- -
- 100%
- +
Дом строился быстро, куда быстрее, чем строятся обычные дома. Тут и деревенские спешили – плата была хорошая, но в начале лета дел всегда по горло. И Дракон, которому надоело отгонять от горы дождевые тучи, – навес, сооруженный на скорую руку, от хорошего ливня никого не защитил бы. А прятать компанию от дождя в своей пещере Дракон считал моветоном. Но самое главное, малоразговорчивый и чурающийся незнакомых людей Владик оказался отличным строителем. Сначала он помогал деревенским, потом начал подправлять и улучшать. По вечерам, когда строители отправлялись в деревню, он зажигал в недостроенном доме масляный фонарь и стучал молотком и топором до глубокой ночи.
– У него отец был плотником, а дед по матери – каменщиком, – объясняла Майра. – Владик вечно крутился возле них. Перенял. Они его не гоняли, как другие.
– Другие? – удивилась Принцесса.
– Мальчишки. И взрослые тоже. Он же странный. Говорит еле-еле, играет сам с собой, а иногда кричит, если напугается. Его так в солдатский обоз не забрали: он кричал, а солдаты решили, что в него вселилась баньши.
***
Принцессе казалось странным всё происходящее. И то, что её по нескольку раз в день гоняют за водой к речке. И то, что она, Принцесса, научилась варить кашу и печь лепёшки в грубо сложенном очаге прямо под открытым небом. И то, что Майра обжила небольшое плато и командовала каждым, кто тут оказывался, включая её, Принцессу. И то, что дети, Мик и Лу, носились по плато как носятся обычные дети. А она сама регулярно сбегала от скучных дел вроде сбора хвороста и носилась вместе с ними. Она научила их играть в прятки, а Мик её – в чухи, в его варианте деревянные фигуры расставлялись не на земле, а на камнях разной высоты.
Но самым странным было то, что головная боль и чувство ужаса проходили именно здесь, рядом с Майрой. Свинцовая лужа на затылке как будто разжимала челюсти и съёживалась в незаметный комочек. Почувствовав такое впервые, Принцесса помчалась к Дракону убедиться, что война остановилась. Но стоило ей покинуть плато, как комочек разбух до полноценной лужи и вцепился в затылок с удвоенной яростью. Дракон покачал мордой и посоветовал присмотреться к гостям. Принцесса занялась экспериментами – утаскивала гостей по одному к деревне и проверяла ощущения. Майра проявила себя сразу. Немного смягчала боль Лу, но совсем немного. Мик и Владик ничего в поведении зубастой твари не меняли.
Принцесса таскала воду, играла с детьми, даже пару раз нянчилась с малышом Динь, но последнее оказалось непосильным испытанием. Над её растерянностью хохотала даже маленькая Лу. А Принцесса подарила ей свой шелковый шарфик, чтобы смастерить платье для тряпичной куклы. Убегая в погреб, Лу умудрилась спрятать куклу в своём огромном переднике. Принцесса вдруг вспомнила, что тоже любила играть в куклы. «Куклы куда приятнее младенцев», – признавалась она самой себе.
С домом тоже всё шло не так. Принцесса была готова побить себя по голове за то, что не прихватила из Дома-посреди-леса конспекты по организации пространства. Приходилось копаться в библиотеке у Дракона, а там была довольно специфическая подборка книг. О чём она думала на таких полезных занятиях?
– Он меня совсем не слушается, – жаловалась Принцесса Дракону. – Я направляю пространство в одну сторону, а оно берёт и закручивается. Или распадается на несколько веточек. Вечером сделала одно, вроде стабилизировала, утром прихожу, а там уже всё поменялось. И как мы в таком упрямом доме будем жить?
– А вы не пробовали с этим парнем странным договориться? – посоветовал Дракон. – Два организатора пространства в одном доме…
– Так это он? – подскочила Принцесса.
***
– Как вы спрятались от солдат? – спросила она Майру как-то вечером, когда дети спали. – Они заходили в ваш погреб. Там было всё вынесено и дверь сломана. Почему они вас не тронули?
Майра поёжилась и протянула ладони к огню.
– Не знаю точно. Мы спрятались в дальний угол, я всё боялась, что Динь запищит. Сидела и повторяла про себя: «Нас здесь нет, нас здесь нет! Вы нас не видите!» Ну они забрали, что могли, и ушли. На нас даже не взглянули.
Мысли Принцессы потекли в другую сторону. По слухам, вполне достоверным, сейчас армия северян быстро двигалась к центру страны. На послезавтра намечалось большое сражение.
Глава 3. В которой старухе Ню не удаётся умереть
Старуха Ню собралась умирать. Здесь её уже ничего не держало. Сына забрали в солдатский обоз. С ним она мысленно попрощалась: деревенские, да ещё и немолодые, в солдатах не выживали. Тем более, когда дома никто не ждёт, кроме старухи-матери. Дочь давно вышла замуж и перебралась в город. Внуков Ню видела пару раз и не очень-то о них печалилась. «Городские!» – думала она, кривясь. Город она не одобряла: судя по тому, что ей приходилось слышать, ничего хорошего в городе не было.
Корову она уже месяц как свела к соседке слева, как раз после солдатского обоза. Сейчас загнала к ней двух коз и стаю гусей. Кур пока решили оставить в курятнике, с тем чтобы соседский молодняк прибегал их кормить. Теперь она в окошко видела, как рыжий малец прыгает во двор прямо через плетень. «Привык потому что яблоки таскать!» – ворчала Ню. Соседская мелюзга её яблоки очень уважала, самой же Ню обобрать весь сад давно было не под силу. Но грозить воришкам клюкой и выкрикивать проклятья, глядя на их сбитые сверкающие пятки, было приятно.
В ответ соседка каждое утро присылала с тем же рыжим кувшин молока, горшок каши и краюху хлеба. И дала слово забрать старухиного кота. Сейчас кот категорически отказывался покидать дом, отлучаясь только ради охоты: он был потомственным крысоловом, а молоко рассматривал как приятное дополнение.
Старуха Ню лежала в кровати и слушала грохот пушек. Молока сегодня не принесли. Ню надеялась, что все схоронились в лесу. Хотя в общем-то ей было всё равно: односельчан она не особо любила, а соседку слева даже немного презирала за крикливость и излишнюю плодовитость. «Ну куда ей столько ртов?» – возмущалась Ню, глядя на очередного младенца, привязанного платком к упрямо-прямой спине. Но молока и мёда в кашу соседка не жалела.
Сейчас, кроме пушек, ничего слышно не было. Кот опасливо забрался на старухину подушку. Ню закрыла глаза и принялась ждать смерть.
– Брысь! – Кот мявкнул, зашипел и метнулся в открытую дверь. – Здесь кто-то есть!
Ню передумала открывать глаза и постаралась пореже дышать. Смерть смертью, но клинок в грудь – это очень неприятно.
– Старуха. Мёртвая. Пошли отсюда! – голос почти мальчишеский. Но запах пота, дыма и железа ни с чем не спутаешь.
– Нет! – это другой, постарше, но тоже юнец. – Смотри, тут кружева в сундуке. Надо всё проверить, всё равно сгорит.
Ню внутренне скрипнула несколькими сохранившимися зубами. Кружева она плела уже на ощупь, на приданое внучкам, если когда-нибудь свидятся. Когда-то Ню считалась знатной кружевницей, но со временем глаза начали её подводить. Пока эти двое лазали по дому и вытаскивали во двор всё, что можно вытащить, она лежала тихо, надеясь, что уж кровать под мёртвой они потрошить не станут. И не зря: к её углу малолетки приближаться побоялись.
Наконец они ушли, громко хлопнув дверью.
Ню села в кровати. В приоткрытое окно тянуло дымом. Пушечного грохота больше слышно не было. Вообще ничего не было слышно.
Ню поискала шаль, шали не было. Платья и передника тоже – всё утащили юнцы. Ню плюнула им вслед и завернулась в вязаный плед, которым укрывалась поверх одеяла.
Дверь скрипнула, и в щель просунулась грязная ладошка с обкусанными ноготками.
– Уса, ба Уса! – проговорили из-за двери.
Ню чертыхнулась и поковыляла к двери. Так и есть. Пара сопляков четырёх лет из второго дома справа. Мамаша там всегда была непутёвая, а после того, как плотника, её мужа, забрали в обоз, совсем запустила своих отпрысков. Брат с сестрой прибегали к Ню почти каждый день и уничтожали всю кашу, которую присылала соседка слева. Ню брезгливо морщилась, и в конце концов приучила их мыться в кадушке, прежде чем приближаться к горшку.
Но сейчас кадушка лежала разбитая, а воды не было.
– Куда подевалась ваша мамаша? – проворчала Ню, глядя на две перемазанные мордочки. Малыши дружно заревели. Впрочем, Ню и сама всё поняла: раз матери нет, значит, её нет совсем. Непутёвость непутёвостью, но детей она бы не оставила. – Всё, замолчите! – прикрикнула она. – Надо спрятаться.
Деревня горела, клубы дыма поднимались с севера и с юга, но до их улицы огонь пока не добрался. Пустые дома рьяно обыскивали солдаты-северяне.
– Пойдём к восточной околице, – объявила малышам Ню. – Там они уже всё обыскали. Может, повезет, пересидим в овраге. – Малыши молча таращили на неё испуганные глаза. – Всё, побежали, – объявила Ню. – Воображаем, что мы – клок дыма. Молчим, не спотыкаемся, не ревём.
Она заковыляла по улице, сжимая в каждой руке по ладошке.
***
На Морковной улице на завалинке сидел дед Вью и курил трубку. Улица казалась свободной, как будто северяне сюда ещё не дошли. Дед Вью был старше Ню и такой сгорбленный, что над плечами торчала только блестящая макушка.
– Пойдём с нами, Вью, – проговорила Ню, пытаясь отдышаться. – Они тебя убьют.
– Не пойду, – проскрипел Вью. – Мне уже всё едино. Убьют – грех на них. А ты беги, спасай малышню. Им жить ещё.
– Какая уж тут жизнь! Смерть одна вокруг. Пойдём, Вью, помереть всегда успеем, а там, глядишь, ещё разочек на солнышко поглядим.
– Не будет солнышка в таком пожарбище, – мотнул бородой Вью. – Беги, Ню, я сдержу их, уж как смогу. Сбереги ребятню. И себя сбереги.
Ню взяла малышей и поковыляла дальше, к восточной околице.
Дымом затянуло всё вокруг, дети кашляли, у самой Ню першило в горле, но солдат тут уже не было. Направление Ню теперь выбирала по наитию.
– Чёрт бы вас подрал, это моя деревня, я не могу тут заплутать! – бормотала она себе под нос.
Но они плутали, так как ни одной приметы, ни одного дома Ню разглядеть не могла. Она ковыляла вперёд, волоча тяжело пыхтящих детей, упрямо представляя себе прохладный, вечно тенистый овраг с ледяным ручейком на дне, журчащим по скользким разноцветным камушкам. Пока не поскользнулась и не свалилась кубарем в тот самый ледяной поток. Камни при ближайшем знакомстве оказались далеко не гладкими.
– Чёрт! – проговорила она и начала пересчитывать свои кости. Чудо: ничего не сломалось, хотя спина разогнулась с большим трудом. Выше по течению фыркали и пищали: мелюзга пыталась выпить целый ручей. – Хоть отмоются – проворчала Ню.
Дым поднимался вверх; здесь, в овраге, дышалось непривычно легко. Накупавшись, дети тут же замёрзли. Ню прикрыла их своим пледом: добротная шерсть, даже сырая, сохраняла тепло.
Мокрая, вся в ушибах, с горечью дыма в груди, она прилегла рядом с сопящими и кашляющими сопляками и заснула.
***
– Дед был прав, вон они, в овраге! – Майра тащила Принцессу за руку, как будто та упиралась
Дым сносило ветром, в неверном вечернем свете сгоревшая деревня казалась гнилой пастью гигантского мёртвого дракона. «Не совсем мёртвого, дым-то есть!» – вертелось в голове у Принцессы.
– Пойдём с нами! – Принцесса протянула руку пожилой женщине в перемазанной белой рубахе. В её полы вцепились два мокрых и дрожащих малыша. – У нас тепло и есть еда. И никто не воюет.
– Это тот свет? – проскрипела женщина. – Детям рановато, они и не пожили толком.
– Этот, – покачала головой Принцесса. – Просто в стороне от войны.
– Тогда хорошо, – кивнула Ню и протянула руку.
***
Дед Вью сидел под окошком, как и прежде. Только не на завалинке, а на широком чурбаке. Но выглядел совершенно таким же, как и в родной деревне.
– Приветствую тебя, Ню, – высокопарно проговорил он. – Хорошо, что вас нашли. Здесь нужен хоть кто-то здравомыслящий.
Глава 4. В которой Ню наводит порядок
Осмотревшись, Ню не могла не согласиться с дедом. Странное место. Небольшая долина, с одной стороны – серые стены гор, кое-где поросшие кривыми сосенками и чахлым кустарником, с другой – ущелье. Куча камней и травы. Дикие маки. Узкий поток горной речки. И посреди – свежесрубленный дом. Дом как дом, деревенский, не хватает забора и садика. Крыша крыта дёрном. Из трубы вьётся мирный дымок.
Обитатели, как и она, сбежали от войны. Майра – совсем юная девица, с тремя младшими. Юнец, деревенский юродивый. И вторая девица, Ли, вот она не из деревенских: платье добротное – такое на деревенской ярмарке не купишь, манера разговора, прямая как жердь. А руки-то! И такими руками она таскала хворост и вытирала носы соплякам! Хорошо хоть готовила Майра, а не эта белоручка.
Дом был тоже странным. Снаружи дом как дом. Дверь прямо на кухню. Там очаг с утварью. Утварь – одно название! Горшок, котелок и помятый чайник. Ладно хоть ложек и мисок на всю ораву хватает. Но запасы появлялись в грубом шкафчике регулярно. И яйца, и молоко, и даже копчёный бекон. Её сопляки наелись сладкой каши так, что животы надулись как барабаны. Хлеб сухой, явно позавчерашний. Ню поймала вечно заполошную Майру и потребовала раздобыть кадушку для закваски и сковороду. Муки там стоял целый мешок.
Чуть в глубине – огромный свежеструганый стол, дальше – несколько лавок, покрытых лоскутными ковриками. А ещё дальше, за цветастой занавеской, – дверь в коридор. Ню специально вышла наружу и ощупала ту стену, на которой висела занавеска. Стена как стена. Брёвна хорошо просушены. За ней – камни и чахлая трава.
А внутри за занавеской – коридор направо и налево. Прямо – круглая комната с тремя окнами. Грубо сбитый книжный шкаф, заполненный книгами и тетрадями, такой же грубый стол и огромный, обитый синим ситцем диван с ворохом разноцветных подушек и пледов. Иногда Ню виделись странные светящиеся пятна, скользящие по белой стене.
Направо и налево вдоль коридора тянулись двери спален. У каждого была своя комната, с кроватью, шкафом и настоящими простынями на мягком шерстяном тюфяке. Только её сопляки спали вместе: расходиться по разным комнатам они отказались.
В своей спальне Ню обнаружила коричневое шерстяное платье, чулки, чистую рубаху и крепкие башмаки. Всё оказалось впору, как по меркам, и это её страшно разозлило. Кто и откуда тут знал её мерки?
Ню решительно принялась наводить порядок.
В двух кадушках теперь бродила закваска, а по вечерам замешивалось тесто. Майра быстро сообразила, что нужно, и на кухне, кроме кадушек, появилась широкая лопата и пара продолговатых мисок для расстойки хлебов. К ним Ню затребовала льняные полотенца. И получила: не обычную серую холстину, а настоящий лён с вышитыми крестами птицами.
Малышня по утрам вскакивала на запах свежих булок и кубарем отправлялась к речке мыться. Владику было настрого велено ходить с ними и следить, чтоб не потопли. Так что Мик и Лу стаскивали его с кровати и волокли к реке, гремя вёдрами, а сопляки ковыляли следом, держась за Владиковы штаны.
Майра вставала по писку малыша, кормила его подогретым молоком и отправлялась за хворостом. Затем ставила вариться кашу и уговаривала Ню отдохнуть. После завтрака Владика выгоняли колоть дрова, дед Вью щипал лучину и смотрел за мелюзгой, Майра же носилась по дому с веником и мокрой холстиной, а затем усаживалась чистить овощи к обеду. Одну Ли пристроить к делу никак не удавалось: на все ворчания Ню она ослепительно улыбалась, а потом бежала играть с мелюзгой или запиралась в круглой комнате. А порой хватала Майру за руку и утаскивала куда-то к реке. Тогда Ню выбиралась из глубокого кресла – работа Владика – и, нарочито громко охая и ругаясь на лентяек и бездельниц, доделывала обед и кормила всех, кто собирался за столом.
Ей было страшно любопытно, что можно делать у горной реки по полдня, а порой и дольше, но подсмотреть за бездельницами никак не удавалась: за изгиб реки не заглянешь, куда ни залезь. Да и зрение подводило. Как-то Ню, изнывая от любопытства, схватила ведро и потащилась к реке сама, но её тут же догнал Владик, отобрал ведро и побежал вниз. Ню, чертыхаясь, поковыляла к дому.
Весь следующий день она злилась, ворчала, грозила клюкой каждому, кто оказывался рядом, и чуть было не наступила на малыша Динь, пытавшегося встать, схватившись за её юбку. Динь разорался, за ним разорались сопляки, Майра сгребла всех в кучу и поволокла на улицу, а Ли вдруг подошла к Ню и начала бесцеремонно разглядывать её лицо. Ню состроила злобную гримасу, а Лу кивнула и удалилась в свою круглую комнату.
Вечером, когда Ню уже улеглась, Ли постучала в дверь, вошла, не дожидаясь ответа, и поставила на табуретку странного вида бутыль с замысловатой пробкой. Затем поднесла к лицу Ню свечу и ещё раз кивнула.
– Я сделаю тебе примочки на глаза, – сказала она. – Постарайся не сбросить их до утра.
На глаза Ню опустились две прохладные мокрые тряпицы со странным запахом. Мёд, тимьян и ромашка? Вязкие капельки побежали по вискам.
– Спи, – услышала Ню. – Завтра поглядим.
***
Во сне она была птицей, парившей где-то высоко, над верхушками незнакомого дряхлого леса и цветущими лугами. Крылатая тень скользила по изумрудной траве, а сама птица-Ню могла разглядеть каждую покрытую седым мхом веточку, каждый бьющийся на ветру лепесток горного мака. «Это слишком! – возмущалась она. – Мне столько не нужно!»
Проснулась Ню с головной болью. А глаза видели, как сорок лет назад.
– Черт! – проговорила она, разглядев на казавшемся ранее слишком круглым и смазанном лице Майры россыпь рыжих веснушек. «Да ей не больше пятнадцати!» – удивилась она про себя.
Ли выглядела старше, упрямее и куда более рыжей, чем казалась раньше. Руки у неё оказались исцарапанными, со свежими мозолями. «И всё равно родилась она белоручкой!» – сердито подумала Ню.
– Я вижу, примочка помогла, – ослепительно улыбнулась Ли. – Прикладывай перед сном ещё пять дней, тогда зрение окончательно восстановится.
– Мне хватит и того, что есть, – проворчала Ню. Но в ответ получила очередную улыбку.
– Они ещё более чумазые, чем я думала! – ворчала Ню на мелюзгу. После обеда она велела Майре нагреть много горячей воды.
***
Майра точно знала, когда закончилась прежняя жизнь. В день, когда родился малыш Динь. Мать держала её за руку, и рука была ледяная, как стужа за окном.
– Ты моя любимая девочка. Позаботься о малышах. Обещаешь?
Майра кивнула. В комнате было жарко натоплено, но пальцы матери выглядели голубоватыми. Край простыни промок красным.
Повитуха вытолкнула Майру за дверь и махнула топчущемуся в кухне отцу.
На следующий день пришла тётушка Вал, сестра отца. Майре вручили новорожденного Динь, малыши ревели и цеплялись за её юбку, а отец ушёл в трактир. Тётушка Вал велела утихомирить малышей, накормить Динь молоком и приниматься за уборку.
После похорон тётка начала приходить каждый день, проверять, чисто ли вымыт пол, готово ли к приходу отца рагу, не преет ли малыш в мокрых пелёнках. Отец возвращался ближе к полуночи, благоухая дымом и брагой, и рагу зачастую оставалось нетронутым.
Майра честно драила полы и стены, стирала занавески и скребла столы, но белоснежная кухня – сердце их с мамой мира – с каждым днём темнела. Синие занавески становились грязно-коричневыми, а ромашки на вышитых полотенцах темнели и скукоживались.
Мамины вышивки распродали. Майра вышивать не умела: как мать ни старалась, но научить её делать ровные стежки не смогла.
– Ты птичка, непоседливая птичка! – говорила мать. – Придумай, что будем вышивать дальше.
Майра рисовала птиц, цветы и бабочек. А иногда море и драконов. Мать, сидя за вышивкой, рассказывала ей сказки: принцесс, ведьм и рыцарей. А ещё пела песни. Когда мать пела, малыши затихали и устраивались как котята у её ног. У Майры, а потом у малышки Лу были самые красивые куклы в деревне: с вышитыми глазами, бровями, губами и даже носом – неслыханное новшество! Мать иногда откладывала работу и играла вместе с ними. Отец, если видел, ворчал, что жена под стать детям. Но при этом улыбался.
Теперь отца видела только Майра – она всегда его дожидалась. Потом отца забрали в солдатский обоз, а малыши ещё долго не замечали, что тот исчез насовсем.
***
Тётка продолжала их навещать, всё больше бранилась и называла Майру бездельницей. «Сколько можно нахлебничать! – ворчала она. – Шла бы работать! Старшие уже большие, сами присмотрят за братом». Но Майре казалось невозможным оставлять малышей. Младшие удерживали рядом с ней призрак матери. Без них она как будто растворялась в мутно-коричневой дымке.
По ночам ей снилось странное существо, похожее на чернильную кляксу, ежа и мокрого медвежонка одновременно. Существо выло и орало, разбрасывая вокруг чернильные пятна, прожигающие дырки во всём вокруг. Звук был то низким, то пронзительным, как плач младенца. Майра пыталась зажать уши, но ор был внутри головы. Почему-то этот звук переносил её в странное место: редкий сосновый лес, запах разогретой солнцем хвои, извивающиеся под ногами буро-оранжевые корни и внезапный обрыв. С обрыва – вид на тонущие в дымке вершины горной гряды. Из леса веет ужасом и чем ярче косые лучи солнца, тем сильнее дрожь в ногах, тем ближе жмётся она к обрыву. Песок из-под ног сыпется вниз, ужас накрывает с головой, наконец всё опрокидывается… и Майра с криком просыпается.
***
Здесь, на плато, сон приходил реже, но приходил. Ли как-то пыталась расспросить, обещая помочь, но Майра отвечала, что не помнит. У Ли тоже не было матери, но уже давно. Обсуждать свою потерю Майра не собиралась. Ей казалось, что здесь, на камнях, в странном доме с запутанными коридорами и выходами, который они как-то умудрились построить – а ведь Майра сама видела стройку и варила кашу для строителей, вполне обычных деревенских каменщиков и плотников! – в этом странном доме можно жить тихой безопасной обычной жизнью.
Глава 5. В которой Йон и Ку попадают в карцер
Йон и Ку заперли в карцер. Там было совсем не страшно: маленькая комнатка с зарешеченным окошком под самым потолком и тюфяками на полу. Зимой бывало холодно, но сейчас южная стена прогревалась весенним солнцем. Близняшки бывали тут регулярно и относились к карцеру как к отдыху от скучных уроков и молитв. В тюфяках были припрятаны самые необходимые вещи: пара книжек из монастырской библиотеки, два небольших, хорошо заточенных кухонных ножика, моток суровых ниток и пучок булавок.
Двух малышек нашли на берегу семь лет назад – после крушения чужеземного корабля. Ни куда плыл этот корабль, ни кто родители девочек, ни почему они, даже потеряв сознание, крепко держались за руки, никто так и не узнал. Девочек отвезли в монастырский приют, а из обломков корабля построили сарай для лодок.
Йон и Ку росли в монастыре и о том, что было до крушения, ничего не помнили. От местных они отличались иссиня-чёрными волосами, смуглой кожей и буйной фантазией. Учёба давалась им легко, а всё свободное время сёстры тратили на проказы.
В столовой за учительским столом теперь всегда проверяли содержимое солонки и сахарницы. А после одного случая учителя, прежде чем полить соусом овощи, капали пару капель на ладонь, размазывали пальцем и касались пальца кончиком языка. Ритуал странный, но всё лучше, чем ходить с чёрными или красными зубами или задыхаться, глотнув красного перца.
Чернила в чернильницах тоже приобретали неожиданный цвет и консистенцию, но что туда подмешивали неугомонные воспитанницы, выяснить так и не удалось. А сколько ночей сёстры провели в карцере за разрисовывание учебников и сборников молитв, и не сосчитать.
Как-то зимой матери-настоятельнице пришлось переселиться в другую спальню, потому что на чердаке, прямо над её головой, раздавался пронзительный вой, переходящий в визг. Обряд изгнания духов не помог, специальные молитвы тоже. Наконец, чердак обыскала наставница близняшек. Бутылочное горлышко было вставлено в щель под рассохшимся окном северной стены. Наставница подумала было, что, если щель чуть расширить и вставить горлышки от бутылок другого размера… Но додумывать эту мысль не стала.
Последняя выходка потребовала серьёзной подготовки. Близняшки месяц помогали в швейной мастерской: распутывали нитки и сматывали их в клубки, распарывали старую одежду, плели из длинных лоскутков пёстрые коврики. Между делом Ку умудрилась пробраться в кладовую, где хранились мерцающие шелковые ткани и блестящие стеклянные бусы.
Змея получилась совсем как настоящая: сине-зелёные переливающиеся чешуйки, жёлтое брюшко, чёрно-золотая корона на голове, изумрудные с чёрными вертикальными зрачками глаза. После нескольких неудачных экспериментов внутрь насыпали мельчайшей гальки с пляжа. С такой набивкой привязанная за нитку змея скользила по каменному полу грациозно, как и положено уважающей себя змее. Мать настоятельница, увидев блестящее извивающееся тельце у самой своей юбки, визжала так, что даже заснувшие младшие воспитанники вскочили и дружно зарыдали. Воскресная проповедь была сорвана, а сестёр заперли в карцер.