Калейдоскоп иллюзий. Сборник рассказов

Человек

– Да что ты за человек такой?!

Женя очень долго не могла ответить на этот вопрос, звучавший рефреном всё её детство и юность. Вопрос был риторическим, как она поняла позже, и нёс в себе только одно – необходимость родителей высказаться, излить эмоции вовне, но она всерьёз пыталась найти на него ответ. Каждая брошенная в раздражении фраза падала на девочку точно и неотвратимо, как сосулька с крыши, проникала в сердце, нанося очередной удар, который она не знала, как отразить. Она уже привыкла к мысли, что с ней что-то не так, и искренне хотела разобраться, почему она не такая, как того хотят родители.

«Что я за человек такой, если постоянно расстраиваю маму с папой? Что я за человек, если не смогла хорошо закончить школу? Что я за человек, если не могу заработать достаточно денег, чтобы жить так же хорошо, как некоторые из моих знакомых? Что я за человек, если не понимаю, чего в жизни действительно хочу? Что я за человек, если до сих пор не замужем и не обзавелась детьми?»

«Что я вообще за человек? И человек ли?»

Вопрос тянул за собой друзей, родственников и просто знакомых, и они, как незаконные иммигранты из Средней Азии, постепенно заселяли голову Жени, устраивали там беспорядок, антисанитарию и время от времени – шумные праздники. Женя понимала, что постепенно сходит с ума, что жильцы распоясались уже до того, что скоро выселят её с её же собственной жилплощади. И это было страшно.

После очередного скандала с родителями по поводу их недовольства её работой и матримониальным статусом Женя вылетела из квартиры пулей и рванула куда-то в мир, совершенно не понимая куда. Вопросы в голове голосили на пять октав, не меньше. «Что я за человек? Что я за человек? Что я?.. ЧТО??»

Она бежала сквозь людское море, огибая встречных, но не осознавая этого. Бежала прочь, словно могла убежать от голосов в голове, от родительского недовольства, от собственного недовольства тем, что происходит с ней и её жизнью.

«Что я такое?! И почему я – такая?!»

На обзорной площадке было немноголюдно. Она забралась на парапет с ногами, выдержав расстояние подальше от воркующей влюблённой парочки, – они раздражали её. «Почему у меня этого нет? Чем я не такая? Что со мной не так?!» Она сжалась в комочек, притянув ноги к груди, вытерла отчего-то мокрые щёки дрожащими ладонями, устремила взор туда, где в полутьме плыла над городом золотистая дымка зажигающихся фонарей. Хотелось раствориться в ней и не думать больше ни о чём. Хотелось забыть о неурядицах, проблемах, её вечном несоответствии ожиданиям других и своим собственным.

«Что я за человек?!»

– Что, хреново? – негромко спросил рядом низкий мужской голос.

Она повернула голову на звук. Мужчина чуть старше неё, длинноволосый, с аккуратной рыжеватой бородкой и пронзительно-синими глазами, сидел метрах в полутора, так же обнимая колени одной рукой, а в другой держа стаканчик с кофе.

Женя пожала плечами: всё и так было понятно. Потом подумала и всё-таки ответила:

– Есть немного.

Незнакомец кивнул головой, перевёл взгляд с девушки на панораму города.

– Я тоже сюда прихожу, когда хреново. Тут думается лучше и мысли правильные в голову приходят, – доверительно сообщил он.

– Ко мне правильные приходят редко, – криво улыбнулась Женя. – Чаще всякая шушера является.

– Да ну, – отмахнулся «сосед». – Так не бывает. Мне кажется, вы строги к себе. Вы не похожи на глупую.

Женя посмотрела на него с недоверием. Если это способ завязать знакомство, то не самый удачный. Обычно парни говорят комплименты в подобных случаях. А это… Если это комплимент, то какой-то слишком закрученный.

– Спасибо, – всё-таки ответила она. – Но это действительно так. Мои мысли – мои скакуны…

Он улыбнулся и протянул руку.

– Меня Евгением зовут. А вас?

Женя вздрогнула, пожимая широкую жёсткую ладонь.

– И меня, – пролепетала она.

Мужчина замер на миг, потом расхохотался.

– Интересно вы выразились, – сказал он. – Очень приятно, Женя. Кофе хотите?

Она помотала головой.

– Нет, спасибо.

В голове опять зашевелились «жильцы». «Что ему от меня надо? Он, наверное, считает меня нормальной. И разговаривает как с нормальной. А я не такая. И какой смысл разговаривать, если он всё равно узнает, какая я, и общаться не захочет. Зачем я ему сказала, как меня зовут?»

– Я, наверное, мешаю вам, Женя, думать вашу «шушеру»? – Голос был чуть насмешливым, но очень добрым.

Она снова пожала плечами.

– У каждого бывают трудные периоды, – продолжал Евгений медленно, задумчиво, тихо, голосом вводя Женю в некое подобие транса. – Кажется, что весь мир против тебя, все и вся ополчились, а ты стоишь такой, один в поле воин, и не знаешь, что со всем этим делать…

Золотое марево над городом качалось и плыло. Приятный голос рядом звучал тепло и удивительным образом сочетался со всей окружающей картинкой, словно был её неотъемлемой частью, принадлежал ей безраздельно. Женя машинально качала головой в такт словам нового знакомого.

– Но это не значит, что мы неправильные. Это просто течение жизни. Такое бывает. И проходит…

– Вы думаете? – переспросила она.

– Пожалуй…

Он ещё говорил что-то очень правильное, и Женя в какой-то момент неожиданно осознала, что поддерживает разговор, отвечая ему не менее правильными словами, которые идут у неё от самого сердца. Странно. Непонятно. Как у неё, такой неправильной, рождаются умные, верные мысли?

Потом она всё-таки приняла у него стаканчик и отпила несколько глотков уже остывшего, но оттого не менее вкусного кофе и вспомнила, что где-то в рюкзаке завалялся сникерс. Они съели его напополам, по очереди глотая кофе из стаканчика и глядя вниз на город, золотой в наступившей густой тьме.

Мысли в голове сидели тихо, с интересом наблюдая за происходящим.

Расстались они уже далеко за полночь. Евгений проводил Женю до дома, и они всё говорили, говорили, говорили. О том, почему люди такие, какие есть, и что можно сделать, чтобы понять себя. О том, что иногда не получается то, что делаешь, и это злит и иногда лишает уверенности в себе. О том, как сами люди умеют сожрать себя изнутри похуже иной болезни. О том, что нужно делать, чтобы вернуть себе себя. О жизни. О людях вокруг. О тепле и близости.

И Жене так непривычно было, что её не пытались обидеть, унизить, выбить почву из-под ног, что происходящее казалось ей сном.

Несколько дней после знакомства девушка думала о том, почему и как оказался этот умный и тёплый человек в нужное время в нужном ей месте. То ли ангел-хранитель позаботился, то ли Небесной Канцелярии надоели её страдания и причитания, то ли она всё-таки заслужила хотя бы несколько часов понимания…

А потом он позвонил, хотя она уже и не ждала. И это тоже было тепло и удивительно.

– Слушай, – набравшись смелости, начала Женя, – а почему ты заговорил со мной? Чем я привлекла внимание? Я же не выглядела красивой или интересной. Или ты любишь ущербных?

Евгений помолчал немного, и когда девушка уже решила, что он уйдёт от ответа, наконец сказал:

– Да нет… В тот вечер меня самого придавило так, что я всерьёз задумался, а не покончить ли со всем этим к такой-то матери? Если сигануть вниз с площадки, катиться будешь долго, и костей не соберёшь потом…

Женя ахнула, прижала ко рту вмиг похолодевшую ладонь, удерживая вскрик ужаса. Евгений? Он не выглядел убитым жизнью, он был такой спокойный и уверенный! Как? Неужели и у него тоже?..

– А потом я увидел тебя, и ты действительно выглядела неважно. Как будто на себя со стороны взглянул и понял, что нужно подойти, помочь, поговорить… Вот и поговорил…

– Так ты тогда не меня уговаривал? – поняла девушка. – Себя!

– И себя тоже. И тебя. Обоих. Кажется, уговорил. Себя так точно. А тебя?

– И меня. Кажется.

Молчание затянулось, только дыхание в трубке давало понять, что рядом есть кто-то, пусть и связанный с тобой только ненадёжной ниточкой сотовой связи.

– Давай увидимся снова, – попросил он. – Нам много о чём нужно ещё поговорить.

– Конечно! Я только за.

Условившись о новой встрече, Женя положила трубку и сама себе не поверила. Вопросы всё ещё жили в голове, но, пожалуй, впервые за долгое время ей казалось, что она сможет найти на них ответы. И на тот, единственный, самый важный.

Что я за человек?! Я – просто человек. Че-ло-век.

Человек женского пола по имени Женя подпрыгнул на месте и побежал в киоск, покупать ещё сникерсов.

Мой манипулятор

Он прощупывал мои границы с самого начала знакомства. Дёргал за ниточки, чтобы проверить, кукла я или человек. Бил наугад, ища мои болевые точки. Иногда зло шутил. Время от времени ставил меня в такие ситуации, когда всё моё существо должно было сгруппироваться, чтобы выкрутиться, выбраться, сохранить себя.

С самого начала он вёл себя абсолютно так, как любой другой на его месте, но гипертрофированно, на грани фола. Да и за нею тоже.

Я выдавала те реакции, которые казались мне правильными. На нарушение границ на заставе по тревоге вставал дополнительный наряд и выдворял нелегала ещё на стадии нейтральной полосы. Ниточки, за которые он дёргал, оказались ведущими в основном к его же собственным рукам и ногам. Максимум, что он смог «дёрнуть» во мне, – это чувство юмора, которое не могло спать, видя такие настойчивые попытки создать мини-театр кукол. Тоже мне Карабас-Барабас недоделанный!

Болевые точки находились не там, где он ожидал, так что его удары встречали или улыбку, или вежливое недоумение. Когда я была в плохом настроении, то и ответные удары. А стреляла я всегда кучно, в голову. Злые шутки натыкались на мои собственные, с налётом чёрного юмора, но очень смешные. И тут уже его очередь была выбирать: искренне посмеяться вместе со мной или терпеть то, как смеются над ним.

В созданных им ситуациях моё существо, сгруппировавшись, начинало кувыркаться, становилось в «берёзку» или «мостик», а иногда, недолго думая, садилось на поперечный шпагат.

И он всё никак не мог понять, почему я никогда на него не обижалась…

Когда он женился, я посмеялась над иронией судьбы. Его избранница была красива, ухожена, улыбалась его шуткам, обижалась, когда он был в дурном расположении духа. Она читала глянцевые журналы и знала триста сорок семь различных способов добиться от него того, чего ей хотелось. А он хвастался ею перед своими друзьями и по выходным время от времени удирал от неё на рыбалку. Счастливая семья, как ни крути.

Я не обиделась, когда однажды ночью он позвонил мне, злой, пьяный, и заплетающимся языком спросил:

– Что со мной не так? Почему ты так и не стала моей?

Как я должна была ответить? Вряд ли он понял бы, если бы я объяснила, что нельзя выйти замуж за того, кто является более ранней, молодой версией тебя. Все его манипуляции, игры, попытки сделать больно, чтобы я зацепилась за него хотя бы так, через страдания и зависимость, – это было слишком знакомо и давно пройдено, изучено, принято и прощено в себе самой. Вряд ли он понял бы, что никогда я не дала бы ему того, чего он так от меня хотел, как ни разу не давала до того. Игры в психологическое садо-мазо – это не то, чего я хотела от жизни.

– Ты никогда не просил меня об этом, – ответила я. – Все в тебе «так». Иди спать, пожалуйста.

Он не звонил больше. Мне говорили общие знакомые, что с женой он по-своему счастлив. Они, кажется, договорились о правилах игры и культурно и очень современно любят друг другу мозг. Они нашли друг друга.

А я частенько вижу его, смотрящего на меня глазами тех, кто вновь и вновь прощупывает мои границы. Не старайтесь, границы на замке.

С чистого листа

Открыть глаза. Подняться.

Поднять-ся. Поднять себя.

Себя – это кто? Я. Кто – я? Не знаю. Я.

Я не знаю, кто это – я, но знаю, что я – есть. А значит, я могу подняться.

Могу. Только не так быстро. Тело не слушается, свет режет глаза.

Тело? Глаза? Что это? Тело – это часть меня. Или только то, в чём Я. Непонятно. Непонятное. Но оно мне нравится. Хоть и больно.

Больно. Это я понимаю. Больно. Больно телу. Или мне? Нам. Больно рукам, ногам, груди… Я помню, что это. Где это. Больно.

Но нужно подняться.

Почему нужно? Я не знаю. Но чувствую, что нужно. Я чувствую. Тело чувствует. Оно есть.

Подняться. Встать. Ровно, уверенно, несмотря на боль. Прищурить глаза, чтобы суметь посмотреть увидеть. Увидеть свет.

Я могу видеть свет. Я могу видеть отступающую тьму. Я могу видеть небо. И свои руки, исцарапанные, в засохшей крови, с обломанными ногтями.

Я могу видеть. И чувствовать. И стоять. И это уже много. И мне хорошо от этого.

Я знаю, что такое хорошо. И что такое больно. Я знаю, что такое знать.

Слова приходят сами собой, по мере того как я чувствую, или вижу, или слышу. И я удивляюсь тому, что знаю, что значит то или иное слово. И тому, что знаю, что такое слова.

Я слышу. Шорох и шёпот травы под неуверенными шагами. Шум ветра. Тихий хриплый стон – чей? Неужели мой?

– — Мой? – произношу через силу, выталкивая слово из сухих, непослушных губ, второе имя которым – боль. Больно.

Удивляюсь звуку голоса. Неужели этот голос – мой?

– Мой? – повторяю снова. Через боль. Через удивление. Через страх.

Страх? Новое слово. Что это? Слушаю себя. Пробую на вкус слово, чувство.

Вкус? Да, у меня есть ещё и вкус. Странный, неприятный, но необъяснимо притягательный, кажущийся знакомым и… Просится новое слово – «родным». Не понимаю, но как только произношу его вслух, значение приходит само собой.

Что это за вкус? Родство. Жизнь. Близость.

Кровь. Моя кровь. Губы разбиты, оттого и кровь.

Поднимаю лицо к свету. Облизываю губы сухим языком. Боль. Но за ней чувствую ещё что-то.

Слова! Мне очень нужны слова! Что я чувствую?

Ветер в лицо. Прохлада. Облегчение. Боль стихает. И приходят слова.

Надежда. Вера. Сила. Движение. Жажда.

Жажда движения?

Иду навстречу солнцу, ветру, надежде.

А внутри бьётся и бьётся звук, вкус, чувство. Жизнь.

Сердце.

Я постепенно узнаю себя и то, что вокруг меня. Через слова. Через чувства. Через движение. Через боль.

Я не знаю, кто я. Но я есть, и пока этого достаточно. Остальное придёт, я знаю это. Чувствую.

Для начала – просто быть.

Одиночество

Серое многослойное небо, опустившееся на город, давит своей массой так, что трудно дышать. Промозглая сырость обволакивает со всех сторон пародией на теплый уютный плед, кутает, пробирает до самых внутренностей. Холодно. Мерзко. Противно.

И очень одиноко.

Иду, продираясь сквозь серость и сырость, с ощущением того, что нет никого больше в этом мире, только я и смутные тени, бродящие где-то рядом, в клубящемся ничто, так близко, что можно дотянуться рукой. Но рука хватает пустоту, усугубляя гнетущее чувство одиночества.

Прячу сомнения под капюшон куртки, поднимаю драпировки снуда до самых глаз. Согреться. Спрятаться. Не дать серости проникнуть внутрь. Дойти. Попросить о помощи. В кармане – «вечная» записная книжка с номерами телефонов и прозвищами вместо имён. Они все у меня записаны под прозвищами. Я называю их по именам только лично, наедине. Так повелось.

Мне очень нужна помощь. Я запуталась, потерялась в серой бушующей пустоте. Мне не выстоять одной. Мне очень нужна тёплая рука, острое слово, уверенный взгляд, твёрдое плечо и пара рюмок водки. И мощный пинок в нужную сторону. Я не могу понять, где она, эта сторона. Я заблудилась.

Телефонная будка. Горсть жетонов. Отгородиться от наступающей серой мглы собственной спиной. Уткнуться носом в записную книжку. Близоруко щурясь, найти нужный номер, набрать холодными пальцами комбинацию цифр на видавшем виды телефонном аппарате. Жетон звякает о металлические внутренности. И почти сразу – ответ в трубке. Но не тот, которого я ждала.

«Я не смогу помочь тебе, прости. Я женюсь. Она не хочет, чтобы я с тобой общался». Умник.

«Ты же знаешь, ты сильнее меня. От меня тебе не будет пользы». Третий.

«Он переехал. Навсегда. Не звоните сюда больше». По номеру Варяга.

«Прости, малыш. Я сам во тьме. Нам не встретиться». Горец.

«Я уезжаю. Через час в аэропорту. Давай на будущей неделе, когда вернусь. Позвони, ладно?» Медведь.

Помощи нет. Нет. Нет. Нет…

Записная книжка подходит к концу. И отовсюду – нет… Все они, бывшие такими близкими, разные, непохожие друг на друга, но сильные и верные, становятся вдруг в какой-то миг чужими, далёкими, неприступными и холодными.

И одиночество подкрадывается ближе, протягивает холодную, словно у мертвеца, руку, гладит по щеке, замораживая одинокую слезу, неторопливо сползающую к тоскливо опущенному уголку рта. Одна. Одна в этом сером влажном тумане. Одна в этой серой туманной жизни. Одна.

Подожди… А как же Стрелок? Судорожно листаю книжку раз, второй, по алфавиту, с начала, с конца… Его там нет. Нет даже намёка на его существование. Но я же помню! Помню его! Как?

Прижимаюсь лбом к холодной, исписанной неприличными словами стенке кабинки. Вспоминаю. Стрелка никогда не было в моей жизни. Он только приснился мне. Мечта. Сон. Где-то там, в других измерениях, не в этой жизни.

Одна.

Одна в наступающей отовсюду серой страшной субстанции, притворяющейся туманом.

И так жутко, грустно, больно, что больше не сдерживаю рвущегося из груди стона.

…

Просыпаюсь. Ночь. Тихо. Крепкая рука рядом. Тёплое плечо. Ровное дыхание. Ты не приснился мне, Стрелок. Ты есть. А значит, я никогда больше не буду одна.

Дело о мозгоправе

Я вообще случайно наткнулся на эту историю. Старый приятель позвонил, попросил о встрече. Ну знаешь, из тех, с кем на соседних горшках сидели в детском саду, потом в футбол за одну дворовую команду играли, за девчонок дрались. Когда повзрослели, дорожки разошлись немного. Он в бизнес подался, хорошо у него получилось, а я вот, сам видишь… Судмедэкспертиза – наше всё.

В общем, попросил он прощупать одну странную смерть. Ну, как странную – смерть как смерть, самоубийство, если точнее. Женщина в речку с моста сиганула. А на дворе март – не самое лучшее время купаться. Любой скажет – самоубийство. Дамочку муж бросил, переживала тяжело, даже к психологу стала ходить – ну, знаешь, как оно у них бывает. А вот не помог, получается, психолог…

Ну, кажется, ясно всё. Депрессия накрыла, один выход – самоубиться. И мне поначалу так казалось. Только не мог я отказать приятелю, сестра это его, понимаешь? Не хотел он верить в то, что всё так просто… И, как оказалось, прав был.

*

– Добрый день. Проходите, присаживайтесь.

Анатолий Маркович радушным жестом указал на удобное кресло напротив, на котором до этой женщины сидели десятки его прежних пациентов. От их тел – тяжёлых и невесомых, высоких и миниатюрных, молодых и пожилых – на окрашенной в тёмный, почти чёрный оттенок коже образовались уютные складочки и потёртости, вызывающие почти у всех посетителей ощущение спокойствия и доверия.

Это было кстати, облегчало ему работу – почти всегда. И сейчас, кажется, тоже – визитёрша, неуверенно отводя глаза, скользнула в кресло, уселась с прямой спиной, но от его взгляда не скрылось то, как она неосознанно стала искать более удобное положение. И пяти минут не пройдёт – расслабит спину, обопрётся на мягкую спинку кресла и будет рассказывать. Впрочем, он мог бы ручаться, что знает, о чём именно.

– Здравствуйте… – Голос женщины был неуверенным, тихим. – Мне Вас посоветовали… Моя подруга ходила к Вам, и ей стало лучше… Она Вас очень хвалила… Ну, и я… вот…

– Не волнуйтесь. – Анатолий Маркович добавил в собственный голос мягкости и доверительности. – Нет ничего страшного в посещении психолога. На Западе сейчас все так делают. И я рад, что к нам тоже это веяние добралось, и всё больше людей идут со своими проблемами туда, где им смогут помочь. К специалистам.

– Вы поможете мне? – Глаза у женщины оказались светло-карими, с крапинками зелени.

– Конечно, помогу, – кивнул мужчина. – Я для того здесь и нахожусь, чтобы Вам помочь. Расскажите, что у Вас произошло… – Он заглянул в только что заведённую папку, где пока была только одна сиротливая распечатка. – Ирина. Что тревожит Вас?

*

Я воспользовался служебным положением, конечно. И отчёт о вскрытии посмотрел, причём несколько раз, – ничего необычного там не было. Как и следовало ожидать, свело мышцы судорогой от холода и пошла наша дамочка на дно, а уже там захлебнулась. Всё. Никаких наркотиков в крови, на удивление чисто всё было. Даже не выпила перед прыжком для храбрости. Видимо, сильно прижало бедолагу.

Вполне логично было поговорить с её психологом, что мы и сделали. Ну, не сам я, конечно, ходил, попросил приятелей из оперов ещё раз пообщаться. Тот вроде пошёл навстречу. Рассказал, что ходила она к нему пару месяцев более-менее регулярно, иногда на неделю пропадала, когда хуже становилось, потом приходила снова, работали… Короче, ничего интересного. Плохо было ей, одним словом. То ли так она любила этого своего бывшего, то ли просто слабой очень была – непонятно.

И ещё психолог сказал, что с самого начала видно было, что она в любой момент может или из окна шагнуть, или в петлю. А он сделал всё, что мог, чтобы этого не произошло, но оказался не в силах помочь.

Я тогда не очень понял, что меня насторожило. Только пару дней спустя до меня дошло. Приятель мой, брат жертвы, говорил про её ребёнка, мальчишку, которого она, по его словам, очень любила и ради которого согласилась пойти к специалисту, привести нервы в порядок.

И что получается, очень любила и бросила в итоге одного? Может быть и так, конечно, всё бывает, но вряд ли она уже была за шаг до суицида, когда пришла на консультацию в первый раз. А мужик-то известный в городе спец, он не мог так лохануться с диагнозом. Значит, соврал? А зачем?

*

Ирина была теперь его любимой клиенткой. Анатолий Маркович готовился к каждому визиту женщины тщательно, продумывая вопросы, которые будет ей задавать, набрасывая схемы, просчитывая варианты развития беседы. От каждого приёма он ждал совершенно определённых результатов, и почти всегда получал их. Психика Ирины оказалась удивительно податливой, она отзывалась на его ходы, и психолог был уверен, что итогом их совместной работы будет именно то, что он задумал.