечитывать любимые потрепанные комиксы. Или смотрел бы боевик по ящику.

Но сегодня было воскресенье. А значит: снова через силу переступать порог забитой больными людьми раковой палаты. Снова считать третью от двери подушку и натыкаться взглядом на розовую лысую голову мамы. Снова ее дрожащая рука в пятнах экземы погладит его по лицу. Снова смотреть, как мамы под больничной рубашкой стало еще меньше по сравнению с прошлым визитом неделю назад.

А сегодня вдобавок точно нагрянет что-то новое неизбежное.

– Сегодня я пойду с тобой к маме, – заявила Лена.

– Ты еще мелкая, тебя не впустят в больницу, – отмахнулся мальчик.

Лена выпрямилась и уперла кулачки в бока.

– И когда же я стану не мелкой?

– Когда…когда все твои молочные зубы выпадут, – придумал на ходу Стас. Лена недоверчиво глянула на него.

– А твои что ли все выпали?

Стас ощерил рот в широкой улыбке:

– Конечно, смотри сама, – соврал мальчик. На самом деле, три задних «молочника» никак не хотели вываливаться, хоть Стас время от времени усердно шатал их языком.

Лена нахмурилась, совсем как взрослая, но все же сдалась.

– Ладно, но пообещай не выдавать маме, что я смотрела «Рыжую Принцессу» допоздна.

– Если только пообещаешь больше не смотреть свою «Принцессу» допоздна, – сказал мальчик, заглядывая сестренке за плечо.

На асфальте Лена нарисовала желтый выпуклый круг. Очень похоже на обручальное кольцо в маминой шкатулке. Даже две пересекающиеся царапины на ободке такие же.

На памяти Стаса мама никогда не носила кольцо. Видимо, обручальные кольца – штуки очень неудобные. И, нося их, люди вынуждены блюсти некий тяжкий обет, как Зеленые Фонари в обмен на кольца силы клянутся защищать жизнь во Вселенной.

Раньше мальчику иногда грезилось, как однажды в дверь их квартиры громко постучат. Стас сразу бросится открывать дверь. Может, кто-то из одноклассников хочет поиграть в футбол или сгонять на велосипедах на озеро?

Стоявший за порогом высокий незнакомец посмотрит на Стаса сверху вниз. Глаженый синий мундир с серебряным шитьем, увешанный золотыми медалями, зазвенит на мужчине, когда тот молча войдет в прихожую.

– Вас не впускали! – возмутится Стас. Но мужчина только взъерошит ладонью ему волосы. На безымянном пальце поднятой руки сверкнет гладкое золотое кольцо. Лена из комнаты увидит мужчину и закричит:

– Ма-а-а-а-ам! Кто-то пришел.

Стас уже занесет ногу, чтобы пнуть по сверкающему черному сапогу наглого дядьку. Но тут выйдет из кухни мама, вытирая руки о фартук. Она будет уставшей после готовки мясного рулета, но все равно красивой и не больной раком. Увидев незваного гостя, мама побледнеет, спрячет левую руку в карман фартука и бросится в спальню.

– Вы ее напугали, – возмутится Стас, решая все же пнуть чужака. Но мама уже вернется, и золотое кольцо с двумя царапинами сверкнет на ее пальце в тусклом свете прихожей. Мама бросится на грудь незнакомца и одновременно заплачет, и засмеется. Высунется на шум Лена. И гладя маму по никогда не выпадавшим в грезе мальчика волнистым волосам, незнакомец улыбнется Стасу и Лене. Старые обеты засияют с новой силой.

И тогда мальчик передумает пинать гостя за то, что тот вломился к ним. Ведь хозяин не должен спрашивать разрешения войти в собственный дом.

Стоило мальчику бросить взгляд на меловый желтый обод на раскаленном асфальте, как давняя греза снова вцепилась ему в глаза зубами. И не отпускала почти весь день, до самой больницы.

Когда перед запруженной больными палатой, словно свиньями загоном, уборщица, моя пол, сказала мальчику: «Твоя мама умерла, сынок, нечего тут топтать, иди домой», он решил, что ему померещилось. Но, увидев на третьей от двери подушке розовую голову незнакомой женщины, Стас сел прямо на порог, в горле его набухло нечто огромное, давящее, столь страшное, что он вдруг, не выдержав, расплакался. Кто-то из пациентов спросил его, в чем дело и, не дожидаясь ответа, отвернулся к стене. А Стас лишь мотал головой, и снова и снова пересчитывал подушки от двери. Первая, вторая, третья…первая, вторая, третья…

Когда мама умерла у Флеша, его любимейшего героя комиксов, мета-человеку в красном трико ничего не стоило отмотать время вспять. Но сегодня мама умерла не у Флеша – у Стаса.

Врачи и медсестры, перешагивая через Стаса туда-сюда, громко возмущались: «Чей это ребенок? Чей это ребенок?», пока уборщица не согнала его с порога шваброй: «Блин, чего ты как маленький».

Он отбежал в угол коридора, туда, где уборщица еще не елозила шваброй, и смотрел через открытую дверь на десяток обреченных людей в раковой палате. Кто-то читал газету, кто-то копался в телефоне, кто-то сопел во сне. Никто не ныл.

«Чего же я как маленький?»

И он рванул прочь от палаты. Его дешевые кеды быстро топали по зеленому наливному полу мимо медицинских каталок. На поворотах его маленькая голова и худые плечи едва не сшибали кадки с пальмами. Медсестры и пациенты в больничных рубашках с криками и руганью оглядывались на мальчика. А мальчик ни за что не хотел оглядываться. Ни за что, ни за что.

Он спешил домой к сестренке.

Стас уже видел, как в их дом врываются злые дядьки из службы опеки. Как его и сестренку увозят в разные детские приюты. Как их разлучают.

По телевизору иногда крутят фильмы о ребятах в детдомах: сиротам там очень несладко. Жесткая черствая пища, жесткие железные кровати, жесткие кожаные ремни в руках надзирателей – жизнь не должна быть настолько жестокой!

Срочно домой – забрать Лену, скрыться с ней в лесу за городом. Они найдут чистую реку, наловят жирных зайцев и белок, наготовят из них вкусные бургеры, и вообще: заживут не хуже, чем в городе. Выдрессируют волков по утрам приносить тапки в их шалаш. Маугли разрыдается от зависти.

Мальчик домчался до лестницы, занес ногу над обколотой плиткой на ступеньке и…

И наступил на гладкий железный пол. Яркий свет брызнул в глаза. Мальчик заморгал, огляделся.

Его окружила толпа высоких взрослых в плотных костюмах цвета гранатовых зерен или свежей крови на скотобойне. Острые лица и длинные руки обтягивала странная синяя кожа – точь-в-точь как у смурфиков. Незнакомцы смотрели желтыми глазами лесных дымчатых рысей из «Дискавери».

Кислый прелый запах больницы исчез, повеяло свежестью и чистотой, как после дождя. Словно воздух процедили через десяток кондиционеров.

– Не бойся, – сказал один из взрослых, странно коверкая слова. К мальчику протянулась большая синяя ладонь. – Мы не обидим.

Ребенок медленно взялся за ладонь взрослого, и его куда-то повели. Перед глазами стелились обитые блестящим металлом узкие коридоры. Стальной пол тихо звенел под туфлями. В редких круглых окнах сияли звезды. Ни земли, ни облаков: только звезды и чернота.

– Где мы? – спросил мальчик. – Как будто в небе над Землей.

Синий взрослый глядя в сторону покачал головой.

– Намного дальше, – сказал взрослый. – В небе над твоим новым домом.

Стена коридора вдруг отъехала в сторону, они вошли внутрь. В небольшой каморке неподвижно стояла странная девочка того же возраста, что и мальчик. Нитки на ее красной одежде торчали во все стороны. Короткие черные волосы взъерошились, бледно-голубое нежное лицо застыло, словно его выбили из холодного сапфира оттенка летнего неба.

– Юлирель, – сказал взрослый. Девочка повернулась.

Взрослый отпустил ладонь мальчика и слегка подтолкнул его:

– Иди к Юлирель.

Маленький пленник неуверенно шагнул вперед. Его будущая хозяйка смотрела на него желтыми глазами с жутковато-узкими зрачками.

– Привет, – сказал мальчик и попытался улыбнуться. Девочка молчала.

– У тебя нитка торчит, – сказал мальчик. Его рука сорвала с плеча девочки красную нитку, на ощупь гладкую и скользкую. Глаза Юлирель округлились. Маленький сирота коротко посмеялся.

– По правде, их много торчит, – сказал он. – Эта больше всех просто, вот и вырвал ее. А вообще, тебе не мешало бы переодеться.

Юлирель вдруг протянула руку, и щипнула футболку на плече мальчика.

– Нет, у меня нитки не торчат, – сказал мальчик и повернулся к синему взрослому. – Пожалуйста, верните меня в больницу. Мне нужно к сестренке. Она еще маленькая и неумеха совсем.

Рука Юлирель легла мальчику на плечо и крепко его сжала.

– Твой дом теперь здесь. На семь лет, – ответил синий взрослый. – Юлирель – теперь твоя семья.

Мальчик прикусил нижнюю губу.

– Хорошо, но мне нужны мои вещи. Там зубная щетка, одежда, любимая мочалка, – сказал маленький пленник. – Отпустите меня ненадолго домой, я мигом вернусь.

Взрослый молча отвернулся.

– Я ведь когда-нибудь вырасту, – закричал мальчик. – И тогда я уже не буду маленьким и слабым. Вы поднимите голову и увидите героя – героя для других! – но для вас я буду только мстителем. Если вы не отпустите меня, лично для вас я буду только злодеем.

Взрослый вышел из комнаты, стена сразу же задвинулась обратно, закрыв проход.

Маленький пленник скинул с плеча руку девочки, бросился к стене. Кулаки его забарабанили по твердому металлу.

– Откройте! – кричал мальчик. – Пожалуйста, поймите! У вас что, нет сестры?

Мальчик звал синего взрослого и бился о стену, пока его костяшки не разбились в кровь.

Упав на колени, и глядя на гладкий металл стены, закрывшей узкий коридор, закрывшей путь домой, мальчик плакал.

Горячие слезы затекли в рот. Горло ошпарили горькая щелочь, уксусная кислота, перец с солью. Трудно стало глотать.

Холодная рука коснулась мокрого лица мальчика, мягкие пальцы вытерли ему щеки. Пленник поднял голову.

Девочка с желтыми глазами нависла над ним, и прошептала незнакомые мелодичные слова. Бледно-голубые пальцы положили что-то в ладонь мальчика.

Это была длинная красная нитка. Ее растрепанные концы свисали до пола. Нить Ариадны, оборванная, ведущая в никуда.

В тот день до мальчика начало доходить, что надежда – просто этап детства, очередная фаза, из которой рано или поздно вырастают. Как из горшка. Как из глупых диснеевских мультиков. Как из сказки, что твой отец – посмертный герой войны, поймавший вражескую пулю в грудь. Светлое будущее поблекло, как пух чертополоха на солнце.

Мальчик сжал красную нитку в кулаке. Кровь капала с разбитых костяшек. Серая стена громоздилась над ним как могильная плита. Как крепость.

«И чего я весь день как маленький?»

– Да, – прошептал мальчик. – Эта нитка намного длиннее.

В тот день – последний его день на Земле – Стас стал питомцем Юлирель.

Глава 1

Как обычно, я разбудил Юлю только с попытки дециллионной – мегаогромное число какое-то, больше, по-моему, нет. Ее странные желтые глаза со зрачками-полосками наконец раскрылись и сонно уставились на меня.

– Стас, – пробормотала Юля на певучем языке ананси, и опять закрыла глаза. Инопланетная девочка, с которой я нянчился уже шесть земных лет, перевернулась на бок. Одеяло соскользнуло с ее нагого бледно-голубого плеча.

Моя голова будто сама собой отвернулась. Взгляд уперся в окно, за которым гигантский белый столб Света затмевал бледный лазоревый рассвет, пронзая утреннее небо с курчавыми барашками. Рядом по всей длине яркого столба парили в воздухе черные ящики сканирующих его зондов. Сколько здесь живу, столько вижу за окном этот Свет. Столько бужу по утрам Юлю.

– Нет, сколько можно меня доставать?! – закричал я на ее родном языке.

– Еще немного, – прошептала Юля и засопела. Я взвился:

– Это чертовски негуманно!

Сап Юли стал громче. Пора начинать операцию «Болтанка».

Я схватил изголовье кровати Юли и затряс изо всех сил так, что девочка-ананси покатилась по постели туда-сюда. Черные волосы с кроваво-алым блеском разметались по подушке. Одеяло окутало Юлю с головой, как гусеницу. Спрятало нагое плечо. И я смог снова смотреть на нее.

– Тебе еще нужно успеть помыть голову, – крикнул я.

– Ее Стас моет, – тихий шепот из-под одеяла. Стоявший в углу фабрикоид, робот-уборщик, вдруг включился и зашагал по комнате, подметая пол.

– Аксамит я тебе не наращу, – прорычал я, высоко поднимая правый бок кровати. Юля скатилась с постели и бухнулась на пол.

Фабрикоид пролез мимо меня под кровать. Механические руки заскрипели, шурша по полу щеткой.

– Эй, тебя никто туда не звал, – сказал я. – Кыш!

Мои предплечья задрожали. Тяжелая кровать грозила выскользнуть из пальцев и прихлопнуть железного болвана.

Юля поднялась с пола, взъерошенная и нагая. Много, слишком много гладкой, как нектарин, девичьей голубой кожи раскрылось передо мной. Я чуть не отпустил кровать.

– Чего стоишь? Одевайся, – прохрипел я, крепко зажмуриваясь и пытаясь не думать о безукоризненно изящной линии тела. Отвлекись на что-нибудь, приказал я себе, помедитируй. Интересно, как это вообще делается – медитация?

– Сначала волосы, – сказала Юля. – Новый аксамит растворяется от брызг воды.

Представляй что-нибудь нездешнее, сказал я себе, что-нибудь земное, представляй одуванчики. Легкие, пушистые… в черных волосах голой Юли. Не-е-ет, не там. Представляй, как ветер разносит султанчики одуванчиков по сочно-зеленому лугу под летним небом, безоблачным и светло-голубым…голубым, как кожа на плече Юли. Черт!

– В ванную, – простонал я, не открывая глаз. Босые ноги Юли пошлепали в коридор.

Я выдохнул, вытер вспотевшие ладони о штаны.

И с ужасом услышал, как кровать грохнулась на пол.

– Истукан, ты как? – прошептал я, заглядывая под кровать. За моей спиной прожужжали:

– Ежедневная уборка номер две тысячи сто девяносто пять завершена.

Я обернулся. В углу, возле аквариума с рыбкой, робот пикнул, входя в режим ожидания.

Когда прозвучал номер уборки, у меня сдавило виски. Каждое мое утро начинается с цифр, и каждое утро мои виски словно сжимаются. Уборщика-фабрикоида привезли сюда одновременно со мной. Поэтому счет его уборок – заодно и счет дней моего заточения здесь, на планете Люмен, под надзором ее жителей-ананси. Уже две тысячи сто девяносто пять суток каждое утро мне вкалывают в вены инъекцию «сыворотки любви», чтобы я обожал Юлю и был предан ей как пес. Поклонялся ей. Молился на нее. Любил ее. Если это вообще возможно: заставить любить уколом химии.

Длина суток здесь – девятнадцать часов, час равен семидесяти земным минутам: почти как на Земле. Значит, мне недавно исполнилось шестнадцать лет. А Лена проводит на Земле уже тринадцатый год жизни. Седьмой год без меня. И без мамы.

Я вооружился большим махровым полотенцем из шкафа. Едва мои ноги переступили порог ванной, сразу накинул полотенце на опасно-нагое тело Юли. Девушка даже не шелохнулась, бездвижно сидя на стуле у раковины.

Пока я мыл ее длинные черные волосы, Юля все это время смотрела в одну точку впереди.

Она так редко улыбается, подумалось вдруг. И, наверное, это к лучшему. Иначе я бы сошел с ума от восторга.

Привычным движением, не глядя, я протянул руку вбок и снял фен с крючка на стене. Щелкнул выключателем. Горячий воздух быстро испарил влагу с волос Юли.

Я бы поспорил на личный флаер со сверхсветовым движком и заправкой до Солнечной системы, что Юля сейчас не улыбнется. Проиграю – посадите на всю жизнь в карцер.

Ананси в десять лет впадают в глубокую депрессию. Вечная апатия, ночные крики, нервные срывы – я трачу все силы на борьбу с этим в Юле. И часто проигрываю. Ее постоянно клонит в сон, она никогда не хочет есть. Целыми днями моя хозяйка занимается гиперпилотированием. Крутит штурвал. Прокладывает курс в космической бездне. Настраивает навигационный компьютер. Размечает гиперпространственные координаты планет и звезд. А может и нет, но судя по «Звездным войнам» все так.

Юле физически не хватает сил все выдержать без срывов. У некоторых ананси, слышал, даже хуже: их подопечные люди постоянно ковыляют в синяках и кровоподтеках. Меня Юля хотя бы не колотит.

Так же не глядя я открыл шкафчик над раковиной, и выловил среди баночек с шампунями расческу.

Да, есть другие люди. Здесь, в Центре, их больше тысячи. Пару подростков ананси-человек называют земным словом «гешвистер». Я посмотрел на Юлю, на ее голые длинные ноги с тонкими чувственными пальцами, на едва прикрытую полотенцем грудь. Гешвистер, прошептал я. Брат и сестра.

Я расчесывал Юле волосы мягкими, неторопливыми движениями. Голова Юли закачалась в такт касаниям моих рук. Быстрый слабый ток пробежался по моим нервным окончаниям. Уверен, Юля сейчас наслаждалась хоть чуточку.

Мы, человеческие дети, наша близость, тепло наших рук, нашего дыхания, наших губ, звуки наших голосов – мощные антидепрессанты для пришельцев. Мы для них как домашние питомцы. Как золотистый лабрадор и его бодрящий мокрый розовый язык на твоем усталом после трудного рабочего дня лице. Как морская свинка – потискал пушистую малютку, сразу умилился и заулыбался. Так же, погладив любимую кошку за мягким шелковистым ушком, ты награждаешь себя покоем и гармонией.

Закончил со стимуляцией Юлиных нервов. Подложил под ее ноги новое сухое полотенце, старательно отводя взгляд от тонких гладких лодыжек.

– Одевайся, – сказал я. – И чтобы в этот раз нитки не торчали.

Ступни Юли послушно стали покрываться красной пленкой. Пленка быстро расширялась, уплотнялась. Через минуту плотные ярко-красные сапожки обтянули худые голубые ноги. Все тело Юли под полотенцем сейчас обволакивали жидкие красные нити аксамита – клетки, внешне похожие на секрет типа паучьей паутины или кокона шелкопряда. Это естественное волокно ананси выделяли каждый день и заменяли им одежду и обувь.

Если ананси не выделяли аксамит, то могли заболеть. Практичные пришельцы не могли просто сваливать в угол горы красных выделений. Поэтому основной их гардероб собирался из собственной плоти. Но не только: в дальних поездках, например, некогда каждое утро шить костюм с иголочки.

– Все, – сказала Юля. Я снял с нее полотенце. Оглядел лоснящийся красный комбинезон на моей хозяйке. И крепко зажмурился. Сердце в груди завыло восторженные арии: Юля-я, Ю-ю-юл-я-я-я, Ю-юли-и-ире-е-ель. Дурацкая «сыворотка».

– Пропустила, – с трудом выдавил я. Представляй одуванчики. Без лужайки, без неба. Тупо только одуванчики.

– Где? – спросила девушка-ананси.

– А сама не видишь? – взревел я как обожженный. – Прямо на… на груди.

Одуванчики, одуванчики, мягкие, круглые… круглые голубые груди. Черт.

– Все, – сказала Юля. Мои веки даже не дрогнули.

– Точно?

– Не знаю, – безразлично бросила девушка. Я закричал:

– А кто, по-твоему, должен знать?

– Стас, – был ответ. Боже, неужели уже через год Юля в самом деле станет самостоятельной? Скорее шимпанзе заговорит. Шимпанзе с Земли, а уж местный – тем более.

Все-таки открыл глаза. Грудь Юли спряталась под наращенной сверху заплаткой комбинезона. На ее талии и плечах торчали острые аксамитовые сгустки, словно шипы на средневековой булаве.

Со вздохом достал из шкафчика дремель с муслиновой насадкой. Полировка аксамитовых слоев на Юле заняла десять минут. Дольше бессмысленно: аксамит застыл волокном прочнее, чем нейлон. Жалко, ненадолго. К завтрашнему утру комбинезон и сапожки саморастворятся без следа – красные клетки живут не дольше подёнок. И я буду снова «одевать» Юлю. Эх.

Глава 2

Коридоры Научно-испытательного центра тянулись вдаль дымно-прозрачными лабиринтами. Из сероватого стеклопакета выстелили стены, потолок, даже пол. Двигаясь в столовую, мы с Юлей будто парили над зелеными кляксами лужаек и изогнутой паутиной тропинок. С потолков не свисали светильники или люстры. Кабели проводки не торчали из стыков между просвечиваемыми насквозь панелями. Днем и ночью общественные места города Адастры освещал лишь столб Света на востоке. Гигантский ночник. Горящий колосс. Вечно включенная лазерная указка, бьющая прямо в глаза.

Голова раскалывалась. Ножи из чужой радости, тревоги, возбуждения, голода шинковали мое сознание. В нашей с Юлей квартире некому было разрывать меня на части. Юля скупилась на эмоции почти так же, как рыбка в аквариуме. Настоящая инопланетная принцесса. Иногда ее вообще можно было принять за второго фабрикоида – только бракованного, не способного убрать комнату.

А за дверью квартиры меня ждал ад.

В столовой галдели сотни гешвистеров. Еще за порогом я ощутил, кто сегодня бесится, радуется, ненавидит, боится. Затаились только те, кто любит. Хотя не нужно быть экстраординарным чудиком, чтобы их знать: все пленники. Человек-питомец без остатка отдается телом и душой хозяину-ананси. Здесь без вариантов, спасибо «сыворотке».

– Подсядем к Мане, – сказал я Юле, уступая дорогу фабрикоидам-подавальщикам с ароматными вкусностями на подносах.

Перед глазами столы ломились под пирамидами фаршированных омаров, румяными пирогами с мраморной говядиной, кровоточащими стейками средней прожарки. Тут и там ослепительно сверкали белые супницы с жюльенами, темные свертки роллов жались сбоку к грудам яств. Горячий сыр стекал с кусков пиццы на торчавшие под ними сосиски хот-догов. Фруктовое мороженое таяло в стеклянных вазах между горками белых трюфелей.

Нет, гешвистеры не пировали, не праздновали находку затонувшей Атлантиды или золотых кладов Эльдорадо. Не отмечали великую победу Добра над Злом. Нет еще целительной вакцины от всех стадий рака. Мир во всем мире не наступил. Мы всего лишь завтракали.

Сели напротив Маны и ананси Дарсиса. К Юле сразу подрулил один из фабрикоидов с подносом, железная клешня сунула под нос хозяйке тарелку с белковой кашей. Мана тряхнула черно-кофейными кудрями.

– Этот же истукан пас Дарсиса, пока он не доел кашу, – ее крепкая смуглая рука схватила кусок пиццы и запулила ароматный треугольник в голову робота.

Пицца смачно влепилась горячим сыром между фасеточными глазами, застыв, словно плоский нос. По примеру Маны другие дети-люди тут же завизжали и стали забрасывать фабрикоидов едой. Некоторые ананси их поддержали, но большинство инопланетян только провожали взглядами летящие мимо сосиски хот-догов и ковыряли белковую кашу.

Мана зачерпнула ложкой мороженое. Сладкая тающая пуля нацелилась в имитацию рта робота.

– На, поешь-ка, – сказала Мана, и оттянула кончик ложки. Зеленый шарик взорвался о кривой конус-подбородок. Смуглая девушка засмеялась, сверкая белыми-пребелыми, как супницы из-под жюльенов, зубами.

Веселый угар Маны, других детей перетек в меня, так что я тоже бросил пару роллов в железную башку истукана.

А Юля молча ела кашу. Если бы она сейчас потянулась к вишневому круассану возле локтя, фабрикоид бы выхватил булочку прямо из бледно-голубой руки. Без каши -концентрата витаминов и питательных элементов – молодые ананси не выдержат полный нагрузок день. Фабрикоиды зорко следили, чтобы инопланетяне питались правильно. Только умяв всю кашу, ананси мог приступить к человеческой пище. Но после сытной белковой смеси никто обычно не рвался к чизкейкам или вафлям.