Обращённый к небу. Книги 2 и 3

ИСТОРИЯ ПЯТАЯ: НОЧНЫЕ УБИЙЦЫ

Дать человеку жизнь много трудней, нежели отобрать. Человека можно отправить в Навь одним-единственным прикосновением и это давно почитают за искусство, часто пренебрежительно добавляя: мол, баба ещё народит. В этом извечная глупость человека –

умалять великое чудо рождения и превозносить мерзость и стыд.

(из наставлений Вежды)

3

В шатре Зосимы Илье нашли место, которое он покидал, когда над становищем раздавался рог, оповещающий о том, что ночные дозоры выставлены, а всем, кто не занят службой, можно отправляться на отдых. Муромец вышел в ночь и сел неподалеку от шатра у каменюки, громоздившейся на земле. Ночное бдение давалось ему легко: Илья хорошо помнил уроки своего наставника Вежды.

Когда ночь сгустилась настолько, что никаких звуков не стало слышно и луна, не мигая, смотрела на спящую землю, полог шатра Зосимы откинулся и оттуда, не нарушая царившего безмолвия, вышел Мусайлима. Он был одет по-походному, и при нём были ножны с его изогнутым мечом: сарацин и не думал спать. Он постоял недолго, внимательно вглядываясь во тьму, отыскал тень от камня, где сидел Илья и зашагал к нему. Подойдя, сел рядом и только тогда негромко сказал:

– Ступай в шатер, Муромец. Отдыхай. Я за тебя в дозор стану.

– Не стоит, – в тон ему тихо ответил Илья. – Завтра высплюсь.

– Как знаешь. Только я всё одно спать не буду.

– Тоже неплохо. Две пары глаз лучше одной, – ответил Илья, и они надолго замолчали. В дозоре вести разговоры – досужие ли, нужные – не полагалось, и Илья был этому рад: ему не хотелось общаться с сарацином, хотя он чувствовал, что холодность Мусайлимы к нему истаивает, словно речной лёд по весне.

Где-то крикнула здешняя птица, и Илья весь обратился в слух – ведь даже ночные птахи в ночи зря не орут. Однако время шло, а всё было тихо, и Муромец уже решил, что всё в порядке, как вдруг у княжеского шатра что-то промелькнуло, посеребрённое луной. И тотчас стражник у входа, видный отсюда очень хорошо, согнулся пополам и исчез со своего места. Илья неслышно тронул Мусайлиму за руку, но тот тоже всё видел и тогда Илья шепнул:

– Будь здесь, Мусайлима, сторожи попа. А я двину к шатру князя.

Сарацин как бывалый воин спорить не стал и тогда Илья бесшумно скользнул в темноту.

В шатёр уже кто-то шагнул, когда Илья оказался у кострища, где стража князя обычно разводила огонь зябкими ночами. Нынче здесь никого не оказалось и Илья, перемахнув через тело убитого часового, ворвался в шатер.

В шатре было душно и пахло благовониями, мерцала лампада у сумрачного образа Спасителя и ещё горела лучина в светце. В её свете Илья увидел человека с ног до головы укутанного в чёрную хламиду, и человек этот уже вытаскивал из тела мертвого Мухла нож. Илья сразу понял, что случилось за миг до его появления: слуга князя проснулся и был убит первым. Муромец в один прыжок очутился возле непрошенного гостя. В вязком воздухе шатра мелькнуло окровавленное лезвие лазутчика. Илья ловко уклонился, и сам нанес молниеносный удар рукой, стараясь поразить противника в лицо, укутанное той же чёрной тканью. И тут же понял, что перед ним искусный боец – человек перехватил руку Ильи и тому, чтобы уберечь кисть от неминуемого перелома, пришлось сделать шаг вперед, открывая правый бок.

«Если у тебя нет времени на то, чтобы уклониться от удара, и ты знаешь, что неминуемо будешь поражен противником, сосредоточь внутреннюю энергию в том месте, где ожидаешь удара. Эта техника называется «стальной рубахой». Мастера рукопашного боя, владеющие этим умением, могут противостоять даже ножу». Слова Вежды Илья худо-бедно перековал в нужное умение – хотя, конечно, его искусство пока не было настолько совершенным, чтобы уберечь его от кинжала, но удар руки ночного врага не причинил Муромцу вреда. Бой продолжился и теперь Илья был гораздо внимательнее. Ночную тишину шатра расколол грохот падающей утвари. Князь Владимир проснулся с тяжёлой головой после давешнего возлияния хмельного мёда, и с недоумением увидел, как по шатру мечутся две стремительные чёрные тени. Хмель тут же выветрился и князь понял, что пришла беда по его душу. Он нащупал возле постели свой боевой рог, но не успел протрубить тревогу: позади себя он почуял неладное. Вскочив на ноги с рогом в руках, князь в ужасе увидел, как полотно шатра за его постелью расползается в стороны, разрезаемое острым ножом, блеснувшим в неверном свете лучины.

– Ко мне! – позабыв про рог, страшным голосом закричал князь, раздирая сухое горло. Снаружи послышались тревожные голоса, а князь, выронив рог, ухватил свой меч, готовясь к обороне.

«Клюв журавля» Ильи поразил неприятеля в самое подходящее место и человек в чёрном балахоне рухнул на устланный коврами пол шатра, тяжким хрипом давая понять, как трудно ему дышать. Муромец, оставив на время поражённого противника, кинулся на помощь князю. Из бреши в полотняной стене шатра показался человек, как две капли воды похожий на своего предшественника, которого угомонил Илья. Муромец бесцеремонно оттолкнул в сторону князя, кубарем улетевшего на три сажени и своротившего алтарь: в том самом месте, где он только что стоял, стремительно пропел нож, и вылетел вон из шатра, пропоров ткань. Выхватив меч, Илья обрушил его на второго незваного гостя. Раздался хлесткий стальной удар – неприятель встретил выпад своим клинком. Всё в шатре было уже перевёрнуто, и ходившие широкими дугами мечи кромсали его полотняную сущность. Князь выскочил вон и тут же шатер сложился, накрыв Илью с двумя супостатами. Князь в ужасе смотрел на бушующие лоскуты, из-под которых раздавались стальные переливы отточенных мечей. Князя уже окружили пробудившиеся стражники, загораживая его щитами от пят до непокрытой головы, стекались дружинники, спешили воины, бывшие неподалеку. Появился Добрыня и Зосима.

– Что тут? – без промедления вопросил воевода князя. Владимир, уже успевший взять себя в руки, сказал:

– Нападение, дядька. Подосланные явились по мою душу.

– Кто там сейчас? – спросил Добрыня, указывая на только что вконец опавший шатер, под которым больше не бушевала сталь, но князь не успел ответить. Откинув в стороны лоскуты шатра, в ночь вышел Илья Муромец с отведавшим крови мечом, таща за собой выведенного им первым из боя человека в чёрной хламиде.

– Дайте же посмотреть… – просил князь, которому мешали видеть щиты, но Илья оборвал его:

– Хоронись за укрытием, князь. Немедля нужно обыскать всю округу – ну, как ещё кто из лазутчиков схоронился неподалеку.

– Ещё один мертв, – раздалось из-за обступившей князя толпы воинов. Все расступились и увидали Мусайлиму. Он указал рукой куда-то в сторону от шатра Зосимы и добавил:

– Там хоронился лучник.

Лучника с ножом Мусайлимы в груди нашли в указанном им месте. Тем временем были запалены многие факелы и уже искали, нет ли ещё в становище чужаков.

2

Когда уже занималась утренняя заря, новый шатер князя был устроен.

– Ах, Мухло, ты мой Мухло… – качал головой князь, оглядывая ко́рзно16 своего погибшего слуги, по ошибке занесенного в новый шатер: когда-то он пожаловал его Мухлу со своего плеча.

– Позволь войти, князь, – послышалось снаружи, и в шатер вошли Добрыня и Зосима. Владимир поднял на них красные от недавних слёз глаза.

– Горе мне, несчастному… – не стыдясь своего вида, сказал князь, и устало опустился на свой походный стул, позабыв выпустить из рук корзно Мухла.

– Нет у тебя времени печалиться, князь, – произнес Зосима, помолившись иконе на восстановленном алтаре, под которой снова горела лампада. Князь махнул рукой и выронил корзно.

– С кого мне шкуру спустить, Добрыня? – крепнущим голосом воззвал князь. – Как эти лазутчики сквозь всё становище незамеченными прошли?

– Я велел усилить караулы. И теперь, коли найду тех, кто станет спать в дозоре… – Добрыня поднял свой огромный кулак, грозя будущим ротозеям.

– Но сейчас-то кто виноват? – не отступался князь. Воевода развел руками:

– Где виноватых теперь сыскать…

Владимир выругался, на что Зосима заметил:

– Не погань сего места, князь. Икона здесь.

Князь с досадой махнул рукой, и спросил Добрыню:

– Сказывай, что нашли?

– Боле ничего, – поклонился воевода. – Лазутчиков было только трое.

– Допросили уцелевшего поганца? – лицо князя исказил гнев.

– Сие невозможно, – развел руками Добрыня.

– Что? – поднялся со стула Владимир. – Ты не нашёл способ, как его разговорить? Или прикажешь мне в Киев посылать за мастером заплечных дел? Чтоб он язык у этого негодяя развязал?!.

– То-то и дело, Володимер, что развязывать нечего.

– Как так? – опешил князь и Добрыня, поклонившись, сказал:

– Лучник, которого убил человек Зосимы и тот, кого повязал Муромец – оба безъязыкие.

– То есть?

– Вырваны у них языки. Давно. Только тот, который вторым в шатер залез и кого Муромец прикончил, имел язык. Но я думаю, и он немой был.

– Дела… – протянул князь, а Добрыня продолжал:

– Нарочно к нам таких заслали, чтоб, ежели поймают, не дознались бы, кто послал.

Сказав это, воевода покосился на Зосиму, а тот, неожиданно поймав его взгляд, произнёс:

– Тут и так ясно, что засланы были эти люди из Херсонеса… Убрали бы тебя, князь, осада и закончилась. Только ты, воевода, напрасно на меня косишься. Не я удумал сие злодейство. Я божий человек, мне убийство не к лицу. Да и если бы я захотел урон княжьему животу нанести, сколько уже раз мог его отправить до срока к отцу нашему небесному…

Добрыня только крякнул на это – эллин говорил справедливые слова. Князь молчал, сдвинув брови, а потом спросил, обращаясь к Добрыне:

– Лазутчики чьего племени люди? Эллины?

Добрыня отрицательно помотал головой:

– На эллинов не похожи. Лицами тёмны, я бы сказал, что сарацины.

Зосима подтвердил:

– Это наймиты, князь. Специально отобранные и обученные убивать тайно и быстро. Я, признаться, удивлён, что затея их не удалась.

Князь при этих словах побледнел, а Зосима продолжал:

– Однако ты должен радоваться не только спасению живота своего, но и тому, что Богу ты, как видно, угоден.

Зосима низко поклонился иконам, крестясь и шепча молитву. Князь утёр со лба выступивший пот, а Добрыня сказал:

– Илюшка Муромец отличился, князь. Кабы не он… Не пора ли его в дружину?

Владимир вздохнул. Потом молвил:

– Рано ещё. Воин изрядный, прав ты был. Но он мною же Зосиме в охранники определён. Вот минует поход наш, там и видно станет.

Зосима уже закончил молитву и отозвался немедленно:

– Пустое, князь. Забирай своего Муромца. Ведь я его у тебя не просил.

Владимир поднял руку:

– Э, нет, Зосима! Я его к тебе приставил для твоего спокойствия, и не стану своего решения менять. Сказано – до конца похода! Ступай, Добрыня. Муромца завтра наутро ко мне пришлёшь. Отблагодарю уж я его.

Воевода поклонился князю и вышел из шатра. Оказавшись снаружи, он проверил охрану, выставленную вокруг шатра, и пошел внушать бдительность по всем отрядам. Ему было досадно, что Зосима выкрутился, и ещё его волновало, что лучшего воина из всего ополчения – Илью Муромца – князь не спешил определять в дружину. «Мошны тяжёлой у парня нет, это верно. Да родом не вышел. Всё тут понятно…» – думал про себя воевода, раздавая тут и там крепкие слова.

1

В шатёр вошёл новый слуга князя и принялся шебуршить, раскладывая вещи по своему разумению. Князь, оборвавший разговор с Зосимой, больными глазами следил за ним, потом вздохнул и сказал:

– Ты, вот что, молодец…

Парень поклонился со словами:

– Путила я, князь.

Князь пожевал губами и докончил:

– Ты пойди-ка погуляй пока, Путила… После придёшь. Я сам управлюсь.

Путила неуверенно поклонился и вышел из шатра. Князь поморщился:

– Эх… Прикипел я к своему Мухлу… Жаль, сноровистый был парень. Хоть и хитрец.

– Полно, князь, – негромко сказал Зосима. – Гони от себя тяжкие мысли. Давай-ка к молитве приступать. Это сейчас твоё наипервейшее дело.

Князь согласно кивнул, и они вдвоем стали на колени перед ликом Спасителя. Обычно Зосима молился еле слышным шепотом, а князь твердил заученные на греческом слова псалтиря, и, когда он забывал что-то, ему подсказывал Зосима, прерывая свою молитву. Так началось и в этот раз. Только нынче князь всё чаще путал греческие слова, хотя и знал немного этот язык, наученный ещё бабкой. Зосима терпеливо поправлял. Когда Владимир в очередной раз сбился, а Зосима тихо принялся подсказывать, князь жестом остановил его:

– Погоди, Зосима. Дай-ка я по-своему Ему скажу … – он кивнул на лик Иисуса. Поп молча поклонился, не препятствуя этому желанию, и Владимир заговорил, часто осеняя себя крестным знамением:

– Спаситель наш, Иисус, взываю к твоей милости я, киевский князь Владимир…

Князь сперва говорил неуверенно, часто останавливался, заменяя слова поклонами, потом его голос окреп, мысли перестали путаться. Он говорил ровно, со всё возрастающим жаром, позабыв о соседстве эллинского попа.

– …всем своим существом прошу тебя и заклинаю: помоги одолеть вражью крепость. Помоги остановить смерть под этими стенами – ибо не убивать пришёл я сюда! Пришёл я показать свою непреклонную волю надменным заморским побратимам, что зарятся на земли, которые моим предкам вручены. Не гордыня велит мне поступать так, но смысл здравый – рука об руку думаю я идти далее с теми, кто научил меня кланяться тебе, отвернувшись от прежних Богов, но не быть у них под пятою! Укрепи мою волю, Иисус, пошли мне удачу в деяниях моих, не оставляй меня!..

Зосима никак не мешал князю, смиренно слушая его горячую речь, а князь тем временем распалялся всё больше, глаза его горели, всё размашистей были его поклоны, яростно крестился он, будто отбиваясь от ненасытных «заморских побратимов», брызгал слюной.

– Проси у меня чего хочешь! – уже гремел голос князя в полную мощь, и тогда только Зосима позволил себе чуть тронуть его за рукав. Владимир понял, снизил голос до неистового шепота, но жара молитвы не утратил:

– Отплачу тебе всем, что имею! Ничего не пожалею! Зарок даю – коли возьму Корсунь, свалю идолов киевских!!!

Князь упал ниц перед иконой, продолжая яростно шептать, глядя на суровый лик Спасителя снизу вверх:

– Свалю, не пощажу! Помоги! Яви чудо! Дай взять Корсунь! Зарок даю, Господи! Иисусе Христе… Киев окрещу!!! Я не я буду, коли не окрещу! Помоги! Господи!!! Весь стольный Киев твоим станет! Церкви поставлю, Господи… Яви чудо…

Князь ещё продолжал горячо шептать свою молитву, уже не поднимая головы, когда Зосима тихо встал с колен и осторожно вышел из шатра. Миновав стражу, он остановился на полпути к своему шатру, поднял голову к звездному небу, улыбнулся и тихо произнёс по-гречески:

– Князь просит о чуде. Чудо будет явлено ему.

ИСТОРИЯ ШЕСТАЯ: ТАЙНЫЙ СЛУГА ЗОСИМЫ

Человек падок до чудес, вовсе не задумываясь, что он сам способен творить великие чудеса. Однако ротозействует, созерцая пустяки и – пуще того – то, что ему подносят как чудо,

таковым не являющееся.

(из наставлений Вежды)

9

Илья и Мусайлима поутру сидели рядом, когда сарацин сказал:

– Скажи, а твой наставник – я плохо запоминаю славянские имена – не говорил тебе о человеке по имени Святогор?

Илья посмотрел на воина, подумал, и ответил:

– Мой учитель назвался Веждой, когда пришёл в наше село, но потом он открылся мне и сказал, что когда-то его звали Святогором.

Лицо сарацина вытянулось, он порывисто поднялся и воскликнул:

– Поклянись в том, что это правда!

Илья поднялся, вынул из ножен меч, вонзил в землю и опустился на колено.

– Клянусь, – сказал он. – И если я солгал, пусть мой меч обратиться в бою против меня. Я сказал, и Перун меня услышал, – добавил Муромец, и принялся аккуратно очищать меч от земли.

– Воистину велик Аллах и пути, по которым он пускает детей своих, удивительны! Какую встречу уготовал он мне!.. – Мусайлима с восхищением смотрел на Илью, аккуратно вдевавшего меч в ножны.

– Неужели и тебе довелось встретить моего наставника? – сказал Муромец, на что Мусайлима печально покачал головой:

– Увы! Мне посчастливилось лишь много слышать о доблести этого великого воина, – он прижал ладонь к груди, и слегка поклонился Илье со словами: – Но теперь моё сердце переполнено радостью – я стою рядом с учеником самого Святогора! Прости, Илия, сын своего отца, что я был нелюбезен с тобой. Но отныне ты обрёл друга: ведь я знаю – ученик Святогора не может быть недостойным человеком.

Илья поклонился Мусайлиме:

– Спасибо за добрые слова о моём учителе. Я буду рад такому другу, как ты, Мусайлима.

И, как и полагалось друзьям, они крепко обнялись.

8

– На самом деле моё имя другое. Отец – когда он ещё был жив – назвал меня Муслим. Мусайлимой назвал себя я сам. Это мой джихад сердца. У нас джихадом называют усилие, борьбу. Я борюсь с самим собой. Ведь имя Мусайлима носил лжепророк…

Муслим-Мусайлима был потомком одного из праведных халифов по имени Али ибн Абу Талиба, сподвижника самого пророка Мухаммада. По принадлежности рода он считался шиитом, а шииты из всех халифов признавали лишь Али. Сунниты же почитали всех четырех халифов, они-то и называли их «праведными», не выделяя никого. Уже во всех этих объяснениях, слышимых Мусайлимой с детства, была некая неправда. Он никак не мог понять, как это сподвижники и соратники самого пророка воевали друг с другом, а тот же почитаемый шиитами Али в знаменитой битве Верблюда разгромил старых воинов, бившихся за веру под знаменем Мухаммада, и пленил его вдову Аишу. Его вопросы вызывали у взрослых гнев, и он на собственной спине испробовал, каково это – стремление к истине. Всю свою ещё недолгую жизнь Мусайлима – тогда еще просто Муслим – видел и слышал не о войнах с неверными, а о стычках одних поборников истинной веры с другими, никак не могущими либо договориться, либо поделить власть. Когда Мусайлима достиг своей пятнадцатой весны, беда пришла и в его дом: очередные несогласные разгромили дом, убили отца и братьев, и захватили в плен мать и двух других жён. Ему удалось спастись и его, голодного и испуганного, приютил у себя старый лекарь. Старик был христианской веры, исправно платил джизью17

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

кормилец (здесь) – то же, что и воспитатель княжича, дядька

2

длинный широкий плащ

3

велет – великан

4

посыльный

5

Эвксинский Понт – Чёрное море

6

тогдашний греческий император

7

справа

8

иноземец, странный человек

9

речь идёт о Кирилле (Константин Философ) и Мефодии, основателях славянской письменности

10

тренировочные упражнения

11

полк – войско

12

по́рок – камнестрельная машина

13

кир (греч.) – господин

14

накидка, удерживаемая на голове обручем из тонко скрученной ткани

15

выговор – акцент

16

богатый плащ, подбитый мехом

17

джизья – подушный налог, который платили иноверцы мусульманам в обмен на безопасность и покровительство