Промысел божий-2. Город священного камня

«Когда тревога свяжет

И холодно в груди,

К ступеням Эрмитажа

Ты в сумерках приди,

Где без питья и хлеба,

Забытые в веках,

Атланты держат небо

На каменных руках»

Александр Городницкий

Частичка Первая: Ужас на Невском проспекте

– Вон он! – крикнул придушенный голос.

Коротко ударили и сейчас же смолкли автоматы. Андрей успел заметить только что-то огромное, чуть ли не выше домов, уродливое, с торчащими в разные стороны обрубками и шипами. Оно отбросило вдоль улицы бесконечную тень и сразу же свернуло за угол в двух кварталах выше по улице. Исчезло из виду, а тяжёлые удары кувалды по хрустящему камню сделались тише, а вскоре затихли совсем.

– Что там произошло, сержант? – произнёс спокойный голос полковника над головой Андрея.

… – Посторонний, господин полковник! – с отчаянием в голосе выпалил Терман. – Не отзывался. Шёл прямо на меня. Земля дрожала!.. Согласно уставу окликнул два раза, потом открыл огонь…

…Потом сержант вдруг гулко прочистил горло и надвинул фуражку на лоб, кто-то тихо, с отчаянием, выругался, а Андрей всё ещё не понимал, и только когда незнакомый голос у него над ухом прохрипел: «Господи, твоя воля!..» – Андрей, наконец, понял. У него волосы зашевелились на затылке и ослабели ноги.

Статуи на углу не было. Огромный железный человек с жабьим лицом и пафосно растопыренными руками исчез.

Братья Стругацкие, «Град обреченный»

Люциферовна

Как-то само собой получилось, что рисовать она стала древнерусского воина: в кольчуге, островерхом шлеме, остроносых сапогах. Он стоял посреди поля, и это была уже не битва, а момент сразу после неё. Воин стоял усталый, он только что опустил свой двуручный меч, залитый кровью врагов, и держал его одной рукой. И смотрел он, надо полагать, на поверженного противника – спокойно смотрел, отрешённо даже, без ненависти, и была в его взгляде тоска и всё та же усталость человека, хорошо сделавшего свою непростую и тяжкую работу. И хотелось ему одного: лечь здесь же, посреди убитых врагов и сотоварищей и уснуть, провалиться в сон, дарующий облегчение и забытьё.

Люциферовна отстранилась от листа в блокноте, сунула за ухо карандаш и ещё раз окинула рисунок взглядом. А хорошо получилось, подумала она. Надо потом сделать то же самое на планшете.

Она вскочила с кресла и помчалась на кухню творить зелёный чай.

Отцу её, доценту Военно-медицинской академии, родители дали имечко не из простых, а именно Люций. Дело в том, что его отец и дед Люциферовны, был специалистом по романистике и Древнему Риму, знавшему латынь и ещё несколько языков романской группы. Он-то и наградил редким именем сына, невзирая на протесты жены и других членов семьи. Впрочем, всю жизнь его звали Лукой и быть бы Люциферовне Марией Лукиничной, но строгая паспортистка в ЗАГСе, сверившись со свидетельством рождения Луки Петровича, вывела в краснокнижном документе его дочери даже не Люциевна, но «Люциановна». Так ей показалось более правильным. Происхождение же её погонялова следующее.

Будучи половозрелой, но всё ещё недалёкой отроковицей, Мария Люциановна зашла как-то в поликлинику за справкой для посещения бассейна. Надо заметить, что Мария в то сумбурное время бурления гормонов активно слушала такие группы, как «The Cure», «Him» и «Агата Кристи», и выглядела соответственно, а именно: взлохмаченный хаер был чёрен, застиранная футболка с принтом Роберта Смита, ультракороткая юбка цвета ада была вдобавок украшена клёпками из нержавейки и всё это зиждилось на суровых чёрных же сапогах на чудовищной платформе или армейских ботинках, купленных в Военторге у метро Маяковская. Довершала образ боевая раскраска лица всё в тех же гуталиновых оттенках: чёрные тени (вернее сказать, круги вокруг глаз), чёрная помада, и чёрные коготки пальцев, увитых колечками и перстнями с черепами. Даже бабушки на лавочке у парадного терялись при её появлении, ибо все ругательные эпитеты равно подходили ей. Так вот, в описанном выше наряде, она заявилась в поликлинику. Участковая врач-педиатр была занята и справку Маше составляла медсестра. Быстро заглянув в карту, она и состряпала необходимый документ.

На занятия по плаванию Маша ходила в иной экипировке, простой и неброской. Лишь аспидно-чёрный хаер пугал персонал, который был уверен, что сто́ит худенькой девочке оказаться в бассейне, как по воде немедленно пойдут чернильные разводы, сродни тем, что выпускает кальмар, уходя от преследования. Опасения, впрочем, не подтвердились: Мария Люциановна использовала для придания нужного оттенка волосам хорошую немецкую краску, которой её снабжали чуваки из тусовки го́тов, выглядевшие точно так же, с корректировкой по половой принадлежности.

Уже гораздо позднее, после трёх месяцев посещения бассейна, Маша заглянула в ту справку, где было написано, что данный документ «выдан Марии Люциферовне Горностаевой». В тот же вечер исторический листок был гордо предъявлен членам тусовки на Готовальне1 и тогда же чувиха по кличке Стая мгновенно и бесповоротно была окрещена Люциферовной.

С тех пор многое изменилось в жизни Люциферовны: юбки стали длиннее, и поменяли фасон и цвет, макияж приобрёл скромность и меру, из жгучей брюнетки она перекрасилась в блондинку, «Агата Кристи» переместилась в архив, но лишь погоняло осталось неизменным.

Залив пакетик чая кипятком, Люциферовна вернулась в комнату. Сегодня была пятница и по возвращению Серёжки с работы они должны были посетить, наконец, усадьбу Репина «Пенаты».

Познакомились они около года назад словно два туриста – «на Кругу», прямо у Столба2, хотя оба были петербуржцами. Люциферовна была коренной, Серёжка же у понаехавших родителей появился на свет уже здесь, в граде на Неве и у обоих в паспорте местом прописки был указан СССР и город Ленинград.

В тот день Люциферовна приехала на Дворик, чтобы сделать рисунок ангела, который сурово и свысока смотрел прямо на подножие своего невероятного постамента. Она прихватила с собой складной лёгкий стул с матерчатой спинкой и сиденьем, который всегда брала с собой, когда выезжала на натуру вместе с этюдником. Рисовать ангела было весьма непросто, приходилось то задирать голову круто вверх, то опускать к листу, лежащему на коленях. Тогда она не стала брать громоздкий этюдник, довольствуясь лишь плотной папкой с запасом листов. Там её и приметил Серёжка. Сначала он незаметно наблюдал за её работой, и лишь когда Люциферовна закончила рисунок, подошёл и познакомился.

Он не был связан с творчеством. Мало того, был далёк от него: работал менеджером среднего звена в совместной российско-финской фирме. Что-то они там продавали, но что именно, Люциферовна никогда не интересовалась. Ей это было неинтересно. Интересен был сам Серёжка: высокий, ладный, в стильных очках в оправе, которая стоила как весь этюдник Люциферовны. Тёмный костюм невероятно шёл ему, Люциферовна и не думала никогда, что в её круге будет человек, носящий подобное. Каждый раз, когда они встречались, на нём был другой галстук, который Серёжка ловко завязывал самостоятельно, умея творить три разных узла. Однажды после корпоратива он зашёл к ней при «бабочке», которая тоже была настоящей и тогда она узнала, что в развязанном виде выглядит эта самая «бабочка» странно и нелепо. Жил он в неслабой новостройке неподалёку от Приморского шоссе с видом на залив и кукурузину «Лахта центра». Квартирка была однокомнатная, но всё равно больше двухкомнатной хрущёвки Люциферовны. Закончил он экономический в Техноложке, потому что, в отличие от Люциферовны, имел чёткий план жизни. Она прикидывала, обратил бы он на неё внимание лет 10 назад, когда она выглядела радикальным образом и действительно напоминала дочь падшего ангела и понимала, что тогда их дороги никак не могли пересечься. В молодости Серёжка, конечно, тоже слушал не классическую музыку, и у них даже нашлись общие интересы в виде той же группы «Пикник» и заграничных парней из Rammstein. Но он так вызывающе не одевался: не позволяло строгое воспитание (отец у Серёжки был военным).

Серёжка трогательно интересовался детством Люциферовны, любил рассматривать её фотоальбомы, где она прилежно сидела за партой и смеялся, глядя на редкие снимки в чёрном прикиде и мрачном макияже.

– Что, побоялся бы ты познакомиться с такой оторвой? – толкала она его локтем в бок.

– Вот ещё, – фыркал он, указывая на фотографию: – Мне очень нравится вот эта короткая юбка.

Ноги у Люциферовны были, и правда, хороши. Даже без обычного женского фотошопа колготок или чулок, скрывавших мелкие изъяны, сеточку вен, а то и целлюлит, её ноги являли собой совершенство и она привыкла, что мужчины, да и женщины провожали её взглядом – первые любуясь, вторые люто завидуя.

Люциферовна улыбалась, но в душе была не согласна со словами Серёжки. Он и кличку её игнорировал, называя Машей, и мягко настаивал, чтобы она уже «повзрослела». Он постепенно приручал её и она была не против. Единственную её привычку он не мог победить: Люциферовна курила. Он критиковал её, объяснял вред и живописал последствия этой нехорошей привычки, но искоренить не сумел. Люциферовна просто не курила в его присутствии.

Он страдал от её курения, но не физически, не перенося дым, а априори, просто потому, что в его семье никто никогда не курил. И всё ждал, что она внемлет его призывам и перестанет вдыхать этот гадкий дым. Но она не переставала. А он всё надеялся, что однажды всё выйдет по его плану.

И ещё он искренне интересовался её рисунками, требуя посмотреть новую работу, и она с радостью делилась с ним. Он был несведущ в искусстве вообще и в живописи в частности, но терпеливо ходил с ней в Русский музей и слушал её восхищённые комментарии к работам великих художников. Однажды они на три дня выбрались в Москву, где Люциферовна провела в Третьяковке безвылазно целый день, с утра до того самого времени, когда посетителей принялись вежливо, но непреклонно выпроваживать строгие тётеньки-смотрительницы.

Картины она рассматривала долго, подробно, то отойдя подальше, то приблизившись и изучая мелкие детали. Серёжка успевал обойти весь зал, а она всё стояла у одного-единственного полотна, не в силах оторваться. Потом отыскивала на банкетке в центре зала усталого Серёжку, тащила, например, к картине Репина «Крестный ход в Курской губернии» и горячо шептала на ухо:

– Ты посмотри, какие лица! Не лица, а рыла, Серёжка! Прямо как на картине Босха «Несение креста». Единственное приличное лицо у горбуна, вон он, видишь, с костылём идет? У нас, в Русском музее, карандашный эскиз этого горбуна. Остальное всё москвичи захапали… Мало им.

Серёжка рассеянно слушал, вежливо улыбался и ждал, когда Люциферовна наестся своей живописи до отвала.

Потом, с отваливающимися ногами, они сидели в каком-то столичном ресторанчике и Люциферовна клянчила:

– Может, завтра ещё на часик забежим, а, Серёжка?

Но тут он был непреклонен, справедливо полагая, что Москва богата не только картинными галереями, а часиком в Третьяковке явно не обойдётся.

Люциферовна избегала приглашать его в свою хрущёвскую конуру, стесняясь обшарпанных стен, старой мебели и всеобщего запустения. Квартира досталась ей после смерти бабушки-блокадницы, и у Люциферовны не хватало ни времени, ни тем более капиталов, чтобы привести её в приличное состояние. Серёжка, впрочем, не настаивал, относясь к логову Люциферовны снисходительно-терпеливо, и хоть его зубная щетка с чашкой поселились в её квартире, но, в основном, они проводили время у него.

Купив бутыль вина, они садились на широкий подоконник и с одиннадцатого этажа заворожённо наблюдали закат красного леденца солнца, медленно тающего в Финском заливе. А потом перемещались в кресло: он в него, а она ему на колени, как кошка, и слушала его рассказы о грядущих командировках в Финку, и о том, что его скоро могут сделать руководителем какого-то там отдела, и что квартиру можно будет тогда поменять на бо́льшую. Она слушала его, часто задрёмывая, и после просыпалась уже в постели, заботливо раздетая и укрытая одеялом, и снова счастливо прижималась к нему, уже спящему рядом.

Вообще говоря, Люциферовна тоже имела образование. По настоянию родителей она окончила педучилище, став учителем русского языка и литературы, и даже вела четыре года целый класс малышей, будучи учителем начальных классов и их классным руководителем. Но из школы она всё-таки ушла. С детства она обожала изводить бумагу, бесконечно рисуя всё, что приходило ей в голову, всё, что она видела вокруг, всё, что могла вообразить. Ещё со школы она посещала кружок изобразительного искусства, в старших классах уже ходила на курсы в художественную школу. Потом был провал из-за педа, а в школе с упоением она преподавала лишь «изо» своей малышне, привив, надо сказать, сразу пятерым из двадцати четырёх любовь к рисованию. Самостоятельно и ещё благодаря помощи одного своего знакомого она научилась рисовать на компьютере, освоив всё семейство программ Adobe, включая рисование с помощью графического планшета. Параллельно с рисованием она любила фотографировать и постепенно завела себе зеркальную фотокамеру, сменные объективы и другие приспособления, включая специальный рюкзак, куда всё это хозяйство можно было уложить.

Как-то, в поисках работы, она набралась смелости заявить себя как дизайнера-верстальщика и её взяли в рекламную компанию, где лепили и печатали плакаты, буклеты, визитки и всё подобное, необходимое различным конторам. Потом грянул кризис, компания разорилась и Люциферовна три года перебивалась случайными заработками, и даже вела кружок рисования для детей в доме творчества.

После была ещё одна контора по новоприобретённой специальности, небольшая рекламная типография. Всё бы ничего, но владели ею муж и жена, где муж являлся главой, а жена коммерческим директором. Начальник был мужик вполне нормальный, все сотрудники его любили за адекватность и простоту обращения, подкачала лишь его супруга. К приходу Люциферовны она лишь недавно вышла из декретного отпуска, нарожав мужу троих мальчишек, отчего её разнесло вширь: это дело понятное и деликатное – рожать детей работа тяжёлая. Зато далее шли качества, с которыми трудно было мириться. Во-первых, у неё был невероятно высокий голос, так не идущий её габаритам. Ко всему прочему она была москвичкой и говорила с акцентом жителей этого города, растягивая гласные. Во-вторых, она очень любила, чтобы персонал ходил по струнке, постоянно устраивала кому-нибудь выволочки, причём происходило это всё прилюдно, чтобы порка была видна всем. Когда она выходила из себя, причём бывало это довольно часто, голос её переходил на ультразвук, словарный запас удваивался за счет ненормативных словечек, и визгливые рулады разносились далеко по коридорам офисного центра, где находилась контора. Создавалось впечатление, что она барыня в поместье, где весь персонал сплошь крепостные холопы: чернь и быдло.

Люциферовна её люто ненавидела, изо всех сил стараясь сдерживаться, когда та предъявляла ей претензии. Продержалась она целых два года, и кончилось всё довольно предсказуемо. Надо добавить, что звали директрису Ниной и как-то, устроив выволочку Люциферовне и перейдя на личности, она довела её терпение до последней стадии. У Люциферовны сорвало предохранительный клапан и она высказала всё, что думает о директрисе, вдобавок назвав ту «невоспитанной свиНиной», после чего была немедленно уволена.

Пришлось выкручиваться на вольных хлебах, и как-то всё получилось: Люциферовна обросла клиентами, для которых рисовала то комиксы, то рекламные буклеты, то всякую мелочь типа авторских визиток. В числе прочего она стала внештатным художником в одном издательстве, где ей поручали иллюстрировать произведения каких-нибудь писателей-беллетристов. Люциферовна знакомилась с текстом, и выдавала обложку. Её уже стали рекомендовать другим подобным писакам и даже графоманам (как казалось ей), отчего работа всегда была. Словом, стала Люциферовна фрилансером и на жизнь ей вполне хватало. Не то чтобы совсем всё её устраивало, но голодной она не сидела. Квартира так и была в запустении, зато ноутбук был у Люциферовны самый правильный, и этюдник с художественными причиндалами тоже на уровне.

Лишь одно омрачало жизнь Люциферовне. У неё была способность видеть мёртвых. То есть в местах, где человек умер, она видела будто часть его прежней жизни, как правило, незадолго до смерти. Это было как голограмма, вернее, короткий голографический ролик. Так же мертвецы являлись ей не «в записи», а в настоящем времени. И вот это было по-настоящему жутко. Её они, впрочем, никак не донимали, но из таких мест Люциферовна бежала без оглядки, осложняя себе жизнь и взаимоотношения с другими людьми, потому что никогда не объясняла этой своей особенности. Об этом знали только родители и мама говорила, вздыхая:

– От бабушки это у тебя… Наградила, выходит, внучку. Меня, вот, миновало.

Из-за этой её способности родителям пришлось срочно съехать из коммунальной квартиры в другую, в неудобном районе. Проявилась эта её способность в 7 лет, она должна была в том году впервые идти в школу. У девочки в комнате вдруг случился ступор. Она замерла и стояла, глядя в угол, где стояла швейная машинка, никак не реагируя на оклик матери. Мама же и заподозрила неладное. Она аккуратно подошла к маленькой Люциферовне, взяла на руки и спросила:

– Что там, Манюня? Что ты увидела?

– Тётя… – пояснила Люциферовна, не сводя глаз со швейной машинки. – Упала тётя.

В поисках новой комнаты Люциферовну таскали с собой. Всюду она видела умирающих блокадников. Лишь в одной из коммунальных квартир было относительно спокойно: прежде квартира принадлежала какому-то крупному учёному или партийному функционеру и уплотнения она избежала. Относительно спокойно было в квартире, но не на лестничной клетке. В парадной Люциферовна стала регулярно встречать длинного худого старика, замотанного в какие-то тряпки. Он не был «голограммой», это был настоящий призрак. Он молча следовал за Люциферовной, но дальше порога коммуналки никогда не проникал. Поэтому она, уже будучи девочкой смышлёной, не стала поднимать панику и кое-как приноровилась к этому неприятному соседу. Она преодолевала лестницу всегда бегом и мама, разумеется, понимала, что дочери докучает нечто, но с расспросами не лезла. Через четыре года им удалось купить квартиру в кооперативном доме, и Люциферовна вздохнула с облегчением.

Со временем она привыкла к этой своей особенности и не подавала вида. Лишь однажды, в гостях у одноклассника, у которого до этого она никогда не была, на праздновании его дня рождения, она увидела картину, от которой она не смогла отстраниться. Там один человек зарубил другого топором и тут же принялся разделывать. Сославшись на дикую головную боль, Люциферовна убралась восвояси. Ходить по квартирам в исторической части Петербурга она избегала. На улице она часто видела упавших от бессилия ленинградцев, и лишь поначалу это было дико.

Бабушка Люциферовны всю войну провела в Ленинграде, работала на заводе «Арсенал», потому и выжила, ведь продовольственный паёк был рабочим. После войны, уже в эпоху Брежнева, помаленьку пользовала хворых людей: была бабушка ещё и знахаркой. Лечила мелкие хворобы, но бо́льший успех имела за точное определение болезней. Главное своё умение бабушка особо не рекламировала, лишь близкие знали эту её способность. Умела она предвидеть недалёкое будущее. Вся родня ходила к ней за советом: женился ли кто, собирался ли купить что-то значимое, или ещё по какой важной надобности. Был и такой случай: дальний родственник, седьмая вода на киселе, из Москвы, приехал в Ленинград покупать у знакомого автомобиль «Волга». К бабушке и не думал обращаться – из-за дальности родственных отношений и не знал о такой её способности. Остановился же у неё. Та возьми да и просвети родственничка. Не покупай машину, сказала. Смерть тебе от неё грозит. Тот над бабушкой посмеялся и дела свои дальше стал вести. Бабушка связалась с его родственниками, объяснила ситуацию, но и те махнули рукой: виданное ли дело, отказываться от автомобиля, если и деньги есть, и машина приличная на примете! Словом, купил родственник вожделенный автомобиль, да и уехал на нём, счастливый, в столицу. Однако не доехал: влетел на Ленинградском шоссе уже на подъезде к Москве под фуру, дремавшую на обочине. Жив остался, но стал калекой. Мать рассказала Люциферовне, что бабушка не ошиблась, но сгустить краски решила для пущей убедительности.

Бабушка Люциферовны была интеллигентной, не смотри, что целительница. На заводе своём доросла до начальника производства, много читала, любила театр.

В свете изложенных подробностей жизни Люциферовны её игра в мрачных «готов» даже игрой не была: играли её друзья, она же таким образом просто адаптировала свою психику к реалиям. Оттого и дарованное ей судьбой погоняло она приняла спокойно и как логическое продолжение её собственного пути.

Именно в квартиру бабушки Люциферовна и вселилась: хата была «чиста» от покойников, в неё, свежевыстроенную, бабушка и въехала в начале 60-х годов. И, несмотря на то, что сама умерла в этой же квартире, Люциферовне никогда не являлась: считалось, что у настоящих ведуний это не практиковалось.

За спиной Люциферовны было уже две неудачные любви. Абортов дочери врача удалось избежать: детей ей не хотелось, она ещё не дозрела до них. Мама дочь не упрекала: внуки были предоставлены ей младшей дочерью, Анной. Та вообще казалась более благоразумной, и всё у неё было по социальному стандарту: окончила универ, встретила будущего мужа, купили однушку, родили сына, через год появилась дочь. Роль тёти Люциферовне нравилась больше, нежели роль матери: она с удовольствием возилась с племянниками, особенно привязавшись к девочке – в трёхлетнем возрасте та была чудо как хороша, а именно забавна и мила. Люциферовна загадала, что если уж рожать, то такую же кроху. Мальчишки казались ей полными мороки: крики, баловство, ссадины и далее по списку. Лишь встретив Серёжку, Люциферовна решила: теперь можно себя попробовать в роли мамы.

Уже с утра её мучило неприятное ощущение. Казалось, что она на пороге каких-то серьёзных перемен. Внизу живота росло напряжение. Она даже подумала, что беременна, но собственный календарь утверждал обратное. Она всё-таки сделала тест, но, рассматривая единственную полоску, напоминающую знак минус, чувствовала, что гроза в животе не уходила. Дождавшись обеда, она написала Серёжке, что Пенаты сегодня отменяются, и предложила ему поскорее возвращаться домой. Серёжка легко согласился: вероятно, ему не очень хотелось бродить по усадьбе знаменитого художника, в его жизни их и так было с избытком.

Очень кстати пришло задание от одного из заказчиков. Нужно было сделать фотоколлаж. Люциферовна вылакала остывший чай и углубилась в работу.

Услышав стук входной двери, она выскользнула из-за стола и помчалась в прихожую. Кинулась, повисла на Серёжке. Он расцеловал её, зарылся лицом в волосах.

– Вкусно пахнешь. – Оглядев её, он нахмурился: – Что случилось?

Люциферовна удивилась:

– С чего ты взял?

– На тебе лица нет.

Она демонстративно ощупала своё лицо:

– Странно. Нос на месте, глаза тоже. Заработалась, наверное. В фотошопе три часа сижу.

– Точно ничего не случилось? – Серёжка серьёзно смотрел на неё.

– Точно, не волнуйся, – она поцеловала его в родинку на левой щеке. – Заходи уже.

Он прошёл в квартиру, а она забежала в ванную и посмотрела в зеркало. Лицо как лицо. С чего он взял, что ей не по себе? Но ведь он прав… Она решила более тщательно следить за своим лицом и вышла из ванной.

Вечер они провели обособленно друг от друга: Люциферовна возилась с заказом, Серёжка поужинал в одиночестве и стал резаться в одну из своих компьютерных игрушек.

В субботу они съездили к родителям Серёжки, на их дачу. Наталья Андреевна, мама Серёжки, замечательно ладила с Люциферовной, приняв её сразу и привечая как дочь.

– Она о внуках мечтает, – трогательно улыбаясь, пояснил Серёжка сразу после знакомства.

– А ты? – залюбовалась его лицом Люциферовна. Он рассмеялся:

– Мне ещё рано. А детей можно. Сына мне родишь?

– Может, лучше девочку? – захныкала она, и они решили, что пусть будут оба, но сначала дочь.

Заночевали у родителей.

Люциферовна проснулась среди ночи и поняла, что Серёжки рядом нет. Она поднялась и пошла в темноте на какие-то голоса. Тыкаясь на ощупь, она попала в какую-то незнакомую ей комнату. Здесь было темно, лишь посередине стоял стол, над которым светила резким и холодным светом мощная лампа. Люциферовне стало не по себе. На столе что-то лежало, крытое простынёй. Вокруг стояли незнакомые люди и негромко переговаривались. Она приблизилась к столу. Люди как-то сразу замолчали и отошли в сторону, давая ей дорогу.