Орлеанская девственница
- -
- 100%
- +
Предисловие отца Апулея Ризория Бенедиктинца
Будем признательны доброй душе, благодаря которой у нас появилась «Девственница». Как известно ученым и как явствует из некоторых черт самого труда, эта героическая и назидательная поэма написана около 1730 года. Из письма 1740 года, напечатанного в собрании мелких произведений одного великого государя, под именем «Философа из Сан-Суси», видно, что некая немецкая принцесса, которой дали на время рукопись только для прочтения, была так восхищена осмотрительностью, с какой автор развил столь скользкую тему, что потратила целый день и целую ночь, заставляя списывать и списывая сама наиболее назидательные места упомянутой рукописи. Этот самый список наконец попал к нам. Обрывки нашей «Девственницы» уже неоднократно появлялись в печати, ценители здоровой литературы всякий раз бывали возмущены, видя, как ужасно она искажена. Одни издатели выпустили ее в пятнадцати песнях, другие в шестнадцати, восемнадцати, двадцати четырех, то разделяя одну песнь на две, то заполняя пропуски такими стихами, от которых отрекся бы возница Вертамона, прямо из кабачка отправлявшийся на поиски приключений[1].
Итак, вот «Иоанна» во всей своей чистоте. Мы боимся высказать слишком смелое предположение, назвав имя автора, коему приписывают эту эпическую поэму. Достаточно, чтобы читатели могли извлечь назидание из морали, скрытой в аллегориях поэмы. К чему знать, кто автор? Немало есть трудов, которые ученые и мудрые читают с наслаждением, не зная, кто их написал, как, например, «Pervigilium Veneris»[2] – сатира, приписываемая Петронию, и множество других.
Особенно нас утешает, что в нашей «Девственнице» найдется гораздо меньше дерзостей и вольностей, чем у всех великих итальянцев, писавших в этом роде.
Verum enim vero[3], начать с Пульчи, – нам было бы очень досадно, если бы наш скромный автор дошел до тех маленьких вольностей, которые допускает тот флорентиец в своем «Morgante»[4]. Этот Луиджи Пульчи, бывший почтенным каноником, написал свою поэму в середине XV века для синьоры Лукреции Торнабуони, матери Лоренцо Медичи Великолепного; и передают, что «Morgante» пели за столом у этой дамы. Это была вторая эпическая поэма Италии. Ученые много спорили о том, серьезное это сочинение или шуточное.
Те, кто счел ее серьезной, основывались на вступлении к каждой песне, начинающемся стихами из Писания. Вот, например, вступление к первой песне:
In principio era il Verbo appresso a Dio;Ed era Iddio il Verbo, e'l Verbo lui.Questo era il principio al parer mio, etc.[5]Если первая песнь начинается Евангелием, то последняя кончается «Salve regina»[6], и это оправдывает мнение тех, которые полагали, что автор писал вполне серьезно: ведь в то время театральные пьесы, ставившиеся в Италии, извлекались из «Страстей» или из «Житий святых».
Те же, кто рассматривал «Morgante» как шуточное произведение, обратили внимание лишь на некоторые слишком большие вольности, там допущенные.
Морганте спрашивает Маргутте, христианин он или магометанин:
Е se egli crede in Cristo о in Maometto.Rispose allor Margutte: A dirtel tosto,Io non credo più al nero che al azzuro;Ma nel cappone, о lesso о vuogli arrosto;…………………………………………..Ma sopra tutto nel buon vino ho fede;E credo che sia salvo chi gli crede.Or queste son tre virtù cardinale,La gola, e'l culo, e'l dado, come io t'ho detto.[7]Заметьте, пожалуйста, что Крешимбени, нисколько не затрудняющийся поместить Пульчи в ряду настоящих эпических поэтов, говорит, в его извинение, что это самый скромный и самый умеренный из писателей своего времени: «il più modesto e moderato scrittore». В действительности он был предшественником Боярда и Ариоста. Благодаря ему прославились в Италии Роланды, Рено, Оливье и Дюдоны, и он почти равен Ариосту чистотой языка.
Недавно вышло очень хорошее издание его con licenza de'superiori[8]. И, конечно, это не я его выпустил; если бы наша Девственница говорила так же бесстыдно, как этот Маргутте, сын турецкого священника и греческой монахини, я бы поостерегся ее печатать.
В «Иоанне» не найти и таких дерзостей, как у Ариоста; здесь не встретить святого Иоанна, обитающего на Луне и говорящего:
Gli scrittori amo, e fo il debito mio,Che al vostro mondo fui scrittore anch'io.…………………………………………E ben convenne ad mio lodato CristoRendermi guiderdon di si gran sorte, etc.[9]Это заносчиво; и здесь святой Иоанн позволяет себе то, чего ни один святой в «Девственнице» себе никогда не позволил бы. Выходит, что Иисус обязан своей божественностью только первой главе Иоанна и что этот евангелист ему польстил! Подобное утверждение отдает социнианством. Наш сдержанный автор не мог бы впасть в такую крайность.
Также весьма для нас утешительно, что сей скромный автор не подражал ни одному из наших старинных романов, историю которых написали ученый епископ Авраншский Гюэ и компилятор аббат Ланеле. Доставьте себе удовольствие прочесть в «Ланселоте с озера» главу под заглавием: «О том, как Ланселот спал с королевой и как она вернулась к сиру де Лагану», и вы увидите, как целомудрен наш автор в сравнении со старыми нашими писателями.
Но quid dicam[10] о чудесной истории Гаргантюа, посвященной кардиналу де Турнону? Известно, что глава «О подтирках» – одна из наиболее скромных в этом произведении.
О произведениях современных мы не говорим; скажем только, что все старые повести, сочиненные в Италии и переложенные в стихи Лафонтеном, также менее нравственны, чем наша «Девственница». В общем, мы желаем всем нашим строгим цензорам тонкие чувства прекрасного Монроза; нашим скромницам, если только они существуют, простодушие Агнесы и нежность Доротеи; нашим воинам – десницу мощной Иоанны; всем иезуитам – нрав доброго духовника Бонифация; всем управителям в хорошо поставленных домах – распорядительность и умение Бонно.
К тому же мы считаем эту книжечку отличным средством против ипохондрии, угнетающей в настоящее время некоторых дам и некоторых аббатов; и если мы окажем обществу хотя бы только эту услугу, мы сочтем, что потратили время не даром.
Песнь первая
Нежная любовь Карла VII и Агнесы Сорель. Осада Орлеана англичанами. Явление святого Дениса и пр.
Я не рожден святыню славословить,[11]Мой слабый глас не взыдет до небес,Но должен я вас ныне приготовитьК услышанью Иоанниных чудес.Она спасла французские лилеи.В боях ее девической рукойПоражены заморские злодеи.Могучею блистая красотой,Она была под юбкою герой.Я признаюсь, – вечернею поройМилее мне смиренная девица,Послушная, как агнец полевой;Иоанна же была душою львица,Среди трудов и бранных непогодЯвлялася всех витязей славнееИ что всего чудеснее, труднее,Цвет девственный хранила круглый год. О ты, певец сей чудотворной девы[12],Седой певец, чьи хриплые напевы,Нестройный ум и бестолковый вкусВ былые дни бесили нежных муз,Хотел бы ты, о стихотворец хилый,Почтить меня скрыпицею своей,Да не хочу. Отдай ее, мой милый,Кому-нибудь из модных рифмачей.[13] Державный Карл, в расцвете юных дней,В старинном Туре на балах пасхальных(Он был любитель развлечений бальных)Пленился, к счастью для своих земель,Красавицей Агнесою Сорель.[14]Такого чуда не встречали взоры.Вообразите нежный облик Флоры,Стан и осанку молодых дриад,Живую прелесть АнадиоменыИ Купидона шаловливый взгляд,Персты Ахарны, сладкий глас сирены, –В ней было все; пред ней бы в прах леглиГерои, мудрецы и короли.Ее узреть, влюбиться, млеть от страсти,Желаний сладких испытать напасти,Глаз не сводить с Агнесы, трепетатьИ голос, к ней приблизившись, терять,Ей руки жать ласкающей рукою,Дать чувствам течь пылающей рекою,Томиться, в свой черед к себе маня,Понравиться ей – было делом дня.Любовь царей стремительней огня.В любви искусна, думала Агнеса,Что страсть их скроет тайная завеса,Но эту ткань прозрачную всегдаНескромный взор пронижет без труда. Чтоб ни один о них не знал повеса,Король избрал советника Бонно,[15]Чью верность испытал уже давно:Он был носителем большого чина,Который двор, где все освящено,Зовет учтиво другом властелина,А грубые уста простолюдина –Обычно сводней, что весьма срамно.У этого Бонно в глуши укромнойБыл на Луаре замок – хоть куда.Агнеса тайно подплыла туда,И сам король приехал ночью темной.Их ужин ждал приятный, хоть и скромный;Бонно достал вино из погребов.Как вы ничтожны, пиршества богов!Любовники, смущенные заране,Во власти опьяняющих желаний,В ответ на взгляд бросали жгучий взгляд,Предвестие полуночных услад.Беседа, скромная, но без стесненья,Усиливала пламя нетерпенья.Король Агнесу взором пожирал,Нежнейший вздор украдкою шепталИ ногу ей ногою прижимал. Окончен пир. Венеции и ЛуккиНесутся хроматические звуки;[16]С тройным напевом сладкий голос свойСливают скрипка, флейта и гобой.Слова поют о сказочном герое,Который, в ослепительной мечтеПрийтись по сердцу деве-красоте,Забыл о славе и о поле боя.Оркестр был скрыт в укромном уголке,От молодой четы невдалеке.Агнеса, девичьим стыдом томима,Все слышала, никем чужим не зрима. Уже луна вступила в свой зенит;Настала полночь: час любви звенит.В алькове царственно-позолоченном,На темном и не слишком освещенном,Меж двух простынь, каких теперь не ткут,Красы Агнесы обрели приют.Открыта дверь перед альковом прямо;Алиса, многоопытная дама,Ее не зря забыла притворить.О юноши, способные любить,Поймете вы и сами, без сомненья,Как наш король сгорал от нетерпенья!На пряди ровные его кудрейУж пролит дивно пахнущий елей.Он входит, с девой он ложится рядом;О, миг, чудесным отданный усладам!Сердца их бьются, то любовь, то стыдАгнесин лоб и жжет и леденит.Проходит стыд, любовь же пребывает.Ее любовник нежный обнимает.Его глаза, что страсть восторгом жжет,Не оторвутся от ее красот.В чьем сердце не проснулася бы нега? Под шеей стройною, белее снега,Две белых груди, круглы и полны,Колышутся, Амуром созданы;Увенчивают их две розы милых.Сосцы-цветы, что отдохнуть не в силах,Зовете руку вы, чтоб вас ласкать,Взор – видеть вас, и рот – вас целовать.Моим читателям служить готовый,Их жадным взглядам я бы показалНагого тела трепетный овал, –Но дух благопристойности суровыйКисть слишком смелую мою сдержал.Все прелесть в ней и все благоуханье.Восторг, Агнесы пронизавший кровь,Дает ей новое очарованье,Живит ее; сильней румян любовь,И нега красит нежное созданье. Три месяца любовники живут,Ценя свой обольстительный приют.К столу приходят прямо от постели.Там завтрак, чудо поварских изделий,Дарует чувствам прежнюю их мощь;Потом на лов среди полей и рощИх андалусские уносят кони,И лаю гончих вторит крик погони.По возвращенье в баню их ведут.Духи Аравии, масла, елеи,Чтоб сделать кожу мягче и свежее,Над ними слуги пригоршнями льют. Пришел обед; изысканное мясоФазана, глухаря или бекаса,В десятках соусов принесено,Ласкает нос, гортань и взгляд равно.Аи веселый, искристый и пенный,Токайского янтарь благословенныйЩекочет мозг и мыслям придаетОгонь, необходимый для острот,Таких же ярких, как напиток пьяный,Что зажигает и живит стаканы.Бонно в ладоши хлопает, хваляУдачные словечки короля.Пищеваренье к ночи их готовит;Рассказывают, шутят и злословят,Под чтение Аленовых стихов;Дивятся на сорбоннских докторов,На попугаев, обезьян, шутов.Подходит ночь; искусные актерыКомедией увеселяют взоры,И, день блаженный завершая вновь,Над нежной парой властвует любовь. Им, завлеченным в сети наслажденья,Как первой ночью, новы упоенья.Всегда довольны, ни один не хмур,Ни ревности, ни скуки, ни бессилья,Ссор не бывает; Время и АмурВблизи Агнесы позабыли крылья.Карл повторял, обвив ее рукой,Даря подруге жаркое лобзанье:«Агнеса, милая, мое желанье,Весь мир – ничто перед твоей красой,Царить и биться, – что за сумасбродство!Парламент мой отрекся от меня;[17]Британский вождь грозней день ото дня;Но пусть мое он видит превосходство:Он царствует, но ты зато – моя». Такая речь не слишком героична,Но кто вдыхает благовонный мракВ руках любовницы, тому приличноИ позабыться, и сказать не так. Пока он жил средь неги и приятства,Как настоятель тучного аббатства,Британский принц[18], исполнен святотатства,Всегда верхом, всегда вооружен,С мечом, освобожденным из ножон,С копьем склоненным, с поднятым забраломПо Франции носился в блеске алом.Он бродит, он летает, ломит онМогучий форт, и крепость, и донжон,Кровь проливает, присуждает к платам,Мать с дочерью шлет на позор к солдатам,Монахинь поруганью предает,У бернардинцев их мускаты пьет,Из золота святых монету бьетИ, не стесняясь ни Христа, ни Девы,Господни храмы превращает в хлевы:Так в сельскую овчарню иногдаПроникнет хищный волк и без стыдаКровавыми зубами рвет стадаВ то время, как, улегшись на равнине,Пастух покоится в руках богини,А рядом с ним его могучий песВ остатки от съестного тычет нос. Но с высоты блестящей апогея,От наших взоров скрытый синевой,Добряк Денис[19], издавний наш святой,Глядит на горе Франции, бледнея,На торжество британского злодея,На скованный Париж, на короля,Что все забыл, с Агнесою дремля.Святой Денис – патрон французских ратей,Каким был Марс для римских городов,Паллада – для афинских мудрецов.Но надобно не смешивать понятий:Один угодник стоит всех богов. «Клянусь, – воскликнул он, – что за мытарствоУвидеть падающим государство,Где веры водружал я знамена!Ты, лилия, стихиям отдана;Могу ли Валуа не сострадать я?Не потерплю, чтоб бешеные братьяБританского властителя[20] моглиГнать короля с его родной земли.Я, хоть и свят, – прости мне, боже правый, –Не выношу заморской их державы.Мне ведомо, что страшный день придет,И этот прекословящий народСвятые извратит постановленья,Отступится от римского ученьяИ будет папу жечь из года в год.Так пусть заране месть на них падет:Мои французы мне пребудут верны,А бриттов совратит прельщенье скверны;Рассеем же весь род их лицемерный,Накажем их, надменных искони,За все то зло, что сделают они». Так говорил угодник в рощах рая,Проклятьями молитвы уснащая.И в тот же час, как бы ему в ответ,Там, в Орлеане, собрался совет.Был осажден врагами город славныйИ изнемог уже в борьбе неравной.Вельможи, ратной доблести полны,Советники – седые болтуны,По-разному неся свои печали,«Что делать?» – поминутно восклицали.Потон, Ла Гир и смелый Дюнуа[21]Враз крикнули надменные слова:«Соратники, вперед, вся кровь – отчизне,Мы дорого продать сумеем жизни».«Господь свидетель! – восклицал Ришмон. –Дотла весь город должен быть сожжен;Пускай ворвавшиеся англичанеНайдут лишь дым и пепел в Орлеане». Был грустен Ла Тримуйль: «Ах, злой уделМне в Пуату родиться повелел!В Милане я оставил Доротею;Здесь, в Орлеане, я в разлуке с нею.В боях пролью я безнадежно кровь,И – ах! – умру, ее не встретив вновь!»А президент Луве[22], министр монарший,На вид мудрец, с осанкой патриаршей,Сказал: «Должны мы все же до тех порПросить парламент вынесть приговорНад англичанами, чтоб в этом делеНас в упущеньях упрекать не смели».Луве, юрист, не знал того, – увы! –Что было достоянием молвы:А то бы он заботился не меньше,Чем о врагах, о милой президентше.Вождь осаждающих, герой Тальбот,Любя ее, любим был в свой черед.Луве не знал; его мужское рвеньеЛишь Франции преследует отмщенье.В совете воинов и мудрецовЛились потоки благородных слов,Спасать отчизну слышались призывы;Особенно Ла Гир красноречивыйИ хорошо, и долго говорил,Но все-таки вопроса не решил. Пока они шумели, в окнах залаПред ними тень чудесная предстала.Прекрасный призрак с розовым лицом,Поддержан светлым солнечным лучом,С небес отверстых, как стрела, несется,И запах святости в собранье льется.Таинственный пришлец украшен былУшастой митрой, сверху расщепленной,Позолоченной и посеребренной;Его долматик по ветру парил,Его чело сияло ореолом,[23]Его стихарь блистал шитьем тяжелым,В его руке был посох с завитком,Что был когда-то авгурским жезлом.[24]Он был еще чуть зрим в огне своем,А Ла Тримуйль, святоша, на колениУже упал, твердя слова молений.Ришмон, в котором сердце как булат,Хулитель и кощунственник исправный,Кричит, что это сатана державный,Которого им посылает ад,Что это будет шуткой презабавной –Узнать, как с Люцифером говорят.А президент Луве летит стрелою,Чтоб отыскать горшок с водой святою.Потон, Ла Гир и Дюнуа стоят,Вперив в пространство изумленный взгляд,Простерлись слуги, трепетом объяты.Видение все ближе, и в палатыВлетает тихо, на луче верхом,И осеняет всех святым крестом.Тут каждый крестится и упадает.Он их с улыбкой кроткой поднимаетИ молвит: «Не дрожите предо мной;Ведь я Денис[25], а ремеслом – святой.Я Галлии любимой просветитель.Но я оставил вышнюю обитель,Увидя Карла, внука моего,В стране, где не осталось ничего,Который мирно, позабыв о бое,Две полных груди гладит на покое.И я решил прийти на помощь самЗа короля дерущимся бойцам,Кладя предел скорбям многотревожным.Зло исцеляют противоположным.И если Карл для девки захотелУтратить честь и с нею королевство,Я изменить хочу его уделРукой юницы, сохранившей девство.Коль к небу вы подъемлете главы,Коль христиане и французы вы,Для церкви, короля и государстваВы призваны помочь мне без коварства,Найти гнездо, где может обитатьТот феникс, что я должен отыскать». Так старичок почтенный объяснялся.Когда он кончил, смех кругом раздался.Ришмон, насмешник вечный и шутник,Вскричал: «Клянусь, мой милый духовник,Мне кажется, вы вздумали напрасноПокинуть ваш приют весьма прекрасный,Чтобы отыскивать в стране гулякИгрушечку, что цените вы так.Спасать посредством девственности крепостьДа это вздор, полнейшая нелепость.Притом не видно дев у нас в краю,Зато они кишмя кишат в раю!Свечей церковных в Риме и в ЛоретеНе более, чем дев в нагорном свете.Но вот во Франции – увы! – их больше нет,В монастырях и то пропал их след.От них стрелки, сеньоры, капитаныДавно освободили наши страны;Подкидышей побольше, чем сирот,Наделал этот воровской народ.Святой Денис, не нужно споров длинных;В других местах ищите дев невинных». Угодник покраснел пред наглецом;Затем, опять на луч вскочив верхом,Как на коня, не говоря ни слова,Пришпоривает и взлетает снова,За безделушкою, милей цветка,Что так нужна ему и так редка.Оставим же его; пока он рыщетВезде, где есть дневным лучам пути,Читатель-друг, желаю вам найтиАлмаз любви, которого он ищет!Конец песни первой
Песнь вторая
Иоанна, получив снаряжение от святого Дениса, отправляется к Карлу VII в Тур; что она совершила по пути и как ей был дан патент на звание девы.
Блажен возлегший с девою на ложе!Добро ему; но волновать сердца,По-моему, во много раз дороже.Любимым быть – вот счастье мудреца.К чему лишать цветок его венца?Пусть нас Любовь подарит этой розой.Толковники нам исказили прозойПрекрасный текст; когда принять их толк,То с наслажденьем несовместен долг.Я против них готовлю сочиненье,Где изложу искусство из искусств,Как в самом долге черпать наслажденье,Обуздывая треволненья чувств.Святой Денис мое поддержит рвенье,Ко мне склоняясь в горней вышине;Я пел его, и он поможет мне.Но, в ожиданье, должен рассказать яКонец его святого предприятья. Среди Шампанских невысоких гор,Где сто столбов, увенчанных гербами[26],«Вы в Лотарингии», – вещают сами,Был городок, безвестный до тех пор;Но он стяжал невянущую славу,Затем что спас французскую державуИ галльских лилий искупил позор.О Домреми, твои поля и водыНа годы да прославятся и годы! Твоих холмов убогих не пестрятНи апельсин, ни персик, ни мускат,И твоего вина я пить не стану;Но Франции ты подарил Иоанну.Здесь родилась она[27]: кюре-петух,Производивший всюду божьих слуг,За мессой, за столом, в постели рьяный,Когда-то инок, был отцом Иоанны;Стан горничной, дебелой и румяной,Был формою, в которой отлитаБританцам памятная красота.В шестнадцать лет при лошадях таверныЕй отыскали заработок верный,И в краткий срок о молодой красеВ округе Вокулера знали все.Решительна осанка, но пристойна;Огромные глаза пылают знойно;Зубов блестящих ровно тридцать два;Гордиться ими вправе ротик алый,На строгий вкус не маленький, пожалуй,Но выписанный кистью божества,Волнующий и яркий, как кораллы.Грудь смуглая, но тверже, чем скала,Попу, бойцу и книжнику мила.Жива, ловка, сильна; в одежде чистой,Рукою полною и мускулистойМешки таскает, в чаши льет виноСеньору и крестьянину равноИ мимоходом оплеухи сыплет,Когда повес нескромная рукаЕе за грудь или за бедра щиплет.Смеется, трудится до огонька,Коней впрягает, водит к водопоюИль, их сжимая стройною ногою,Летит резвее римского стрелка[28]. О глубина премудрости верховной!Как ты играешь гордостью греховнойВсех величайших, малых пред тобой!Как малый вознесен твоей рукой!Святой Денис, служитель верный твой,По замкам ослепительным не рыщет,Средь вас, о герцогини, он не ищет,Денис спешит, – чуднó, но это так, –На поиски невинности в кабак.Он в самый раз явился, чтобы девствуОбида не была нанесена.Уже беда грозила королевству.Известно, сколь коварен Сатана;И, опоздай святитель на минутку,Он с Францией сыграл бы злую шутку.Один монах, прозваньем Грибурдон,Покинувший с Шандосом Альбион,Был в это время в том же самом месте,И он решил лишить Иоанну чести.Разведчик, проповедник, духовник,Он был бы первым в воровском собранье.Повсюду он свой нос совать привык;И был к тому ж искусен в тайном знанье[29].Египетское ведал волшебство,Что некогда хранилось колдунами,Еврейскими седыми мудрецами;Но наши дни утратили его;Век тьмы, когда не помнят ничего! Ему поведала его каббала,Что гибелью Иоанна угрожалаЕго друзьям, под юбкою своейНося судьбу обоих королей.И, будучи в союзе с василиском,Поклялся он ни спать, ни пить, ни есть,Поклялся чертом и святым ФранцискомБесценный сей палладий[30] приобресть,Над чувствами Иоанны торжествуя;Он восклицал, гнусавя аллилуйя:«И родине и церкви послужу я;Монах и бритт обязан жить, любяСвою страну и, главное, себя». У некоего грубого невеждыЯвились те же самые надежды,С правами теми же на страстный пылУж потому, что конюхом он был;Он предлагал вниманию подругиСтрасть грубую и грубые услуги;Случайности ежеминутных встречМогли бы девушку к нему привлечь,Но стыд ее торжествовал, по счастью,Над проникающею в душу страстью.И Грибурдон опасность увидал:Как книги, он сердца людей читал.Он страшного соперника находитИ разговор с ним ласковый заводит: «Могучий витязь, вы, без лишних слов,Изрядней всех вам вверенных ословИ девственницы стоите, конечно;Как вы, я тоже страстью к ней палим.Усилия свои соединим;Я, как и вы, любовник безупречный.Поделим же сей лакомый кусок,Который, если ссориться бесплодно,Из наших рук и ускользнуть бы мог.Когда меня вам к ней свести угодно,Я вызову немедля духа сна;И очи нежные смежит она,Чтоб бдили мы над ней поочередно». Взяв книгу черную, монах скорейЗовет того из сумрачных чертей,Чье имя было некогда Морфей.Сонливый бес гостит сейчас в Париже:Когда поутру модный адвокатПриводит ряд блистательных цитат, –Он с судьями кивает лбом все ниже;А днем внимает проповеди онУчеников в искусстве Массильона,Приемам, взвешенным со всех сторон,Многообразию пустого звона;И вечером в партере крепко спит. Он к колеснице, слыша зов, спешит,И две совы влекут его неслышноПо воздуху в молчанье ночи пышной.Закрыв глаза, скривив зевотой рот,Он к ложу девы ощупью бредетИ, грудь ей посыпая маком черным,Томит ее дыханием снотворным.Так, уверяли нас, монах Жирар[31],Младую исповедуя девицу,Сумел вдохнуть в нее любовный жарИ похотью воспламенил юницу. Меж тем, желанья грешного полны,Монах и конюх, слуги Сатаны,Стащили с девственницы одеяло;Уж кости, по ее скользя груди,Должны решить, чье место впереди,Кому из них принадлежит начало.Монах взял верх: счастливы колдуны;Его желания распалены,Он прыгнул на Иоанну; но нежданноДенис явился – и встает Иоанна.Как слаб перед святыми грешный люд!Соперники в смятении бегут,И душу им трепещущую жгутИ лютый страх, и замысел злодейский.Видали, верно, вы, как полицейскийВступает в дом любви ночной порой:Любовников раздетых юный рой,Постели кинув, прыгает с балконаОт мрачных глаз блюстителя закона;Так наши блудники бегут с тоской. Денис стремится усмирить волненьеИоанны, плачущей от возмущенья.Он говорит: «Избрания сосуд,Бог королей твоей рукой невиннойРешил отмстить честь Франции стариннойИ водворить в их островной приютНадменных англичан, народ бесчинный.Бог превращает дуновеньем недрТрепещущий тростник в ливанский кедр,Сметает горы, сушит океаныИ воскрешает вымершие страны.От шага твоего родится гром,Повиснет ужас над твоим челом,Ты с огнезарным ангелом победыО дивной славе поведешь беседы.Иди, о темной позабудь судьбе, –Иное уготовано тебе». При этой речи, грозной и прекрасной,Весьма духовной и весьма неясной,Иоанна широко раскрыла ротИ думала – что это он плетет?Но благодать сильна: от благодатиВ ее уме редеет мрак понятий,Как будто там взошло светило дня,И в сердце – пыл священного огня.Она теперь не прежняя служанка,Она – уже герой, она – гражданка.Так мещанин, досель неприхотлив,От богача наследство получив,Дворцом сменяет домик свой смиренный,Свой скромный вид – развязностью надменной;Слепит вельможу блеск его щедрот,И светлостью простак его зовет. Или, скорей, так швейка молодая,Которую природа с юных летГотовила в бордель или в балет,Которую кормила мать простаяДля счастья с мужиком в тиши пустынь, –Когда ее Амур, везде порхая,Кладет под короля, меж двух простынь,Меняется в манерах и в походке,На всех теперь лишь свысока глядит,И в голосе слышны другие нотки,И – впору королеве – ум развит. Решив начать скорее подвиг бранный,Денис во храм отправился с Иоанной,И здесь явилась им средь бела дня(Как нашей Деве это было странно!),Спустившись с неба, дивная броня.Из арсенала крепости небеснойАрхистратиг великий МихаилИзвлек ее десницею чудесной.И тут же рядом шлем Деборы был,[32]Гвоздь, что Сисаре голову пронзил;Булыжник, пущенный пращой ДавидаВ гиганта отвратительного вида,И челюсть та, которую Самсон,Когда возлюбленной был продан он,Разил врагов с неслыханною силой;Клинок Юдифи, дивно заострен,Ужасный дар предательницы милой,Которым небо за себя отмстило,Прервав ее возлюбленного сон.Все это видя, Дева в восхищеньеСтальное надевает облаченье,Рукою крепкою схватить спешитНаплечник, наколенник, шлем и щит,Булыжник, челюсть, гвоздь, клинок кровавый,Примеривает все и бредит славой. У героини конь обязан быть;У злого ль конюха его просить?И вдруг осел явился перед нею,Трубя, красуясь, изгибая шею.Уже подседлан он и взнуздан был,Пленяя блеском золотых удил,Копытом в нетерпенье землю роя,Как лучший конь фракийского героя;Сверкали крылья на его спине,На них летал он часто в вышине.Так некогда Пегас в полях небесныхНосил на крупе девять дев чудесных,И Гиппогриф, летая на луну,Астольфа мчал в священную страну.Ты хочешь знать, кем был осел тот странный,Подставивший крестец свой для Иоанны?[33]Об этом я потом упомяну,Пока же я тебя предупреждаю,Что тот осел довольно близок к раю. Уже Иоанна на осле верхом,Уже Денис подхвачен вновь лучомИ за девицей поспешает следомПриуготовить короля к победам.То иноходью шествует осел,То в небесах несется, как орел.Монах, как прежде, полный сладострастья,Оправившись от своего несчастья,Погонщика, посредством тайных сил,Без промедленья в мула обратил,Верхом садится, шпорит неустанно,Клянется всюду гнаться за Иоанной.Погонщик мулов и отныне мулПо ним рванулся и вперед скакнул;И дух из грубого такого тестаЕдва заметил перемену места. Иоанна и Денис стремятся в Тур,Где держит короля в цепях Амур.Когда настала ночь, под ОрлеаномПришлось им проезжать британским станом.Британцы, сильно пьющие досель,Храпели, просыпая тяжкий хмель;Прислуга, караул – все было пьяно.Не слышалось ни труб, ни барабана:Тот, поперек пажа разлегшись, спит,А этот нагишом в шатре храпит. И вот святитель, в справедливом гневе,Такую речь нашептывает Деве:«Наверное о Нисе знаешь ты[34],Который под покровом темноты,Сопутствуем любезным Эвриалом,Уснувших рутулов разил кинжалом.И так же Рес могучий был сражен[35]В ту ночь, когда отважный сын Тидея,Союзником имея Одессея,Преобразил, не повстречав препон,Спокойный сон троянцев в вечный сон.Ты можешь ту же одержать победу.Пойдешь ли ты по доблестному следу?»Иоанна молвит: «Прекратим беседу;Нет, низкой доблесть стала бы моя,Когда бы спящих убивала я».Так говоря, Иоанна видит рядомШатер, залитый лунным серебром,Рисующийся восхищенным взглядамПо меньшей мере княжеским шатром.У входа – бочки с дорогим вином.Она хватает кубок превеликий,Закусывает жирным пирогомИ чокается с дивным старикомЗа здравие французского владыки. Хозяином шатра был Жан Шандос[36].Великий воин спал, задравши нос.Иоанна похищает меч у бриттаИ пышные штаны из аксамита.Так некогда Давид, к его беде,Царя Саула встретив кое-где,Не захотел закрыть царевы вежды,А только вырезал кусок одеждыИ показал вельможам тех сторон,Что мог бы сделать, но не сделал он.Шандосов паж спал тут же безмятежно,Четырнадцатилетний, милый, нежный.Он спал ничком. Была обнажена,Как у Амура, вся его спина.Невдалеке чернильница стояла,Служившая ему, когда, бывало,Поужинав, он песни сочинялКрасавицам, чей взор его пленял,И вот рисует Дева, шутки ради,Три лилии на юношеском заде,Для Галлии обет счастливых днейИ памятник величья королей,Глаза святого с гордостью следилиНа заде бритта рост французских лилий.Кто поутру обескуражен был?Шандос, проспавший пиршественный пыл,Когда увидел на паже красивомТри лилии. Во гневе справедливомОн о предательстве заводит речь;Он ищет возле изголовья меч.Напрасно ищет; нет его в помине,Как нет штанов; он, точно лев в пустыне,Кричит, бранится, думая со сна,Что в лагерь забирался Сатана. Стремительно, как солнца луч блестящий,Осел крылатый, Деву уносящий,Всю землю мог бы облететь вокруг!Святой с Иоанной прибыл ко двору.Денису вмиг подсказывает опыт,Что здесь царят насмешки, свист и шепот.Он, вспоминая дерзновенный тон,В котором с ним беседовал Ришмон,Не хочет вновь отдать на посмеяньеЕпископа святое одеянье.Для этого прибегнул он к игре:Он скромный вид и наименованьеБерет Рожера[37], твердого в добре,Усердного и в битве, и во храме,Советника с правдивыми речами,Любимого, однако, при дворе. «Клянусь Христом, – промолвил он владыке, –Возможно ль, чтоб дремал король великийВ цепях Амура средь таких трущоб!Как! Ваши руки чужды состязанью!Ваш лоб, ваш гордый королевский лобВенчан лишь миртом, розами да тканью!Вы грозных оставляете враговНа троне ваших царственных отцов!В сражении умрите смертью славнойИль сатанинских изничтожьте слуг;Достойны вы носить венец державный,И лавры ожидают ваших рук.Господь, чей дух во мне отвагу будит,Господь, который помогать вам будет,Через меня вещает о судьбе.Решитесь верить и помочь себе:Последуйте за этой девой смелой;То Франции спасительница целой;Ее рукой вернет нам царь царейЗаконы наши, наших королей.Иоанна с вашей помощью изгонитВрага, который страшен и жесток;Мужчиной станьте; и когда сам рокВас юной деве подчиниться клонит,По крайней мере, избегайте той,Что в сердце гасит пламень боевой,А, веруя в чудесное спасенье,Спешите вслед за приносящей мщенье». У короля французов в сердце естьНе только томный пламень, но и честь.Суровый голос старого витииЕго исторг из сонной летаргии.Так в некий день, средь тверди голубой,Архангел, потрясая мир трубой,Прах оживляя, гробы разверзая,Пробудит смертных к ликованью рая.Карл пробужден, он яростью кипит,В ответ на речь он восклицает: «К бою!»Он увлечен теперь одной войною,Хватает пику и хватает щит. Но тотчас же за первой вспышкой гнева,Которым чувства в нем опьянены,Он хочет знать: таинственная дева –Посланница творца иль Сатаны,И это столь нежданное явленье –Святое чудо или наважденье.К надменной деве обратив вопрос,Он величавым тоном произнесСлова, какими всякая смутится:«Иоанна, слушайте, а вы – девица?»Она в ответ: «Велите, я снесу,Чтоб доктора с очками на носу,Аптекарь, бабка и писец случайныйТе женские исследовали тайны;И кто еще знаток по тем делам,Пусть подойдет и пусть посмотрит там».Карл в этой речи, мудрой и смиренной,Ответ увидел боговдохновенный.Он молвил: «Чтоб поверил я вполне,Скорей, не думая, скажите мне,Чем в эту ночь я с милой занимался».Но коротко: «Ничем!» – ответ раздался.Склонился Карл пред божиим перстомИ крикнул: «Чудо» – осенясь крестом.Выходят, меховым кичась убором,Ученые, в руке их Гиппократ,Колпак на голове; они глядятНа девушку, открытую их взорам[38]Совсем нагой, и господин декан,Вотще искав какой-нибудь изъян,Вручает миловидной внучке ЕвыПергаментный патент на званье девы. Священной гордости горя огнем,Она склоняется пред королемИ, внемля свиты радостному кличу,Развертывает славную добычу –Штаны Шандоса, скрытые дотоль.«Позволь мне, – говорит, – о мой король,Вернуть под власть твою, твои законы,Ту Францию, где ныне скорбь и стоны.Клянусь, я превзойду твои мечты:Клянусь тебе моей чудесной силой,Моим мечом и девственностью милой,Что будешь в Реймсе коронован ты;Ты прилетишь грозою к англичанам,Которые стоят под Орлеаном.Иди, взнесись до дивной высоты;Иди, простившись с тихою рекою,И мне дозволь повсюду быть с тобою». Придворные теснятся перед ней,С нее и с неба не сводя очей,Ей хлопают, дивятся, ободряют,Восторгом бурным зову отвечают.И каждый, поднимающий копье,Оруженосцем хочет быть ее.Жизнь за нее отдать согласен каждый,И в то же время каждый одержимМечтой о славе и палящей жаждойОтнять тот клад, что ею так храним.Все в путь готовы, всякий суетится:Один спешит с любовницей проститься,Тот, отощав, к ростовщику идет,Тот, не платя, свой разрывает счет.В руке Дениса орифламма[39] реет.При этом виде в сердце Карла зреетВысокая надежда. Грозный стяг,Перед которым убегает враг,Иоанна и осел, парящий в небе,Ему бессмертный обещают жребий. Денис хотел, бросая этот кров,Лишить любовников прощальных слов,Чтоб слез они зазря не проливалиИ времени напрасно не теряли.Агнеса, не подозревая зла,Хоть был и поздний час, еще спала.Счастливый сон, пленительный и лгущий,Ей рисовал восторг, ее бегущий,Ей снилось, что с любовником своимОна любви вкушает наслажденье;Ты обмануло, сладкое виденье:Ее любовник уведен святым.Так иногда в Париже врач бездушныйНа жирные блюда кладя запрет,Больному не дает доесть обед,К его прожорливости равнодушный. Добряк Денис, насилу оторвавМонарха от пленительных забав,Бежит скорей к своей овечке милой,К Иоанне, девственнице с львиной силой.Теперь он снова, как и был, святой:Тон набожный, смиренные повадки,Жезл пастыря и перстень золотой,Епископская митра, крест, перчатки.«Служи, – сказал он, – храбро королюИ знай, что я тебя навек люблю.Но с лаврами отваги горделивойСплетай цветы невинности стыдливой.Твои стопы направлю в Орлеан.Когда Тальбот, начальник англичан,Возрадуется сердцем злого зверя,В свое свиданье с президентшей веря,Твоя рука швырнет его во тьму.Но, грех казня, не подражай ему.Отважна будь, но с набожною думой.