- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ НИ К ЧЕРТУ
– Беги! – крикнула Ирка. – Не останавливайся, беги!
Холодная рука выскользнула из ее ладони, и женщина рухнула на четвереньки, разбивая колени о заледеневший асфальт.
– Не могу-у! – даже не простонала, а провыла она, мотая всклокоченной головой. – Плохо мне… Ноги… не несут!
– Плохо тебе? – злобно оскалилась Ирка, поворачивая назад, к оставшейся под фонарем тетке. Наклонилась, схватила за плечи. – Тебе плохо? Тебе? А твоему ребенку? Ему хорошо? Ему просто замечательно, да? – с каждым словом она встряхивала тетку – голова, украшенная нелепыми крашеными кудряшками болталась, как у неживой, то заваливаясь на плечо, то падая на грудь. В неверном блеклом свете уличного фонаря лицо женщины казалось рыхлым, как мокрый творог, и даже не белым, а каким-то синим.
– Не могу-у-у! – снова проскулила тетка. – Оставь меня, брось, беги сама…
– Да я б давно тебя бросила! – заорала Ирка, борясь с желанием садануть тетку вот этой самой безвольно обвисшей, болтающейся башкой об столб. – Давно б бросила, если б могла…
Ирка осеклась. Глаза женщины безумно выпучились, рот приоткрылся в беззвучном крике. Ее вздернуло на ноги и со всей силы шарахнуло спиной об столб. Но и тогда женщина не закричала. Она лишь шлепала губами, точно пыталась что-то сказать и не могла, глаза вываливались из орбит все больше, а лицо начало раздуваться… На толстой шее проступили синюшные пятна – точно отпечатки сомкнувшихся на горле цепких длинных пальцев.
Ирка выхватила из-за пояса нож и отчаянно полоснула женщину прямо у горла!
Возникшие из пустоты, из ниоткуда, капли черной крови разлетелись веером и темной капелью осыпали лед.
Воздух завыл. Он выл весь, сразу, словно каждая его молекула превратилась в пароходную сирену, он визжал на тысячу голосов, он лаял и захлебывался пронзительным воплем, от которого мелко дребезжали стекла в окнах спящих домов. Женщина коротко всхлипнула и сползла вдоль фонарного столба, хватаясь за горло и заходясь хриплым, задыхающимся кашлем.
На обледенелый тротуар шлепнулась отрубленная рука. Черная, покрытая короткой кудлатой шерстью, она казалась обезьяньей лапой, только когти на многосуставчатых пальцах были вовсе не обезьяньи. Длинные, загнутые, как рыболовные крючки, они яростно скребли ледяную корку, подбираясь к скорчившейся у столба тетке.
– И… И… И… – постанывая на каждом выдохе, тетка на четвереньках отползала. Отрубленная рука взвилась в воздух и, растопырив пальцы с крючьями когтей, кинулась тетке в лицо.
– Ш-ш-шах! – щелкнула зажигалка, и вырвавшийся из нее неожиданно высокий, как из огнемета, язык пламени охватил руку. Пылающая лапа ляпнулась рядом с теткой, но даже сквозь огонь когтистые пальцы все тянулись, пытаясь добраться до жертвы.
– И-и-и! – истошно завизжала женщина, вскакивая и пытаясь броситься назад.
– Стоять! – В прыжке Ирка рухнула тетке на плечи, повалила, прижала к земле. – Нельзя назад! Нельзя! – вдавливая бьющуюся, как большая рыбина, женщину в асфальт, прошептала она в торчащее сквозь нелепые кудряшки красное ухо. – На части разорвут!
– Не слушай ее! Не слушай! Не слушай! – взвыли за спиной пронзительные голоса. – Она врет-врет-врет! Она ведьма! Ведьма! Ведьмы врут! Врут! Беги! Беги-беги-беги! Поворачивай! Назад! Спасешься! Беги!
– Не оглядывайся! Только не оглядывайся! – лихорадочно шептала Ирка, почти силой поднимая женщину на ноги. – Оглянешься – всем конец! И тебе, и ребенку твоему!
– Оглянись! Оглянись! Оглянись! – взвыли позади низкие скрипучие голоса. – Огл-я-янись! – вякнул прямо женщине в ухо дребезжащий, как ржавая пружина, противный старческий голосок. – Оглянись, тетка, не то хуже будет! – И снова чья-то рука вцепилась в волосы едва живой от ужаса женщине, отгибая голову назад.
– Не оглядывайся! – рявкнула Ирка, чиркая ножом по воздуху у нее над головой. В тусклом свете ночного фонаря короткий клинок сверкнул живым серебром – хватка на волосах женщины исчезла.
– Идем! Больше не останавливайся! – скомандовала Ирка, снова волоча тетку за собой. Тихо поскуливая от ужаса, та неуклюже потрусила за скользящей сквозь ночь девчонкой. Голоса летели за ними, не отставая, кружили над головами, жаркое смрадное дыхание опаляло затылок, и лопатки холодели от дразнящего, издевательского прикосновения острых как бритва когтей.
– Обернись! Не слушай ведьму, не слушай, она тебя погубит! – сочился в уши вкрадчивый, как дуновение, шепот. – Беги, спасайся, беги назад! Она тебя убить хотела, да-да! – проскрежетал рядом склочный старческий голосок. – Головой об столб, да-да!
Пошатывающаяся от усталости женщина только содрогнулась – из широко распахнутых безумных глаз покатились слезы.
– Не слушай их! Все будет хорошо! – мимоходом, даже слегка рассеянно бросила Ирка, продолжая тащить тетку за собой. Ноздри у девчонки вздрагивали, как у принюхивающейся собаки, а в темных глазах то разгоралось, то гасло зеленое пламя.
– Не могу-у-у! – спотыкаясь и снова едва не падая, провыла тетка.
– Это сын твой не может! – вздергивая ее на ноги и безжалостно гоня вперед, бросила Ирка. – А ты – можешь! Ты – должна!
– Мама? Мамочка! – раздавшийся за спиной радостный детский голосок заставил женщину встать как вкопанную. – Ма-амочка! – ласково пропели сзади. – Куда ты, мамочка? Я тут! Прямо за тобой! Оглянись, мамочка!
– Василек? – неверяще переспросила женщина, и вдруг ее рыхлое лицо озарилось неимоверным, запредельным счастьем. – Нашелся, маленький!
– Не оглядывайся! Это не твой сын! – зимней вьюгой взвыла Ирка, со всех сил вцепляясь в плечи женщине, обхватывая ладонями ее голову, не давая обернуться.
– Кто эта девочка? – удивился сзади детский голосок. – Почему ты слушаешь ее, мама? Прогони ее, мама, прогони! Она плохая, она злая! Это я, я твой сыночек, я тут, у тебя за спиной, оглянись, мама, огляни… а-у-у-у-ау-у… – детский голос вдруг перешел в гулкий, пронзительный вой – не оборачиваясь, Ирка швырнула через плечо горсть каких-то семян. Позади коротко полыхнула зеленая вспышка.
– Чертополох! – мстительно оскалилась Ирка. – Они его не выносят! Беги, не оглядывайся! Пока не оглянешься, они ничего тебе не сделают! – И она снова поволокла женщину вперед, по темной ночной улице.
– Куда ты, мамочка? – жалобно закричал за спиной детский голосок. – Не уходи от меня! Не бросай, мамочка! Я один, я маленький совсем, тут темно, тут страшно, я не могу без тебя! Я люблю тебя, мамочка, не оставляй меня! Не бросай, мамочка!
– Это не твой сын, не твой, твой сын не здесь! Беги-беги… – как заклинание повторяла Ирка и все шла и шла вперед, заставляя тяжело навалившуюся ей на плечо женщину переставлять ноги.
– Мама! Ты что, не слышишь, я зову тебя, мама! Ты уходишь, мама? Ты бросаешь меня? Ты мне не мать! – детский голосок за спиной вдруг сорвался на пронзительный визг. – Не мать, не мать! Ты меня бросила! Бросила! Отец бил меня, а ты только смотрела! И сейчас бросаешь! Не мать, не мать! Предательница! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла! Ненавижу! Будь ты проклята!
– У-у-у! – завыв, женщина вдруг рухнула на колени и принялась биться головой об асфальт. – Он правду говорит! Сыночек, Василечек, прости меня! Проклятая я! Проклятая!
– Вставай! – заорала Ирка. – Нашла время каяться! До одного места ему твое покаяние, его спасать надо!
– Он правду говорит! – колотясь лбом о твердую наледь, продолжала завывать женщина. – Правду!
– Без тебя знаю, что правду! А теперь – пошла! – рявкнула Ирка, поддавая тяжелым ботинком по обтянутому старыми «трениками» заду тетки. – Пошла, кому говорю!
– Проклятая, проклятая… родным сыном проклятая! – бормотала женщина, бредя по ледяной темной улице следом за Иркой.
– Проклятая-проклятая! – самодовольно скрипел позади гнусный старческий фальцет. – Проклятая! – ухало глухо, как в бочку. – Как есть проклятая, навеки-веков проклятая…
– Мама! Мама! – в темной арке двора забрезжил призрачный, фиолетовый свет, и сквозь темноту проступил силуэт ребенка – светловолосого мальчика лет четырех. Совсем голенького и босого. – Мама! – ребенок протянул руки к женщине. – Мне холодно, мама! Забери меня отсюда, мама!
– Курточки нету… – останавливаясь, пробормотала женщина. – Батька его курточку-то забрал, пропойца. Прям на улице снял, когда на бутылку не хватило. А я слова не сказала, боялась, прибьет. Гадина проклятая! – женщина с силой ударила себя кулаком в лоб и вдруг начала яростно сдирать с себя старую, с торчащим из дыр синтепоном куртку. – Сейчас, сыночек! Сейчас мама тебя согреет! – крикнула она, бросаясь к призрачному ребенку.
Ирка вцепилась в нее одной рукой, не давая сдвинуться с места. Вторую запустила в болтающуюся на плече сумку, выхватывая из нее обыкновенную пластиковую бутылочку. Выплеснувшаяся из-под крышки струя воды хлестнула призрак, точно плетью.
– А-а-ах! – призрачный ребенок растаял, взвившись клубком пара.
– Мама! Мама! – светящиеся малыши один за другим вылетали из темноты подворотен. Отделялись, словно отслаивались, от черного стекла безмолвных окон, струйками пара взмывали над тротуаром. – Мне холодно, мама! Я кушать хочу, мама! Я уже два дня не кушал! Мне страшно, мама! Я один, ты ушла и оставила меня одного, мама! Здесь темно, мама! Мне больно, мама, мне так больно!
Призрачные младенцы слетались к женщине, реяли над ее запрокинутым, залитым слезами лицом, выстраивались вдоль дороги, умоляюще протягивая к ней светящиеся ручки… Отчаянно вскрикнув, женщина потянулась к ближайшему…
– А-а-а! – Ладони женщины окрасились кровью, точно по ним стегнули железным прутом. Второй призрачный малыш метнулся ей под ноги – алые струйки побежали по коленям, стекая в старые разболтанные сапоги с расходящейся молнией.
– На-а! Получи! – разбрызгивая во все стороны воду из бутылки, заорала Ирка, вклиниваясь между женщиной и призрачными детьми. – Вчера Водосвятие было, у меня этой водички – хоть утопитесь все! Пошли на фиг, твари!
Шипением пара призрачные дети растворялись в воздухе, но остальные придвигались все ближе, и женщина истошно кричала от их легких вкрадчивых прикосновений, и кровавая сетка расчерчивала ее лицо, ладони, ноги сквозь порванные колготки…
– Зачем защищаешь ее, ведьма? – шепнул Ирке в ухо скрипучий голосок. – Ведь все правда! Отец его бил, а она молчала, боялась только, что соседи узнают! Ему надеть нечего, ему есть нечего…
Стремительным движением Ирка цапнула около уха. Раздался сдавленный писк, и что-то отчаянно зашебаршилось у нее в ладони, пытаясь вырваться из хватки пальцев.
– А у вас что, его черная икра ведрами ждет? Искушать меня вздумал, куцый? – зловеще процедила Ирка, крепче сжимая кулак.
– Пусти, ну! Пусти, ведьма проклятая! Меня все равно убить нельзя! – завизжали из кулака.
Не глядя, Ирка швырнула пойманное под ноги и с маху придавила ботинком. Под толстой рифленой подошвой влажно чвякнуло.
– Покалечила! – раздался Ирке вслед воющий голос.
– Ну хоть какое-то удовольствие… – буркнула Ирка, бросаясь к женщине.
– Сыночек, Василечек, не надо, маленький, не убивай маму… Мама не хотела… Не хотела! – бормотала та, отступая перед надвигающимися на нее призрачными детьми.
– Мама! Ма-а-ама! – долетевший невесть откуда крик был совсем другим – он был острым, пронзительным и… слабым. Едва слышным… И… Живым!
– Там! Там! – закричала женщина, кидаясь навстречу призрачным детишкам и проскакивая сквозь них, словно вдруг, разом, перестала их и видеть, и ощущать. – Мой сын там! Я его слышу! Это он! Точно он!
Ирка изогнулась и совсем не по-человечьи припала к земле, обнюхивая истоптанный тротуар.
– Там! Настоящий! – бросила она, и ее голос вдруг стал глухим, раскатистым, напоминающим рык большой собаки. – Садись на меня! – рыкнула она, и очертания ее тела поплыли зеленым огнем. Черная блестящая шкура обтянула девчонку, как тугой комбинезон… Скаля внушительные клыки, рядом с женщиной возвышалась гигантская черная борзая.
– Не человек, не человек, ведьма, сожрет, погубит, беги отсюда! – взвыли голоса за спиной… Женщина попятилась, в ужасе глядя на оскаленную пасть жуткой собаки.
– Р-рав! – борзая яростно рыкнула… Клацнули кошмарные клыки…
– А-а-ииии! – ухваченная за шиворот, тетка взлетела в воздух… и плюхнулась на широкую, как диван, спину гигантской борзой. Невольно вцепилась в складку шкуры на загривке… Гулко хлопнули, разворачиваясь, черные крылья, и борзая взвилась в ночное небо, унося на себе обвисшую, как мусорный кулек, всадницу. Сверху на тротуар ляпнулся растоптанный старый сапог со сломанной «молнией».
Стараясь лететь как можно ровнее, Хортица мчалась сквозь ночь. Скорчившаяся у нее на загривке тетка, кажется, оцепенела от ужаса и только потому еще не сверзилась, но стоит заложить вираж, и она ляпнется об асфальт. В лепешку. Хортице не было ее жалко. Это как раз то, чего трусливая клуша заслуживает. Мужа она боялась, видите ли! Боялась за себя больше, чем за сына! И сын платил за ее страх – каждый день, под кулаком озверевшего от водки отца. Хортица чувствовала, как от ненависти перед глазами становится зелено и… постаралась лететь еще осторожнее. Еще бережнее. Она не может потерять проклятую тетку.
Проступающие сквозь тьму квадраты городских крыш исчезли, сменившись черно-серой лентой шоссе. Дорога струилась мимо гигантских пригородных супермаркетов – строительный, торговля машинами, здоровенный ангар «Метро». Все безмолвное, пустое, и на шоссе тоже пусто и тихо, только запах плыл в воздухе – знакомый, отвратительный смрад мешался со слабеньким, еще совсем «молочным» запахом маленького мальчика.
Хортица едва не пролетела мимо. Машина с погашенными фарами, темная, как сама ночь, мчалась по шоссе, и лишь клубящаяся над крышей вонь заставила черную борзую забить крыльями, зависая над крышей авто. Хортице хотелось визжать от радости – есть, нашла! – но она лишь сильнее заработала крыльями и темной тенью пронеслась в ночных небесах, обгоняя машину. Заложила вираж у самой обочины – пассажирка на спине тоненько заверещала, но крыло Хортицы уже чиркнуло по асфальту, и тетка грузно свалилась вниз, завозилась, пытаясь подняться…
Крылатая Хортица развернулась и понеслась обратно, навстречу мчащейся по шоссе машине.
«Попались, попались, поганцы!» – пели могучие крылья, взбивая воздух.
Негромко гудя мотором, автомобиль выскочил из мрака, как выпрыгивает рыба из воды. Расправив крылья, Хортица ринулась на таран.
Они летели друг на друга – Хортица и темная машина, они неслись, не снижая скорости.
Стекла у заднего сиденья машины опустились, и наружу высунулись двое – в черных костюмах, при галстуках, в черных шляпах с низко нависающими полями – не то наемные убийцы, не то спецагенты из американского боевика! Единым слитным движением они выхватили из-за отворотов пиджаков тяжелые пистолеты… и ночь наполнилась грохотом.
Пуля прошила маховые перья, обожгла бок. Крылатая борзая нырнула в воздухе и тут же метнулась в сторону, уходя из-под прицела.
Один из убийц прекратил стрелять, сунул руку в карман – за новой обоймой… Из тьмы на него пахнуло жаром и псиной. Гигантские когти сомкнулись на плечах, рванули вверх, выдергивая из окна машины. С отчаянным воплем черная фигура промелькнула в воздухе и ударилась об асфальт.
Страшный удар разорвал лобовое стекло автомобиля. Град осколков хлынул в салон, и внутрь сунулась иссеченная мелкими порезами морда гигантской борзой.
– Ведьма! – тоненько, как поросенок, завизжал приникший к рулю водитель.
Пассажир на заднем сиденье машины скорчился, прижимая к себе завернутый в грязные тряпки сверток.
Уцелевший убийца резко повернулся навстречу. Горячее дуло револьвера ткнулось псине между глаз. Мгновение растянулось на целую… Ну, на минуту – точно.
Металлически щелкнул затвор.
Тишина.
Выстрела не было.
Громадная пасть сомкнулась на руке убийцы. Хортица резко мотнула башкой и, как тряпичную куклу, вышвырнула здорового мужика на обочину дороги. Вцепилась когтями в край крыши и, взмахнув крыльями, рванула автомобиль.
– А-а-а! – водитель страшно заорал.
Машину подбросило, развернуло поперек шоссе, перевернуло набок, с веером искр протащило по асфальту и приложило об столб.
Пассажир заднего сиденья вывалился наружу, с трудом поднялся на ноги. Настоящий джентльмен – холеный, ухоженный, в твидовом пиджаке поверх роскошного шотландского свитера, в стильном клетчатом кепи… Выбивался из образа только завернутый в грязные тряпки большой и тяжелый сверток у него на руках. Сверток, из которого рвался неумолчный детский плач… Топоча дорогими ботинками по асфальту, джентльмен бросился бежать.
Черная тень накрыла его. Крылатая борзая спикировала сверху – и громадные, способные разодрать надвое когти лишь смахнули кепи с макушки. Сквозь едва прикрывающий обширную лысину тонкий пушок волос торчала пара крепких острых рожек. Рогатый джентльмен продолжал бежать вдоль шоссе. Грязный кричащий сверток подпрыгивал у него на плече. Хортица спикировала снова – рывок! Ухваченный за ворот твидовый пиджак треснул пополам, повис лохмотьями, открывая хлопающие за спиной джентльмена нетопыриные крылышки. Рогатый припустил что есть духу… Хортица обрушилась в третий раз – и сквозь пропоротую в штанах рогача дыру вывалился голый крысиный хвост.
Взмахнув крыльями, черная борзая спланировала на асфальт.
– А-ах! – Вместо громадной собаки на шоссе стояла черноволосая девочка.
– А ну стой, рогатый! Отдай мальчишку! – гаркнула она вслед улепетывающему «джентльмену». И зачастила:
Встану я, благославясь,
пойду, перекрестясь,
из избы в сени,
из сеней в двери,
от дверей через порог,
со двора воротами.
Из ворот – на восток…
Рогатый бежал. Он перебирал ногами, с которых уже слетели элегантные туфли, открывая невероятно грязные, щербатые копыта. Он мчался изо всех сил… Но воздух вяз вокруг него, сгущаясь в черную массу, и он барахтался в этом густом желе, дрыгал руками и ногами, налегал грудью… но не отпускал болтающийся на плече сверток.
– Отвяжись от пацана! – заорала Ирка и тут же снова перешла на ритуальную скороговорку:
Уходи из избы дымом,
Из трубы ветром,
В темном лесу под смолистый пень…
Рогача дернуло вверх. Невидимый ветер рвал сверток у него из лап. Их растянуло в воздухе – рогач повис, болтая копытами, но его цепкие когтистые пальцы впились в грязные тряпки свертка. Плач изнутри стал громче, отчаяннее…
Не пойдешь добром,
Не послушаешь – пошлю на тебя Касияна Святого… –
угрожающе продолжала частить Ирка.
Не выпуская свертка, рогатый рухнул на землю. Вскочил, снова попробовал бежать – и снова остановился. Ирка видела лишь его спину с торчащими из-под лохмотьев крылышками и голый крысиный хвост.
Будет тебя закаливать,
Будет начищать,
Отдыху не давать… –
прокричала Ирка.
Теперь невидимый ветер реял над рогатым, посвистывая, словно сабля на ударе. Фьють! – остатки одежды облетели рваными тряпками. Фьють! – человеческую кожу рвануло над крыльями и содрало, как кожуру банана, открывая черную, матово отблескивающую слизью шкуру.
Будет выжимать,
Будет выжигать,
Пощады не знать.
Будет доглядывать,
Будет выведывать,
Милости не ведывать…
Людская личина слетела с рогача, точно маска, глянула на Ирку пустыми дырами глаз и унеслась вместе с ветром.
Будьте мои слова крепки и лепки,
Крепче булатного оклада,
Острее вострого ножа,
Отныне и вовеки веков, аминь! –
прокричала ведьмочка… и выжидательно уставилась на ободранного рогача.
– Ах-ха-ха-ха! – вместо ответа расхохотался тот… и ошметки облика «джентльмена» осыпались с него, как сухая шелуха. Тварь рывками вздымалась вверх, точно раскладывающаяся антенна. Разошлись в стороны широченные плечи, перевитые вздувшимися узлами выпуклых и каких-то совершенно нечеловеческих, неестественных мускулов. Вместо крохотных рожек надо лбом отблескивали сталью длинные рога. За сгорбленной, как у орангутанга, спиной колыхнулись кожистые крылья, и ядовитая слизь с них разлетелась во все стороны, прожигая насквозь асфальт. Черная шкура твари поросла мелкой курчавой шерстью. Существо медленно обернулось… Ирка увидела вытянутую морду, одновременно похожую на лисью и обезьянью, только из пасти торчали клыки, больше смахивающие на клыки кабана.
– А-и-и-и! – пронзительно завизжали сзади. Не рискуя повернуться к твари спиной, Ирка бросила быстрый взгляд через плечо… Высаженная ею на шоссе тетка стояла совсем рядом и, судорожно прижав руки к груди, самозабвенно орала:
– Черт! Черт! И вправду – черт!
– Заткнис-сь! – шикнула на нее Ирка. – Не говори этого слова! Никогда! Как угодно его называй, только не так!
– А-хах-ха! – снова торжествующе расхохотался черт. – Не говори этого слова! – глумливо повторил он – и голос его сейчас в точности походил на Иркин. – Почему ты с ней, ведьма? Зачем защищаешь глупых людей? Иди к нам, ведьма! Получишь все, что захочешь!
– Иди к нам, ведьма! Иди к нам! – из пустоты зашелестели бесчисленные голоса. – Получишь, что захочешь, ведьма! Что захочешь, то и получишь!
– Может, мне еще на шабаше тебе копыто поцеловать? Кое-что не треснет, а, беспятый? – угрожающе процедила Ирка.
– А и поцелуй, ведьма! Поцелуй-поцелуй! – издевательски прогундосил черт, и его длинный и тонкий, как у жабы, язык кокетливо облизнул растянутые по-собачьи черные губы.
– Поцелуй! – сладострастно выдохнул кто-то в ухо Ирке. – Нежный-нежный поцелуй! Поцелуй ведьмы! Цём-цём-цёмушка!
– Бе! – Ирка изобразила, как ее тошнит.
– А ты не брезгуй, не брезгуй! Поцелуй, может, и отпущу мальца! Ты ж за ним сюда пришла! – И черт сдвинул в сторону крыло. В его свисающих чуть не до земли мускулистых лапах бился мальчик – светловолосый, бедно одетый мальчик лет четырех.
– Мама! Мамочка! – крохотными ручонками дергая отгораживающие его, словно прутья тюремной решетки, пальцы твари, мальчишка рвался на волю.
– Сыночек! Василёк! – выскочив из-за Иркиной спины, женщина кинулась прямо к рогатой твари…
– Стой, дура! – завопила Ирка, но та не слушала. Очертя голову женщина подскочила к жуткому существу и схватила сына за протянутую к ней руку. Дернула к себе…
Мальчик закричал. В его крике была дикая, нечеловеческая боль…
– А-ха-ха! А давай, я ее для тебя сам оторву? Будет у тебя от сына ручка? – любезно предложил черт.
Ирка прыгнула вперед, дернула женщину за плечо и отшвырнула себе за спину прежде, чем тварь успела ее схватить. Острие посеребренного ножа полоснуло чудовище по пальцам.
– Ау-у-у! – Над лапой черта взвился клубок дыма, точно над костром; подвывающая тварь отпрянула назад, волоча мальчика за собой. – Уходи, ведьма! – утробно прогудел черт. – Ты не сможешь забрать его! Он – наш! – И длинные пальцы черта сомкнулись вокруг мальчика, оставляя на виду лишь бледное, заплаканное личико.
– Наш-наш-наш! – заорали бесчисленные голоса, воздух задрожал и собрался в складки, как смятая портьера, и корчащиеся, завывающие, орущие и плюющиеся хари вдруг начали высовываться из темноты, и ночь застонала под хлещущими ее нетопыриными крыльями. – Наш мальчишка! Его отец нам отдал! На бутылку сменял! Сперва курточку, потом мальчишку! Наш! Наш!
– Закон, ведьма! – проревел черт. – Древний закон! Родители владычествуют над детьми! Дети покорствуют родителям! Его отец сам отдал мальчишку нам! Напрасно ты гналась за нами, хортицкая ведьма! Он – отданный! Ты не сможешь к нему даже прикоснуться!
– Он что, правду говорит? – дергая Ирку за рукав, простонала женщина. – Правду?
– Отстань! – не глядя, отмахнулась Ирка. Весь недавний порыв и ярость словно вытекли из нее, как воздух из проколотого воздушного шарика. Сейчас она выглядела растерянной, отчаявшейся, смущенной… Неистовое зеленое пламя погасло в глазах; она больше не осмеливалась глядеть в перекошенную злобным торжеством морду твари, ее взгляд шарил по темному горизонту, метался, скользил над прочерченной по ночному небу линией электропередачи…
– При чем тут древний закон? – неуверенно пробормотала ведьмочка. – Сейчас… сейчас не древние времена! Сейчас на всяких родителей государство есть! – выпалила она.
Жуткие хари вспыхнули алым пламенем, и пылающий круговорот неистово завертелся вокруг Ирки, хохоча, хохоча, хохоча…
– Ну, насмешила, ведьма! – содрогаясь всем телом и разбрызгивая вокруг капли ядовитой слизи с крыльев, взвыл черт. – Госуда-арство… Ну, давай, погляжу, кого ты сюда притащишь – тетку какую-нибудь из этого… опекунского совета? – и черт снова захохотал, громыхая крыльями. – Посмотрю я, как она станет мальчишку у чертей отнимать! – И снова хохот, хохот, хохот, вой, визг, пылающие хари сквозь темноту, опаляющее дыхание, оскаленные клыки, выпученные зенки и тонкий, захлебывающийся детский крик: – Мама! Мамочка-а-а!