- -
- 100%
- +
Продолжение романа. Начало в книге 1
КНИГА ВТОРАЯ, ИСТОРИЧЕСКАЯ
СТРЕЛА ИЗ КРЕПОСТИ КОРСУНЬ
«Дурак, – сказал Изя с презрением. – Рукописи не врут.
Это тебе не книги. Надо только уметь их читать»
«Эрго: миф есть описание действительного события в восприятии дурака и в обработке поэта»
Братья Стругацкие «Град обреченный»
ПРОЛОГ
Первым ехал Добрыня с двумя ратниками и Святославич давно смирился с таким походным порядком. Поначалу всё норовил возглавить отряд, выговаривая Добрыне так, чтобы не было слышно воинам:
– Чего ты меня позоришь, дядька?! Я ли не княжий сын? Не я ли на стол новгородский еду?!
На что Добрыня каждый раз говорил одно и то же:
– Обожди лезть в голову отряда, Володимер. Ты именно что княжич и тебе на столе новгородском сидеть. Потому и не лезь. Тут леса тёмные, не киевские. Лихих людей много. Поезжай, где едешь, да обиды не держи. Мне за тебя перед отцом твоим ответ держать.
Обидно было это слушать княжичу, но делать нечего – не лезть же с кулаками на кормильца1?! Поначалу он, и верно, с опаской посматривал на окрестные леса: были они право слово не чета киевским, стояли стеной могучие стволы, кронами, казалось, царапая небо. Но чем дальше тянулась дорога и шло время пути, тревоги отступили, ибо лиходеев видно не было и Святославич, смирившись с указанным местом в отряде, злорадно ждал стен Новгорода, за которыми сможет напомнить Добрыне, что налёта так и не случилось.
Полторы дюжины ратников ехали позади княжича рядком по двое, и Святославич думал, слушая бряцание оружия и доспехов, что лихие люди, буде таковые и нашлись бы в этих лесах, дюже дураки, коли задумали бы сунуться с дубинами против сурового киевского воинства, знавшего не понаслышке о подвигах его отца, князя Святослава.
И только он так подумал, невесело усмехнувшись в жидкую по молодости бородку, как Добрыня крикнул, призывая ко вниманию и готовности:
– Ось!
Ратники раздались в стороны, вытянувшись по обочинам дороги, послышался шелест обнажаемых мечей и скрип снаряжаемых луков. И тут только Святославич увидел впереди всадника, стоявшего на развилке.
Здесь к новгородской дороге примыкала другая, будто бы ростовская, ею и приехал, верно, незнакомец на добром могучем коне белой масти подстать походной епанче2, струившейся по его плечам на конский круп. Был это воин с оружием, но без доспеха. Меч в ножнах был у него на поясе, а в деснице придерживал копьё, установленное в особой петле у брюха коня и направленное остриём вверх. Святославич дал знак двум ратникам ехать с ним, приблизился к Добрыне и тут только смог разглядеть незнакомого всадника лучше. Это был муж средних лет, но много повидавший, о чём негласно извещали его глаза – внимательные и острые.
– Доброй дороги и слава Богам! – нарушил лесную тишь его сильный голос. Добрыня неожиданно улыбнулся:
– Никак сам Святогор пожаловал в эти земли!
– Так и есть. Здрав будь, Добрыня свет Никитич, – улыбнулся в ответ всадник, и была его улыбка неожиданно обнадёживающей и тёплой, как случается, когда среди суровых дождливых туч выглядывает солнце.
– Стало быть, коли ты тут появился, неладно в тутошних лесах, а, Святогор? – спросил Добрыня, и они съехались.
– Пока я не пришёл, так и было, – смеясь, ответил Святогор и они ударили по рукам. Воины вдели мечи в ножны и опустили луки, негромко переговариваясь. Святославич тронул поводья и подъехал к дядьке. Святогор прямо в седле поклонился ему и молвил:
– Здрав будь, княжич.
– Откуда ты меня знаешь? – спросил Святославич.
– Скоро о тебе все будут знать. Как же мне первым не поспеть? – ответил Святогор и повернулся к Добрыне: – Никак в Новгород?
Добрыня кивнул:
– Едем повидать вольный город.
– А чего на него смотреть? Где стоял, там и поныне, – ответил Святогор, и в его глазах заплясали озорные искры.
– Не скажи, – уклончиво улыбнулся Добрыня. – А ты, как погляжу, всё бродишь по лесам да болотам? Неужто не надоело?
– Мне скорей наскучит сидеть на подворье, – сказал Святогор и неожиданно подмигнул княжичу. Тот смутился, как мальчишка, и чтобы скрыть это, сурово сдвинул брови. А Святогор, словно этого не заметив, продолжал: – Здесь деревня неподалеку, там и заночуем вместе. Догоняйте!
И не успел Святославич возмутиться, что его слова никто не спросил, Святогор ударил пятками коня по бокам и с места вскачь пустился дальше по дороге.
– Что это за неуч? – повернулся к Добрыне княжич. Тот неловко улыбнулся в ответ:
– Есть такой в наших землях… Ты уж на него обид не держи.
Когда уже ехали дальше прежним порядком по следам ускакавшего вперёд чудака, Святославич нагнал дядьку, решив назло нарушить походный строй, и приступил с расспросом:
– Откуда он взялся, этот Святогор? Ты-то с ним, видать, хорошо знаком.
– Верно, доводилось мне с ним встречаться, – отвечал Добрыня и крякнул: – Надо было прежде тебе о нём порассказать.
– Да кто он таков, из каких краев? Чудь какая – даже вместе не поехал! – негодовал княжич. Добрыня отвечал:
– Немудрено, что вместе не поехал. Сколько его знаю, был он одиночка. А вот имя его ходит по славянским землям давно, изрядно его опережая. Всяк землепашец его знает и охотно расскажет о нём не одну былину – одна чудней другой. Но ни один князь его не жалует: не любит их Святогор, и они платят ему тем же… Да… – Добрыня вздохнул. – Потому ты и не слышал о нём от своего батюшки. В княжьих палатах о Святогоре не говорят.
– Кажется, я догадываюсь, отчего его невзлюбили князья, – проворчал Святославич.
– Святогор никому не служит, – говорил дальше Добрыня. – Разве что народам славянским. Он вольный воин. А кому же из князей это по нраву придётся? Вот они и не замечают его, как он их. Однако и препятствий не чинят. Ходит он, где захочет, а я бы добавил: где нужда в нём имеется. Где недобрые люди объявляются да непотребства и лиходейство чинят. Вот там и Святогор им на погибель.
– Да много ли толку с него одного? – вскинул брови Святославич. – Нешто он богатырь-велет3?
– Э-э, не скажи, Володимер, – покачал головой Добрыня. – Один его меч стоит доброй сотни иных. Единственный раз я видел его в бою, но не забуду до самой смерти… – Святославич увидел, как зябко подёрнул плечами под походной епанчой дядька, будто повеяло зимней стужей. – Такого я никогда не видал. Думаю, все Боги, какие есть, хранят его и вдобавок наделяют своей силой. Так что не гляди на него снисходительно. Такой воин имеет особое право: не водить дружбу ни с одним правителем на земле. Но любому из них он оказал бы своим мечом небывалую честь. Так-то.
В деревню, где пришлось остановиться на ночлег, ни с полюдьем, ни так, давно никто не заезжал, поэтому староста только что не самолично обе́гал все дворы, чтобы устроить высоких гостей. Княжича с Добрыней он поселил у себя, а на вопрос, где остановился Святогор, удивленно почесал затылок:
– Тот, что вперёд вас приехал да на белом коне? С краю, у кузнеца нашего остановился. Держался скромно, однако с достоинством, я и подумал, что простой воин. Ну, десятник али, что навряд ли, полусоцкий… Эвон как. Тотчас хоть к жрецу его поселю.
Его суету остановил княжич:
– Не надо. Простой он воин.
Добрыня на это лишь усмехнулся в бороду, но ничего не сказал.
За вечерней трапезой, за богатым столом старосты, собранным заботами трёх его жен и множества отпрысков, Добрыня спросил:
– Как живёте-можете? Есть ли какие напасти? Прошения князю новгородскому? – он кивнул на Святославича. Староста с готовностью подхватился, заговорил:
– Слава Богам, и живётся и можется в нашей глуши. Только вот… – староста вздохнул, – нынче ждем недород. Мороз по весне гулял по нашим угодьям. Но авось обойдётся. Жрец требы служит почти каждую седмицу. Да и сами мы не плошаем: бьём в лесу зверя-птицу, рыбу ловим… Как-нибудь обойдёт беда стороной.
Староста снова вздохнул, украдкой оглядывая старших сыновей за столом – серьёзных, притихших. Видно было, что грядущее зимовье нагнетает на всех незряшную тревогу.
– Помоги вам Боги, – сказал Добрыня. – А как с соседями живёте? Гладко да ладно, али с сучками-задоринами?
Староста ради ответа даже поднялся с лавки:
– Нынче всё тихо – берегут нас Боги. А вот позапрошлым летом целых два раза норманны разбойничали. Плохо нам пришлось…
Староста поворотился к окну и глубоко поклонился, творя молитву Перуну. Потом сел на лавку, снова заговорил:
– А в прошлом году объявился в наших краях заступник-богатырь.
– Да ну? – прищурился Добрыня. – А как звать сего молодца?
– Не назывался он, – развел руками староста. – Его и не видел у нас никто. Только слухи и ходят. Говорят, росту он огромного, земля под ним дрожит-надрывается. А вороги как еловые шишки в стороны летят. Сказывают, проучил норманнов изрядно. Они и остерегаются теперь к нам хаживать. Дай-то Боги…
Добрыня понимающе кивнул и незаметно пихнул племянника локтем: мол, что я говорил?
Пока жёны старосты готовили постели, Добрыня обошёл все дворы, где остановились воины, озаботился дозорами, проверил, всё ли ладно. Заглянул в дом кузнеца, где нашёл Святогора, позвал его на улицу для разговора. Вышли, став под ясной луной. Добрыня хохотнул:
– Ты, Святогор, всё тот же. С князьями без колючек говорить не умеешь.
– Пускай сперва между собой договорятся, – отозвался Святогор, глядя в темноту близкого леса. – Только и грызутся как бирюки над сохатым. Станет один князь над славянами, и я, может, по-иному говорить начну.
– С тебя станется, – улыбнулся Добрыня. – Скажи лучше: не ты из здешних лесов норманнов гонял?
– Может и я, – отозвался Святогор равнодушно.
– Небылицы про тебя складывают. Говорят, будто росту ты великого.
– Пускай говорят, – пожал плечами Святогор. – Норманны только пуще бояться станут.
– Чудь-человек! – прогудел Добрыня. – Ты бы хоть назвался! Разве годится так? Людям имя богатырское не меньше его подвигов нужно.
– Обойдутся без имени как-нибудь, – сказал Святогор. – Или ты решил, что я тут ради славы брожу?
Добрыня крякнул с досады:
– Да, Святогор, чудак ты… Нелюдимый и непонятный. Как богатырю без славы? Она его силу множит!
– Ошибаешься, Добрыня. За мной слава и по пятам хаживала, и вперед далеко забегала. Нет от неё толку. Того и гляди сожрёт своего обладателя сама – только былины и останутся. Хватит и того, что о Святогоре всяк у Великой Степи знает. И древляне с полянами, да мордва с болгарами знают обо мне достаточно. Довольно с меня. Тут хоть без славы своей постылой поброжу. Она мне что въедливая жена – болтает без умолку да всё под руку…
– Может ты и прав… – сказал со вздохом Добрыня. – Не всяк человек со славой, как и с женой, жить умеет. Иного она догрызёт не хуже во́рога…
Они тепло попрощались, и Добрыня убрался восвояси.
1
Утром, когда до отъезда оставалось совсем немного времени, на двор старосты к Добрыне и Святославичу прибежал на́рочный4 и начал рассказывать. На деревенское стадо, что успело уйти далеко за околицу, напали трое лиходеев. Пастуха оглоушили сзади и пытались увести в лес первую подвернувшуюся корову, да на их беду были замечены дозорными из отряда. Те кинулись в погоню, одного разбойника зарубили сгоряча на ходу, двух других повязали.
Ко двору старосты уже собирался деревенский люд – толпились у ворот, ждали. Скоро под одобрительные возгласы вперемежку с проклятиями, воины провели по улице двух пойманных лиходеев и втолкнули на двор старосты. Следом внесли тело убитого. На них смотрели во все глаза.
Один из уцелевших был худ, но не сказать, что отощавший, и без одного глаза – пустую глазницу прикрывала стиранная-перестиранная тряпица. Нагольная шубейка без рукавов была опоясана кушаком, на котором болтались пустые ножны из-под норманнского меча. Дорогие, но уже изрядно ношеные сапоги были перемазаны засохшей грязью. Второй разбойник выходил пониже ростом и больше упитан. Он был одет в кожаную рубаху, что обычно носят северные поморы и такие же порты, заправленные в короткие варяжские сапоги. У этого меч с ножнами отобрали вместе с поясом, и он стоял, дико озираясь, придерживая за локоть, как видно, ушибленную десницу. Потерянные в пылу погони шапки обеим лиходеям теперь заменяли нечёсаные копны волос. К ногам обоих были привязаны верёвки, концы которых держали два воина. Убитый был одет в меховую душегрейку, разрубленную на спине и уже изрядно пропитанную кровью, кожаные штаны и те же норманнские сапоги. Оружия при нём тоже уже не было.
– Кто главарь? – выступив вперед, спросил Святославич и гомон за плетнём тотчас стих.
– По-нашему они разумеют худо, – был ответ одного из дозорных, державшего верёвку, которой был связан раненный. Святославич спросил то же самое по-норманнски и одноглазый хрипло отозвался, кивнув на убитого. Святославич спрашивал ещё и одноглазый отвечал неуверенно и не сразу. Выяснилось, что они не норманны, а северные поморы, то ли из веси, то ли из печоры, что главарем был тот, которого убили. Когда княжич принялся выяснять, как вышло, что они решили промышлять разбоем, одноглазый замялся. Раненый же на все расспросы только мотал головой и мычал. Добрыня подошел к нему ближе и заставил открыть рот – язык был на месте, но раненый оказался нем, как рыба. Допрос продолжил Добрыня и тогда одноглазый сознался, что их выгнали из рода за непотребные дела. За какие – как Добрыня не бился, одноглазый не сказал, опуская голову всё ниже.
– Что, совесть глаз ест? А второй уже выела?! – сорвался на родной язык Добрыня и плюнул. Потом пригляделся и сорвал с шеи сначала одноглазого, а потом и немого мешочки-обереги. Развязал, посмотрел да понюхал. Потом показал княжичу:
– Обереги от лесного хозяина. Из мери, или из чуди, похоже. Еловый мох да кора, мышиный хвост да ещё что-то. Давно по лесам ходят…
Помолчали, брезгливо разглядывая пленных. Те стояли, не дыша и не смея поднять глаз. Добрыня снова плюнул и обернулся к племяннику:
– Ну, Володимер, тебе решать, что с ними делать.
Княжич вздохнул и сказал, обращаясь к дозорным:
– Пастух-то цел?
Те закивали, отвечая наперебой:
– И пастух цел, и корова.
– И то ладно, – княжичу совсем не хотелось тащить этих обормотов в Новгород и он подошёл к старосте:
– Передаю этих людей тебе. Назначьте им сами наказание.
Староста недоумённо развёл руками:
– Да на кой они нам? Как работники они люди никчёмные: с доглядом да прокормом с ними возня дороже выйдет. Взял бы ты лучше их в город. Там, авось, на что и сгодятся!
Разговор заглох – никому не хотелось возиться с пленными лиходеями – как вдруг раздался голос:
– Отдайте их мне!
Святославич поднял голову и увидел, как с улицы идет на двор старосты человек в долгой одежде деревенского жреца.
– Отдай их мне, молодой князь, – приблизившись, сказал жрец. Он поклонился, доколе позволил круглый живот и явил проплешину на макушке. Видно было, что жрец так спешил, что даже позабыл надеть высокий убор, приличный его положению.
Святославич взглянул на пленных. Те почуяли неладное – княжич увидел ужас, мелькнувший в их глазах и поспешил отвернуться. «Тащить этакую обузу… Сами виноваты», – подумал он и неожиданно для самого себя ответил жрецу так:
– Забирай. Они твои.
Добрыня за его спиной громко вздохнул и только что досадливо не сказал: «Эх!», но смолчал. Святославич хмуро обернулся к дядьке и поймал его неодобрительный взгляд, а жрец уже вещал, обращаясь к люду:
– Радуйтесь, селяне! Нынче же мы сможем принести Богам достойные жертвы!
Люди за плетнём радостно загомонили, а жрец обернулся к княжичу и с поклоном сказал:
– Князь будет высоким гостем на жертвоприношении!
– Только этого мне не хватало… – пробормотал Святославич в жидкую бородёнку и резко ответил: – Я спешу в Новгород, жрец, и мне недосуг!
– Но князь! – испуганно захлопал глазами жрец, всплёскивая короткими руками. – Без твоего участия действо не будет подобающим! Ты отдал этих людей мне и должен присутствовать на обряде!
– Как же можно, князь? – вторил жрецу и староста. – Не обижай нас!..
Княжич беспомощно обернулся к Добрыне, но тот лишь развел руками, да сказал:
– Ты сам так решил, Володимер… А обряд есть обряд.
А толпа на улице уже потекла ко двору жреца, рядом с которым находилась общинная деревенская кумирня.
– Ведите их за мной! – сказал воинам жрец и двинулся со двора старосты. Одноглазый, которого потянули за веревку, вдруг пал на колени и закричал, обращаясь к княжичу. Немой, неловко переступая подгибающимися ногами, плакал навзрыд. Святославич, боясь заглянуть в единственный, сочащийся ужасом глаз приговорённого, сказал ему по-норманнски:
– Сами виноваты… Дурной охотник сам становится добычей медведя…
И, обращаясь к воинам, остановившимся нерешительно у ворот, крикнул раздражённо:
– Чего стали? Ведите их!..
Воины насильно подняли одноглазого с колен и потащили обоих лиходеев прочь.
– Заварил ты кашу, Володимер… – тихо сказал Добрыня, на что княжич резко и зло бросил:
– Ты-то хоть помолчи, дядька! Я сказал и своего княжьего слова назад брать не стану! А лиходеям поделом станет!
Они молча собрались и, полностью готовые к походу, двинулись верхом ко двору жреца, где над толпой возвышались три высоких истукана – Перуна, Велеса и Макоши. Толпа раздалась, давая дорогу, и они въехали на заветную поляну. У алтаря уже пылал большой костер, как того требовал обряд жертвоприношения Перуну, двое мальчишек – как видно, помощники жреца – спешно начищали обитую медными пластинами бороду Перуна, чтоб та сверкала на солнце. Оба пленника сидели неподалёку прямо на земле: ноги не держали их. Теперь их стерегли три деревенских дюжих молодца, и по их лицам было ясно, что хоть быть подручными у жреца им не впервой, людей сторожить им доводилось не часто. Они радостно улыбались и коротко переговаривались между собой. Немой пленник ещё плакал, одноглазый же сидел, лязгая зубами от ужаса и уставившись единственным глазом на полыхавший огонь. Жрец подал знак и охранники, подбадривая друг друга негромкими возгласами, стащили с пленных одежду, оставив только порты.
Княжич с Добрыней спешились и сели на два табурета, нарочно приготовленных для них. Добрыня подозвал старосту и, пытаясь неумело скрыть досаду, негромко спросил:
– А что, часто случается вам приносить людские жертвы?
Староста с готовностью ответил:
– Нет, не часто. Иной раз в два лета и одного не наберётся…
– Все жертвы были пленены? – не отставал Добрыня: он делал это для того, чтобы слышал племянник, сидевший недвижно и хмуро.
– Нет. Один раз чужак прибился, да хотел коня увести. Поймали, – старосту распирало от гордости, и он громким шёпотом говорил в подставленное ухо Добрыни: – Другой раз варяги по зиме подвернулись. Голодные, холодные. Хотели нас нахрапом взять, да не вышло… У нас селяне крепкие, не только вилы держать умеют…
Он замолчал и Добрыня его уже не расспрашивал: ему, даром что славянину, на душе было гадко да тошно. Видал он прежде людские жертвы, но было это давно и ему казалось, что всё это кануло навсегда. Ошибся… Он рассеянно оглядывал толпу. Селяне негромко и радостно галдели, словно на игрищах в честь Купало или накануне Масленицы. Даже бабы и те глядели на ожидавших смерти пленных спокойно: кто-то брезгливо, кто-то зло. Правда, были и те, кто смотрел жалостливо да с испугом, готовясь рукавом подхватить ожидаемые слезы. Но их было немного. Добрыня тяжко вздохнул и покосился на пленных. Теперь они стояли, удерживаемые своими стражами и были жалки донельзя.
– Пора! – послышался торжественный голос жреца. Он уже сменил одеяние на яркий балахон красного цвета. На груди у него болтались бусы из множества рысьих челюстей, голову венчал высокий убор, искусно сплетенный из тонких прутьев и оканчивающийся символичным изображением солнца. В руках жреца был посох, увенчанный знаком Грома, которым он указал на одноглазого. Двое соглядатаев подхватили его под руки и поволокли к широкому алтарю, обильно и напоказ залитому заскорузлой кровью прежних жертв. Одноглазый не имел сил даже сопротивляться, и был уже, судя по всему, не в себе. Его единственный глаз, похоже, ничего не замечал, оставаясь выпученным как у рыбы, вытащенной на берег. Немой, оставленный на потом, и до сего времени уже переставший плакать, теперь завыл и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Одноглазого доволокли до алтаря и за руки за ноги растянули на его кровавом навершии. Толпа загудела сильнее, но жрец поднял руку вверх, призывая к тишине и, когда она наступила, произнес, запрокинув лицо к небу:
– О, Владыка неба и земли, повелитель карающей молнии и буйного ветра, славный отец наш! Прими скромный дар и ниспошли нам свою милость и защиту!
К жрецу подбежали двое мальчишек: одному он передал посох, от второго принял длинный ритуальный нож с двуручной рукоятью, покрытой резьбой. Толпа взревела, и жрец шагнул к распростёртому на алтаре одноглазому. Тот лежал смирно, будто в обмороке. Селяне бурно выражали восторг и нетерпение. Добрыня поморщился, а княжич сидел, одеревенев, и невидяще глядел сквозь всё то, что творилось у подножья равнодушных кумиров. Жрец уже вознёс кинжал над животом одноглазого, держа его обеими руками, как вдруг гомон толпы начал стихать и в её образовавшейся бреши послышался бешеный топот конских копыт. Люди начали оборачиваться, и уже было видно, как по улице вьётся пыльный хвост, сопровождая всадника. Толпа расступилась, и на заповедную поляну влетел Святогор в развевающейся дорожной епанче. Спрыгнув с коня, он тотчас оказался между жрецом и распростёртой на алтаре жертвой. Его лицо было спокойно и величаво, в глазах же метались молнии, только что поминаемые жрецом. Жрец поспешно отступил, опуская нож и только и смог спросить:
– Как смеешь?.. Что тебе нужно?
Святогор ожёг его взглядом и громко сказал, поворачиваясь к люду:
– Селяне! Боги отказываются принимать вашу жертву.
Жрец недоумённо обернулся на поднявшихся со своих мест княжича и Добрыню. Лицо княжича было растерянным, Добрыня же будто дотерпел до чего-то, давно им ожидаемого. Однако жрец решил внимать молодому князю и потому свой вспыхнувший гнев взамен недоумения уже направил на явившегося всадника. Чутьё жреца безошибочно сказало ему, что самозванец чем-то неугоден княжичу. Он, как мог, придал своему круглому лицу суровую печать и тонко взвизгнул:
– Кто ты таков и что за речи смеешь говорить?!
– Мое имя Святогор, – сказал седовласый воин и своим голосом уже бросал вызов петушиному клику жреца, ибо его глас звучал сильно и спокойно. – Я много раз слышал и видел как Богов попирали во славу людей. Но покуда я хожу по этой земле, людей во имя божеств попирать не станут.
– Как ты смеешь?! – зашипел жрец, взмахивая ножом, на что Святогор ответил немыслимым: он неуловимым движением ловко отобрал оружие у жреца и, размахнувшись, метнул в сторону. Толпа ахнула – ритуальный нож, дрожа, торчал из дверной ручки дома жреца.
– Люди! – повернулся к толпе Святогор. – Пленные не будут умерщвлены во славу Перуна. Ему неугодна эта жертва и я в том порука!
Последние слова он произнёс, в упор глядя на растерявшихся молодцов, всё еще удерживающих одноглазого на алтаре. Святогор молча на них смотрел и они, не дождавшись слов жреца, дрогнули и выпустили пленного. Тот, не имея никаких сил, просто сполз подобно ветоши вниз, к основанию алтаря и замер там, не разумея, что происходит вокруг, и лишь судорожно хватая сухим ртом воздух.
– Неслыханно! – разрезал воцарившуюся тишину острый голос жреца. – Ты не смеешь говорить от имени Перуна! Ты даже не жрец!
Святогор смерил его презрительным взглядом и ответил с усмешкой:
– Ты прав, пожиратель даров! Я не жрец. Однако я избран Богами, дабы нести их волю обезумевшим от жестокосердия людям.
– Ты… святотатствуешь!! – задыхаясь от ярости, снова по-петушиному крикнул жрец. И тут подал голос княжич. Он смотрел на Святогора с неприязнью, и в голосе его лязгала молодая сталь:
– Не велик ли для тебя этот воз, Святогор? Не много ли хочешь увезти?
– Был бы велик, не впрягался бы, – ответил Святогор.
– Ты обязан доказать свои слова или заплатишь кровью! – княжичу уже было наплевать на жизни двоих пленных: в нём кипела попранная воля. Ему брался перечить какой-то бродяга!
Толпа всколыхнулась, повторяя слова княжича:
– Доказать!.. Заплатит!.. Обязан!..
– Что ж, докажу, – пожал плечами Святогор. Он повернулся к толпе, сбросил епанчу, оставил на земле перевязь с мечом, туда же сложил пояс с ножом, стащил рубаху. Оставшись обнажённым до пояса, он выпростал откуда-то тесьму, перехватил ею свои седеющие волосы и снова заговорил: