КГБ во Франции

Ностальгия уже не то, чем она была

События 1956 года в Венгрии и 1968 года в Чехословакии, рассказы диссидентов о советской реальности, и особенно свидетельства Александра Солженицына, открыли глаза большинству людей на Западе на сущность коммунизма. За исключением нескольких закоренелых «попутчиков», тех, кто верит, что на Востоке куется светлое будущее человечества, осталось совсем немного. В наше время просто невозможно найти таких людей, как Филби, Берджес, Маклин, которых завербовали в 30-е годы и которые действовали из любви к социализму. На свой лад и в своей области деятельность КГБ тоже является жертвой гибели идеологий, которая характерна для конца нынешнего столетия. Дело Жоржа Бофиса, о котором мы уже упоминали, составляет исключение; свою страну больше не предают – или почти не предают – из-за верности партии социализма.

Но у КГБ отличные адаптационные способности. Он проявлял безграничную изобретательность при вербовке своих агентов. Если коммунистическая идеология больше не является достаточной побудительной причиной, то, чтобы поймать в силки людей, их заинтересовавших, офицеры КГБ играют на других чувствительных струнах:

– Пацифистские чувства. Подспудный антиамериканизм многих европейцев, страх перед войной могли заставить человека выбрать социалистический лагерь, чтобы помочь сохранить равновесие сил и "расстроить планы империалистов".

– Культурные корни. В кругах русской эмиграции этот подход может иметь успех. Достаточно убедить интересующего вас человека в том, что Россия и СССР – одно и то же. Это совсем нетрудно. Известнейшие "специалисты" по СССР разве не утверждают того же, пытаясь объяснить советский режим, исходя лишь из одной русской традиции?

– Обида. Человеку кажется, что его не оценили по достоинству. Неудовлетворенность своей работой, желание отомстить начальству или отплатить за допущенную несправедливость – все это может привести к предательству. Офицеры КГБ отлично умеют подметить подобные чувства. Сначала они разжигают обиды, потом льстят самолюбию, дав понять, что агент наконец-то сможет сыграть роль, достойную его ума и его возможностей.

Советская разведка применяет этот метод с постоянством, а иногда и с успехом. Ослепленный своими обидами, агент больше не понимает, что он предатель. Полковник ВВС Швеции Стиг Эрик Веннерстрём, арестованный в 1963 году после разоблачений Голицына, был именно таким шпионом. Военная карьера шведа застопорилась в результате его пронацистской позиции во время второй мировой войны. Сначала КГБ раздул его обиду на начальство, потом, когда он начал работать на ГРУ, Веннерстрёму было присвоено звание генерала Советской Армии. Москва дала ему чин, в котором отказал Стокгольм. Как дисциплинированный военный, он слепо повиновался своим тайным руководителям, выдав им самые основные элементы оборонительной системы страны.

Несколько лет назад во Франции произошел просто хрестоматийный случай предательства, в котором, чтобы завербовать агента, Советы сыграли одновременно на чувстве обиды, культурных корнях и пацифизме. Его вербовка явилась столь большим успехом, что вопреки всем правилам безопасности, обычно применяемым советской разведкой, ГРУ сделало его руководителем группы.

Со времени побега в Канаду Семена Гузенко (в 1945 году) советская разведка старается сделать так, чтобы агенты не были знакомы и не контактировали друг с другом. Гузенко выдал имена нескольких шпионов, которых он знал. После ареста эти люди выдали целые группы. Урок пошел на пользу. С этих пор КГБ и ГРУ тщательно изолируют каждого агента, сводя на нет все возможные контакты между ними. Внутри отдельной группы существует своего рода непроницаемая переборка. Агент знает только своего офицера-агентуриста, иными словами, "легала", обычно работающего на разведку под дипломатическим прикрытием. В случае ареста он не сможет назвать никаких имен. Что касается офицера, то, если его задерживают с поличным, он никогда не выдаст своих подопечных. Он знает, что в лучшем случае дипломатический иммунитет просто позволит ему вернуться в свою страну, а в худшем – его обменяют через несколько месяцев.

В этом деле ГРУ поступило иначе. По той простой причине, что главой группы бьш француз, который должен был руководить несколькими агентами вместо "легала".

Уникальный случай в анналах советского шпионажа во Франции. Контрразведка напала на след в 1975 году, после того как от одного перебежчика была получена информация, подобная той, что позволила арестовать Жоржа Бофиса. Из его слов следовало, что ГРУ в промышленных кругах, где-то в парижском пригороде, имело очень важный источник информации. Агент, имя которого он не знал, работал в компании SERGI. Это была просто аббревиатура; существовало три предприятия с подобным названием. После двух долгих лет поисков УОТ обнаружило настоящего виновника. Сергей Фабиев, 54 лет, русский по происхождению, принявший французское гражданство, генеральный директор компании, занимавшейся, кроме того, исследованиями в области общего и промышленного производства. Она располагалась в городе Бюк, в Ивелин.

Фабиев был арестован 15 марта 1977 года в аэропорту Орли в тот самый момент, когда по делам службы собирался лететь в Алжир. В УОТ он сразу же признался в предательстве, выдав попутно псевдонимы агентов своей группы: Макс, Рекс и Жан, – а потом и их настоящие имена. 17,20 и 21 марта контрразведка арестовывает Джованни Ферреро, 54 лет, итальянца по национальности, редактора в компании "Фиат-Франс"; Роже Лаваля, 74 лет, бывшего аэронавигационного диспетчера генерального секретариата гражданской авиации (ГСГА); Марка Лефевра, 50 лет, инженера Межпрофессионального информационного центра, расположенного в Ханивелл-Булл. Пятый виновный, Раймон X., 45 лет, руководитель производства в издательстве медицинской литературы, ставшем "почтовым ящиком" группы, был отпущен под залог.

Группа Фабиева работала с 1963 года до конца декабря 1974 года, когда деятельность ее по таинственным причинам прекратилась. В этот период Сергею Фабиеву не удалось установить условленный контакт в Цюрихе, чтобы нелегально уехать в СССР. После бегства офицера, информировавшего УОТ, ГРУ, без сомнения, обрубило все концы.

Вербовка Сергея Фабиева в 1963 году тоже может быть принята за образец подобного рода дел. Его офицер-агентурист, советник посольства Иван Кудрявцев, поддерживавший с Фабиевым коммерческие связи, поочередно приводил в действие различные психологические рычаги, чтобы склонить коммерсанта к предательству.

Прежде всего, его культурные корни. Сын эмигранта, Фабиев свободно говорил по-русски. Ему было приятно разговаривать с Кудрявцевым на родном языке. "Я открывал Святую Русь, о которой мне столько говорили родители. Передо мной был не советский человек, а соотечественник. У меня возникла романтическая необходимость обрести Родину", – объяснял он на суде.

Затем – обида. До 1967 года Сергей Фабиев был человеком без гражданства, апатридом. Французские власти долгое время отказывали ему в предоставлении гражданства под предлогом его поведения во время второй мировой войны. Он родился в Нише, в Югославии, от русских родителей, которые затем эмигрировали во Францию. Молодой Фабиев вместе с отцом до 1943 года был рабочим-добровольцем в Германии. Потом он вернулся в парижский пригород, где оккупанты направили его на работу в комендатуру Сен-Клу.

Советская разведка сумела использовать как сожаления Фабиева о столь бесславном прошлом, так и обиду на Францию, отказывавшуюся простить ему ошибки молодости. Во время первой нелегальной поездки в СССР в 1965 году (потом он еще два раза ездил туда) Фабиев получил советское гражданство и чин в Советской Армии. Таким образом ГРУ удовлетворило его потребность в обретении Родины и его желание забыть сотрудничество с нацистами. То, что он стал воином "доблестной Советской Армии", было для него явным реваншем над историей.

На суде Фабиев попытался использовать как довод эту особую ситуацию, заявив: "Меня завербовали, когда я был апатридом, дали русское гражданство и поручили выполнение разведзадания. Я согласился, и в течение многих лет у меня не возникало чувства, что я предаю Францию, поскольку гражданином ее я стал только в 1967 году. С этого момента я начал осознавать свою ошибку. После предоставления гражданства я не сообщил властям о своей деятельности, так как не хотел становиться двойным агентом. Я никогда не служил Советскому Союзу, но только России".

Само собой, что эксплуатировались и его чувства пацифиста. В качестве офицера Советской Армии Фабиев должен был вносить свой вклад в дело установления равновесия сил и препятствовать тому, чтобы его новую Родину обогнали в военном и экономическом отношении западные державы.

К несчастью для советской разведки, их агент не имел доступа к секретной информации. Его прежде всего использовали как вербовщика на тех предприятиях, которые интересовали советскую разведку: "Матра", "Дассо", "Норд-Авиасьон", Научно-исследовательское общество по баллистическим ракетам (НИОБР). Затем, после специальной подготовки в школе ГРУ в Москве, в 1965 году ему поручили руководство группой агентов, завербованных разными советскими офицерами.

– Марк Лефевр, с которым познакомился в сентябре 1962 года на празднике "Юманите" Валентин Григорьев, помощник военноморского атташе посольства СССР. Этот инженер-электронщик фирмы "Матра", а затем "Ханивелл-Булл" пошел на предательство по политическим убеждениям. Близкий по взглядам к ФКП, Лефевр обычно проводил отпуск в Югославии, на Кубе, в СССР и других социалистических "райских уголках". Работа на ГРУ не тяготила его совесть. "В то время я был убежденным социалистом, – говорил он на суде. – Я считал нормальным, что СССР старается защитить себя, так как против него вооружались западные страны".

– Джованни Ферреро, редактор в компании "Фиат-Франс", был завербован полковником Алексеем Лебедевым, военно-воздушным атташе посольства СССР, на одном из приемов в 1961 году. Человек, продажный до мозга костей, он пошел на предательство ради денег. 100 тысяч франков за восемь лет. До 1971 года, когда управление вооружений и авиации фирмы ФИАТ, где он работал, было поглощено государственной авиакомпанией "Аэра Италиа". Секретарь и доверенное лицо руководителя этого управления, бывшего генерала итальянской армии, Ферреро имел постоянный доступ к самым секретным документам компании, включая и те, что приходили из НАТО.

– Роже Лаваль, авиадиспетчер в отставке, был завербован в 1966 году Вячеславом Сафроновым, сотрудником торгпредства. Он жил в крайне стесненных условиях в пансионате для холостяков недалеко от Лионского вокзала и пошел на предательство буквально за пригоршню франков – пять тысяч в год. Как бывший служащий гражданской авиации, он сохранил знакомства в этой сфере. По заданию ГРУ Лаваль побывал на многих авиабазах, разбросанных по всей Франции, под тем предлогом, что хочет повидаться с бывшими коллегами. Он использовал поездки для того, чтобы делать съемку установок.

После ареста он во всем признался, и УОТ смогло в полном объеме представить тот вред, который нанесли стране эти агенты. Список весьма впечатляет.

С помощью Марка Лефевра – несомненно, самого значительного агента группы – ГРУ удалось получить отчеты НИОБР, планы компьютеров для пусковых установок, компьютеров, контролировавших запуск ракет класса "земля-земля" (баллистическо-стратегических), патент на электронное отключение посадочных полос. Короче, он дал возможность "связать по рукам и ногам наши ударные силы", как выразился в обвинительной речи заместитель прокурора Колетти.

Джованни Ферреро передал почти 1,5 кубометра документов, в частности касающихся: автоматической системы НАТО для наземного управления средствами ПВО; консультативной промышленной группы НАТО (организации, занимающейся стандартизацией промышленного оборудования для армий стран НАТО); программы совместных исследований в области вооружений (американской организации, занимающейся осуществлением некоторых военных проектов стран-членов НАТО); организации снабжения вооруженных сил НАТО; европейской научно-исследовательской организации по ракетам; сведений об американском самолете "F-104", в числе которых отчет о летных испытаниях, сопоставительный доклад ВВС США о летных испытаниях американского истребителя "Т-33" и итальянского истребителя "G-91 Fiat"; отчетов о различных совещаниях и исследованиях ОЭСР (Организации экономического сотрудничества и развития, штаб которой находился в Париже).

Во время допросов у Роже Лаваля начались провалы в памяти. Его поместили в психиатрическую лечебницу с диагнозом "слабоумие". На суде он не появился. По словам Фабиева, Лаваль передал ГРУ подробные планы около сотни французских аэродромов, гражданских и военных; документы о радарах из управления авиабазами в генеральном секретариате гражданской авиации (ГСГА); различные документы управления аэронавигации, технической службы гражданской авиации; досье архивно-библиотечной службы ГСГА; планы центра телекоммуникаций национального флота в Росне, учреждения, очень интересного с точки зрения обороны страны.

При обыске, проведенном дома у Сергея Фабиева, были обнаружены химические вещества для тайной переписки (симпатические чернила, белая копирка и т.д.) и частичная отчетность группы с 1969 по 1974 год. Он брал деньги, предназначенные для оплаты агентов из специально оборудованных тайников в лесах Виль-д'Авре и Медона. Контрразведка также конфисковала ультрасовременное радиооборудование, выданное ГРУ, для того чтобы получать приказы и передавать закодированные сообщения – либо в советское посольство в Париже, либо прямо в Москву; приемно-передающую коротковолновую радиостанцию и передатчик, замаскированный в автомобильном радиоприемнике, – для тайной связи с посольством. В военной миссии в Париже Фабиев за 48 часов получил специальную радиоподготовку. Поскольку за зданием миссии постоянно ведется наблюдение, то вполне понятно, что ГРУ пошло на такой риск только ради своего исключительно ценного агента.

В распоряжении Фабиева имелись также многочисленные "почтовые ящики" в Париже и один "живой почтовый ящик" для передачи наиболее объемистых документов. Этот "ящик" содержал Раймон X., попавшийся крайне глупо. Он сам об этом рассказал вскоре после того, как был отпущен под залог.

"Для меня все началось в 1967 году, – утверждал он. – В то время я делал в одном издательстве серию рекламных открыток для фармацевтической фирмы. На каждой открытке был изображен туристический корабль и указаны его технические характеристики. Я хотел, чтобы моя коллекция была по возможности более полной. У меня уже имелись "Франс", "Куин Мэри", греческие корабли, итальянские. Отсутствовали только советские теплоходы, курсирующие по Черному морю. Я поступил так же, как и с западными компаниями, которые запрашивал: позвонил в посольство СССР.

Мне посоветовали связаться с торговой миссией, а точнее, с "Морфлотом" на улице Фезандери. Я пошел туда, показал открытки, которые мы издаем, объяснил цель нашей работы. Сказал, что это, конечно, послужит и рекламой для их компании. Уточнил, что мы не сможем заплатить за авторские права, но в знак благодарности предоставим сотню открыток без рекламных надписей. Мой собеседник, Игорь Мосенков, пообещал проинформировать свою дирекцию, сказав, что сделает все возможное, чтобы мне помочь. Я много раз возвращался к этому вопросу. В один прекрасный день он мне объявил: "У меня есть для вас два диапозитива с нашими кораблями". Он мне также передал их технические характеристики, число пассажиров, название линии и т.п. Мосенков попросил меня поместить аббревиатуру его компании на открытки. Закончив работу, я вернул ему документы: он был восхищен качеством репродукций. Я остался доволен, он дал мне понять, что его компания могла бы мне сделать кое-какие заказы.

Через несколько дней Мосенков снова встретился со мной, для того чтобы попросить у меня эскиз с эмблемой его компании. Возможный клиент? Я с удовольствием дал Мосенкову этот эскиз. Он пригласил меня выпить по стаканчику. Потом мы еще раз ходили в ближайший ресторан пообедать без всяких формальностей. Говорили о детях, о спорте, о делах тоже. "Увидимся", – сказал он мне, когда мы прощались. И мы действительно встречались еще не раз. Наши встречи стали дружескими. Однажды он пришел с крайне встревоженным видом. "У меня сложности, – признался он. – Я хотел бы получать письма от одной приятельницы, но так, чтобы жена ничего не знала". Я посоветовал ему получать письма до востребования, но он заявил, что как иностранец не имеет на это права. Я поверил ему на слово. Тогда я сказал, что, возможно, кто-то из его сослуживцев мог бы ему помочь. "Невозможно, – ответил он, – я знаю только директоров, генеральных директоров. А ты мой приятель, и я счастлив, что у меня есть друг-француз, с которым я могу говорить обо всем на свете…" Тогда я согласился.

Через две недели я получил первое письмо в зеленом конверте, отправленное из пригорода. Это действительно было похоже на любовную переписку. Я поспешил передать его Мосенкову. Через три недели – новый зеленый конверт, и так дальше в течение нескольких месяцев. Один раз я решил, что хватит быть почтовым ящиком. Он пообещал что-нибудь придумать. Но ничего не изменилось, письма продолжали приходить ко мне – примерно одно письмо в месяц. Потом Мосенков перестал говорить дружеским тоном. Он начал мне передавать небольшие суммы за оказанные услуги. Тогда-то я и подумал в первый раз о шпионаже. Предупредить полицию? Я колебался. Я зашел уже слишком далеко и боялся, что меня арестуют. Что тогда будет с моей женой и дочерью? Они останутся одни, без средств к существованию. Петля затянулась. Такой шпион, как я, остается один на один со своим страхом. Он не осмеливается поговорить с женой, с родителями или друзьями. Он один, совсем один".

Суд государственной безопасности, рассматривавший в январе 1978 года дело группы Фабиева, принял во внимание его смятение. Раймон X. был осужден к двум годам тюрьмы, из них полтора с отсрочкой.

Что касается остальных членов группы, то заместитель прокурора Колетти потребовал примерного наказания. "Сурово осудив этих людей, – сказал он, – вы дадите понять остальным, тем, кто во тьме продолжает аналогичную работу, что их ждет". Генеральный прокурор Бетей был еще суровее: "Из этого зала я обращаюсь к тем, кто плетет гигантскую агентурную сеть, лишь одной из составляющих которой является группа Фабиева. Вы должны знать: если человек говорит о себе, что он француз, и продает большие и маленькие секреты Франции, то ему дорого будут стоить "радости белой копирки" и служение советской стороне".

Ранее Дезире Паран, заместитель директора УОТ, пояснил: "Впервые после второй мировой войны мы видим группу ГРУ, полностью состоящую из французов. Ее целью было систематическое ограбление наших передовых технологий. Никогда во Франции мы не встречали ничего подобного, но уверены, что существуют, к несчастью, и другие, те, которых мы еще не обнаружили".

Исключительной группе – образцовое наказание. Сергей Фабиев приговорен к 20 годам тюрьмы, Марк Лефевр – к 15 годам, Джованни Ферреро – к восьми годам, а потом (через год, после обжалования приговора) его срок был сокращен до шести лет.

Дело Вальдимара Золотаренко (несколько лет спустя) во многом похоже на дело группы Фабиева. Также как и в случае с деловым человеком из SERGI, КГБ сыграл на русском происхождении этого нового агента, с тем чтобы заставить его служить матери-родине, даже если сегодняшний СССР и не имеет ничего общего с той Россией, которую столь чтил Золотаренко.

Для него первый контакт состоялся во второй половине дня в ноябре 1962 года на улице Бюси в Париже, в библиотеке "Глоб", специализирующейся на русских и советских книгах. Золотаренко, довольный тем, что есть возможность поговорить на родном языке, легко поддался очарованию корреспондента ТАСС, который в лирических выражениях говорил о вечной России. Они встретились еще несколько раз, разговаривали о литературе, музыке, религии. Андрей Зыков, отлично подготовленный офицер КГБ (под журналистской крышей), сразу почувствовал слабое место этого сына эмигрантов. "Никогда в разговоре со мной он не произносил слов "Советский Союз" или "коммунистическая партия"", – рассказывал Золотаренко на суде в феврале 1984 года, вспоминая четырех офицеров-агентуристов, которые вели его в течение 17 лет предательства.

От изящных искусств они в своих беседах незаметно переходили к политике. Тому способствовала и международная обстановка. Кубинский кризис, наглость американцев; при каждом удобном случае "журналист" играл на самой чувствительной струне и бичевал непонимание западными странами того факта, что русский народ хочет только мира. Этим он просто приспосабливал к вкусам своего наивного слушателя то великолепное дихотомическое видение мира, которое свойственно советской идеологии. И это отлично срабатывает. Золотаренко оценил его речи. Вскоре он созреет для того, чтобы помочь Святой Руси расстроить планы противника, другими словами, для того, чтобы сотрудничать с СССР против стран Атлантического договора.

Вальдимар Золотаренко работал в Консультативной группе по научным исследованиям в области аэронавтики – организации НАТО, специализирующейся на аэронавтических исследованиях и разработках. Он поступил туда шофером три года назад, в 1959 году. С тех пор он продвинулся до должности специалиста по множительной технике, делал фотокопии документов. Место весьма незначительное. Если не считать того, что Золотаренко получил допуск с пометкой "НАТО – весьма секретно", позволявший ему знакомиться с самыми секретными документами организации, чтобы копировать их. Это превзошло все ожидания Зыкова. Достаточно одной лишней фотокопии, чтобы удовлетворить советскую разведку. Чем и занимался Золотаренко вплоть до 20 октября 1980 года, когда его арестовало УОТ.

В 1964 году его нового офицера-агентуриста звали Валентин Львов. Он пользовался теми же идеологическими уловками, что и Зыков, усилив свой цинизм до того, что заставил Золотаренко подписать документ, в котором он обязывался служить Советскому Союзу. "Это напомнило то время, когда мне было восемь лет и я учился в кадетской школе в Версале. Мы принесли присягу на верность Царю и Отечеству, что вполне в славянском характере", – попробовал он оправдаться перед судьями.

Золотаренко в течение нескольких лет играл в шпионов по старым добрым правилам этого жанра. "Когда Львов хотел меня видеть, он чертил букву V на стене неподалеку от моего дома. Это означало: встреча в Пантен, улица Пре-Сен-Жерве, в третью среду месяца до 20 часов. Если я не мог прийти, то мелом рисовал крест на стене", – рассказал он на суде. Этот маневр осуществлялся два или три раза в год для передачи документов. Мелочи, пустяки, по его мнению. Не зная английского языка, рабочего языка НАТО, Золотаренко, вполне вероятно, не всегда понимал всю ценность и важность того, что он передавал КГБ: досье по "Дассо", "Мессершмитту", Национальному обществу конструирования и производства авиационных двигателей, биографические данные персонала (очень полезные для КГБ при вербовке новых агентов); все документы с грифом "НАТО-секретно", "НАТО-конфиденциально" или "НАТО – для ограниченного пользования", которые он должен был фотокопировать; "План 2000", в котором сведены в единый комплекс стратегические цели Атлантического договора (как гражданские, так и военные) на территории СССР в 2000 году, даже список участников ультрасекретного совещания в НАТО, прошедшего в Дании.

Подобная производительность не мешала, однако, Золотаренко думать, что его офицеры-агентуристы встречались с ним просто ради удовольствия. "Я заметил в них одну вещь, – говорил он. – Они навещали меня, чтобы просто поговорить. Мне казалось, что им скучно дома…" Что же касается 100 тысяч франков, которые он получил в обмен на документы, то это были "просто подарки к праздникам; так принято на Востоке".

Классическая система защиты. На деле Золотаренко не так уж невинен, как хотел показать. Если вначале он и попал в ловушку изза своей ностальгии по Святой Руси, то, вероятнее всего, быстро понял, что КГБ использовал его чувствительность. Но каким образом можно остановить ужасные колеса? Однако прояви он хоть чуточку доброй воли, то в 1969 году мог бы это сделать. Вызванный в УОТ во время следствия по делу о румынской шпионской группе в НАТО (группе Карамана), он побоялся признаться в своем предательстве. Тогда его вызвали в контрразведку из-за дружеских отношений с Франсисом Д., который служил главным источником информации для Карамана внутри НАТО. Золотаренко поступил в консультативную группу НАТО по рекомендации самого Франсиса Д. Дружба эта его и погубит… Через 11 лет контрразведка вспомнит о ней. Когда в УОТ узнали благодаря перебежчику об утечке информации в организации, то Золотаренко стал первым из подозреваемых. Через несколько недель расследования сомневаться в его виновности уже не приходилось.