Детские страхи пожилого юноши

Глава первая, в которой мы знакомимся с будущим героем

Своего рождения он не помнил.

Своего рождения не помнит никто. И все эти басни про Карму, перерождения или новые воплощения – всё это такая же ложь, как и сказки о том, что родителям приносят детей аисты или что новорожденных находят в капусте. Только про аистов и капусту нам сообщают в детском садике, а всякие там ведические-кармические изделия из той же лапши – уже в более сознательном возрасте. Хотя по сути, что аисты с капустой, что Карма и Колесо Сансары, что Спасение на Небесах – это, как по мне, явления одного порядка. Просто в одни сказки мы верим с детства, а когда взрослеем – начинаем верить в другие сказки. Например, в то, что на свете есть справедливость. Или в то, что у каждого из нас есть какое-то свое предназначение в этом мире.

Терки все это.

И наше окончательное предназначение – удобрить собой кусочек земли, а перед этим воспроизвести на свет себе подобного. Или подобных – у кого как сложится.

Грубо, скажете?

Ну да, зато вам читать дальше будет интересно, потому что все, что я вам собираюсь рассказать – чистая, хотя и не прилизанная правда.

Хотя вы все равно в это не поверите.

Скажете, что так не бывает.

Бывает.

Точнее, было.

Глава вторая, в которой мы продолжаем знакомиться с будущим героем

Так вот, как Никита родился – он не помнил. Ну, может где-то в спинном мозге, в хорде, у него еще осталась какая-то там генетическая память. Например, рудиментарные ласты, которые были у него в пятинедельном возрасте, может, и помнят, как он ими загребал, будучи зародышем. А вот сам он спустя много лет после своего рождения так и не вспомнил, как появился на свет божий. Потом, когда Никита уже был достаточно взрослым, ему этот процесс показали, так сказать, наглядно. А толку? Во время наблюдения родов своей дочери молодой отец хлопнулся в обморок прямо посреди родзала. Так что тайна рождения осталась для него этой самой сакральной тайной. Ну, это и хорошо – должны же быть какие-то тайны у человека?

Сегодня точно неизвестно, какая в тот день была погода, как сыграл московский «Спартак» с киевским «Динамо» и как расположились звезды – ну не было у его матери придворного астролога. Да и астрология тогда считалась продажной девкой империализма. Кстати, насчет киевского «Динамо» вопрос далеко не праздный, ибо в те времена тема футбола будоражила многие могучие умы и стояла в ряду важнейших вопросов эпохи! А на жизнь нашего героя именно этот вопрос много лет спустя оказал очень важное воздействие – в один прекрасный день победа днепропетровского «Днепра» над московским «Спартаком» так воодушевила районного военкома, что он в диком восторге хлопнул по стопке с личными делами призывников. Стопка рассыпалась, и личные дела пришлось собирать, при этом они перепутались. И личное дело призывника Васнецова попало в другую стопку. Таким образом, вместо Демократической республики Афганистан этот призывник поехал служить в социалистическую республику Казахстан. Где и прослужил ровно два года в рядах внутренних войск МВД СССР. Поэтому остался жив. В то время из солнечного Афганистана многие из тех, кто попал туда служить, возвращались домой в цинковых гробах. А он вернулся домой на поезде, трое суток пропьянствовав с такими же дембелями, как и он сам. И хотя был после той пьянки чуть живой, но все же – живой.

Впрочем, это было потом.

Итак, родился он осенью, в начале ноября.

Первое, что ощутил новорожденный – это телесные наказания. Потому что, поскольку он не хотел плакать, пожилой акушер шлепнул его по попке. И тогда рев младенца услышало все родильное отделение. Врачи даже удивились – такой вроде на вид хлипкий, а голосок дай боже.

– Певцом твой сыночек будет, мамочка, – улыбнулась сестричка, помогавшая акушеру.

Мама его только слабо улыбнулась.

А зря – пение стало одним из талантов ее сына.

Но не единственным.

Глава третья, в которой наш герой приобретает первый опыт

Осознавать себя, как мыслящий индивидуум мальчик начал примерно года в два. Он тогда еще не знал, что зовут его Никита и его фамилия Васнецов. Однако, когда его звали по имени, на всякий случай выползал из-под очередной халабуды – а вдруг дадут что вкусненькое? Халабудой он называл возводимые им в доме из стульев, одеял и прочей утвари фортификационные сооружения домашнего типа.

Между прочим, желание строить всякие халабуды у детей, наверное, прописано в генном коде от муравьев. А у Никиты – наверное еще и от пресмыкающихся. Ибо он не только строил, но еще и заползал в такие щели и норы, откуда выковырять его было совершенно невозможно, а уж найти было еще труднее.

Итак, он откликался на имя Никита и только: осознавать себя, как личность, он начал гораздо позже.

Что может помнить маленький ребенок из своего детства после того, как вырастет и станет взрослым? Говорят, что мальчики на всю жизнь остаются детьми, но почему-то они этого не признают. И не помнят, как были детьми. Подростками себя помнят, юношами – помнят, а вот детьми – смутно. Так и Никита – ребенком себя помнил смутно, отрывочно. Вот он едет в футболке и трусиках в кабине большой грузовой машины рядом с каким-то дядей-шофером. Это мама переезжает к маминой маме, то есть, к бабушке Марусе. А бабушка Дуся осталась дома. И дом их теперь будет на другой улице в другой части города.

Вот еще одна картинка в памяти, но немного раньше, точнее – немного сбоку, потому что память ребенка еще не умеет оценивать время, и ему все равно, раньше или позже. Тут детская память, как детские кубики – взяли вот это воспоминание и отложили, а сбоку поставили другое. Вот сбоку и вспомнилось, что Никита простудился, у него ангина, но ему очень хочется мороженого, и бабушка Дуся греет это мороженое в тарелочке на печке, а Никита слизывает эту теплую жидкость. И все равно это – мороженное, хоть и теплое, растаявшее, и вафельный стаканчик тут же в тарелке плавает, и он все равно вкусный.

А вот еще ступенька памяти – Никита одел коньки, правда, не настоящие, детские, двухполозные – и пытается кататься по двору почему-то с какой-то кривой пластмассовой палкой, которой взрослые гоняют какую-то черную резиновую блямбу. И кричат какое-то странное слово «Шайбу!»

Или вот воспоминание – двоюродный брат показывает на собаку и говорит, что это Баба Яга в собаку превратилась. Никита не верит, хмурится и на всякий случай сжимает в руке ту самую кривую пластмаску, которую, как он уже знает, называют клюшкой.

Но больше всего Никита запомнил папу. Наверное, потому что потом папы у него не стало, зато мама была все время. Так почему-то устроено в нашем обществе, что папы время от времени вдруг почему-то исчезают, и только мамы пребывают рядом с ребенком постоянно и незыблемо, как законы термодинамики. Много лет спустя, когда Никита сам стал папой, он попытался этот странный закон постоянства мамы опровергнуть, но у него ничего не получилось – его дочка тоже лишилась своего отца, которого она только-только научилась ценить.

Вот так и случилось, что папа Никиты был-был – и вдруг исчез. Внезапно и необъяснимо – потому что мама своему сыну так ничего и не объяснила. Наверное, поэтому много лет спустя каждое воспоминание о папе Никита регулярно доставал из коробочки своей памяти, как когда-то старые переводные картинки, которые не успел наклеить, бережно перебирал и клал обратно. И каждая такая картинка, каждое такое воспоминание было таким чистеньким, красивым, и даже немного глянцевым. На эти картинки не ложились трещины маминых плохих слов про папу и кляксы папиных нехороших поступков, о которых ему рассказывала мама. Наверное, еще и потому, что Никита мало успел с папой познакомиться, и не помнил подробно, что папа делал.

И главное – как?

Глава четвертая, где мы знакомимся с папой Никиты

Папа Никиты играл в футбол. Это Никита знал совершенно точно, потому что папа однажды его с собой взял на стадион. И не просто на стадион – папа привел его прямо на футбольное поле. И посадил за ворота. А сам через некоторое время в трусах и футболке встал впереди этих ворот. На самом деле никаких ворот или дверей там не было – просто так называлась какая-то сетка, натянутая на какие-то изогнутые железяки. А папа стоял перед этой сеткой на зеленой травке и прыгал за мячом, который то и дело к нему прилетал. Папа Никиты постоянно отбрасывал мячик от себя, а он снова летел к нему, наверное, папа мячику понравился. Но другие дяди тоже хотели понравиться мячику и поэтому лезли постоянно на папу, чтобы мячик забрать. А один дядя так упал на папу, что папа даже какое-то время не мог встать. Но мячик дяде не отдал.

А потом Никита был с папой в какой-то белой кафельной комнате, там и папа, и все дяди были голые, на них сверху брызгала горячая вода и дяди мылись с мылом. Это было немного непонятно – ведь у папы дома есть ванная, зачем он здесь моется с этими дядями? И почему рядом с дядями нет теть? Ведь когда однажды мама брала Никиту с собой в баню, то там как раз наоборот – были одни голые тети, а дядь не было вообще. И еще тогда в голове у мальчика зародилось сомнение в совершенстве этого мира, ибо там, где много голых дядь почему-то совсем нет голых теть и наоборот.

Поэтому, наверное, так внезапно исчезают папы?

Правда, об этом Никита подумал уже гораздо позже.

Еще папа Никиты играл в театре. Потом Никита узнал, что в театре папа познакомился с мамой. Правда, из-за театра и раззнакомился. Но главное – кроме футбола именно театр сыграл в жизни Никиты очень важную роль.

Впрочем, если так разобраться – то что в нашей жизни не играет важную роль?

Первый неудачный поцелуй – зато потом долго избегала мужского общества, вся ушла в науку, в 26 защитила кандидатскую, в 30 – докторскую, потом кафедра, престижный институт и вот – Нобелевская премия.

Много читал книг, мало гулял на улице с мальчишками – поэтому вырос книжным мальчиком, тютей, робел перед девушками, до 30 лет оставался холостым, но зато после института с головой ушел в науку, разработал перспективное направление для военных, получил Государственную премию, стал самым молодым в стране доктором наук.

Случайно купил сыну не мяч, а шахматы, в результате все свободное время поглощает эта загадочная игра с дебютами, гамбитами, эндшпилями, в результате – гроссмейстер, чемпион мира и прочая, прочая.

Однажды ехал на работу и вышел не на той станции метро, познакомился с девушкой, с которой в случае правильного выбора станции никогда бы не встретился.

А в результате – семья, трое детей, а сын – молодой вундеркинд, чемпион мира по шахматам. И жена – Нобелевский лауреат.

Вот так все эти случайности сплелись воедино, чтобы потом в одном месте привести к закономерному результату таких разных людей.

Вся наша жизнь – это цепь непрерывных случайностей, которые потом внезапно становятся закономерностями.

Так вот, папа Никиты играл в театре. В народном. Ну, то есть – он был актером. Только не взаправду, а понарошку. В то время в государстве под названием Союз Советских Социалистических республик, в котором Никита и его родители родились и выросли, много было таких вот народных театров, не настоящих, точнее, не всамделишных. Это когда днем люди работали на заводах, фабриках, учили детей в школах, лечили граждан в поликлиниках и даже ловили преступников. А по вечерам в Домах и даже Дворцах культуры занимались в театральных, музыкальных и хореографических студиях или, как тогда говорили, кружках. То есть, как говорят сейчас, занимались искусством. И даже добивались очень впечатляющих результатов: давали концерты и спектакли, ездили на гастроли – в ближайшие села и дальние города. Впрочем, по всей стране регулярно проводились самые разные фестивали самых разных лауреатов самых разных искусств. Поэтому несколько раз в год практически любой, как тогда говорили, художественный коллектив любого Дворца или Дома культуры обязательно выезжал на какой-нибудь довольно престижный фестиваль. И даже в самую столицу нашей тогдашней Родины – в Москву. И даже получал там дипломы.

Или медали.

Папа Никиты занимался театральным искусством в народном театральном художественном коллективе. В свободное от основной работы время. Основной работой его была работа на заводе. Нет, конечно, у папы были и другие коллективы – бригада слесарей на работе, соседи по лестничной площадке, друзья по секции футбола. Но именно театральный коллектив принято было называть коллективом. Васнецов-старший театральным искусством занимался очень ответственно, и его даже показывали по телевизору. А так как телеканалов в то время было всего два – Центральный и Местный – то показ по телевизору даже по Местному каналу можно было считать крупным успехом.

И даже каким-то весомым вкладом в развитие того самого искусства, которым занимался папа Никиты.

Никита папу по телевизору толком не успел рассмотреть, потому что показывали папу очень поздно, и Никита уснул. Мало того, что уснул – он еще не выключил старенький бабушкин телевизор «Огонек-251» и тот сгорел. Хорошо еще, что тот огонек не запалил дом, в котором с бабушкой жили родители Никиты. А самое обидное – вскоре мальчик лишился не только телевизора, но и папы. Потому что так бывает, что папы исчезают. Причем, часто – навсегда.

Но Никита папу все-таки хорошо запомнил. Несмотря на то, что тот вдруг исчез, когда его сыну не было еще и пяти лет. Мальчик еще долго помнил, как папа брал его с собой на репетицию в театр, как они поздно вечером возвращались домой и как у Никиты мерзли уши и руки. А еще он помнил, как папа брал его с собой на гастроли по близлежащим селам. И самое главное – как папа талантливо превращался в Деда Мороза на детских утренниках. Долго еще Никита хвастался своим знакомым: «Мой папа работает Дедом Морозом».

Глава пятая, в которой рассказывается о том, как хорошо с папой и как плохо без него

Первый раз Никита запомнил новогодний утренник почему-то без папы. То есть, папа на этот раз не работал Дедом Морозом, а вместе с ним сидел в зрительном зале и смотрел спектакль. И вдруг, когда сказка закончилась и добро восторжествовало, а Маленький Новый год поздравил вместе с другим Дедом Морозом всех детей с праздником, вдруг занавес закрылся. А когда открылся, то на сцену вместо Снегурочки и сказочных героев вдруг вышли какие-то дядьки и тётьки в черных трико и почему-то с автоматами. Никита сразу понял, что автоматы были игрушечными. А дядьки и тётьки с этими автоматами стали танцевать.

Как он понял позднее, сцена давалась по расписанию. И танцевальный ансамбль «Радость», который базировался в том же Дворце культуры машиностроителей, где подрабатывал Дедом Морозом папа Никиты, срочно репетировал новую постановку. Через 15 лет сам Никита будет не только репетировать, но и играть в театре на этой самой сцене. И выступать с ансамблем «Радость» на разных концертах.

Еще папа очень хорошо пел. По ночам именно он пел Никите колыбельные песни. Правда, эти колыбельные были не совсем колыбельными. Нет, не такими, какие пыталась петь мама, которой, как говорил папа, медведь на ухо наступил. Мама просто пела какую-то свою мелодию каждой песне, так что «В лесу родилась ёлочка» была совершенно неотличима от «Спят усталые игрушки». Папа все песни пел правильно и красиво. Но пел он не «глазки закрывай, баю-бай», а «Ах, бедный мой Томми» – старую пиратскую песню. Или песню лесных разбойников из нового мультика «Бременские музыканты». К этому мультику вдобавок выпустили пластинку – такую красивую, красного цвета, полупрозрачную – и папа перепел все партии с этой пластинки буквально за неделю.

Засыпать под такие колыбельные было гораздо интереснее, чем под какие-то сопливые «баю-бай» и «люли-люли». Пиратские и разбойничьи песни, хотя и немного пугали, но очень сильно вдохновляли забраться с головой под одеяло, под которым уже не так страшно было их слушать. К тому же песни эти были очень красивыми и даже немного печальными. Оказалось, что ни пиратов, ни разбойников никто почему-то не любит, не жалеет, а главное – что никто не хочет с ними дружить. И уже тогда Никита внезапно понял, что если бы с пиратами и разбойниками кто-то дружил, то они бы никогда никого не грабили и не обижали.

А еще папа пел песни Трубадура, Прекрасной Принцессы, Глупого Короля. Особенно хорошо у него получалось петь песню Гениального Сыщика. Самое интересное, что на пластинке все эти партии – кроме песни Прекрасной Принцессы – спел тоже один человек: актер Олег Анофриев. Об этом Никита узнал спустя много лет и понял, что петь-то хорошо могут многие, а пластинки записывает кто-то один. Его папа успел записать только несколько катушек, или как было принято говорить, бобин магнитофонной пленки. Которые Никита так никогда и не услышал.

Папа Никиты не только пел – он замечательно рассказывал: сказки, истории, легенды. И именно он часто укладывал Никиту спать. А тот долго не мог уснуть, потому что все время хотелось услышать – а чем же закончится очередная сказка? Может быть, поэтому Никита вырос ярко выраженной «совой» – сохранял бодрость духа и работоспособность до полуночи. Зато очень неохотно и с большим трудом просыпался по утрам, особенно, если просыпаться надо было рано. «Рано» для Никиты заканчивалось в десять, а то и в одиннадцать часов утра. Впрочем, его отец тоже читал допоздна, а потом отсыпался – как говорится, «богема».

Увы, видимо, именно это стало последней каплей в сложных отношениях его отца и его матери. Поэтому, когда Никите исполнилось четыре года, сказки на ночь ему рассказывала уже его бабушка – мамина мама. А вторую бабушку, которая была мамой его отца, Никита больше никогда не увидел. Однако он еще долго вспоминал сказки, рассказанные его отцом, а песни из мультика «Бременские музыканты» выучил наизусть и даже купил грампластинку с этой сказкой, сделанной, как сейчас говорят, в жанре «мюзикла».

Глава шестая, повествующая о том, что не надо отдавать ребенка на воспитание дедушке с бабушкой, а надо отдавать в спорт

Жизнь у дедушки и бабушки для Никиты была скучной. Возможно, он просто стал старше. А его повзрослевшее тело, организм и мозг, готовый впитывать знания, как губка, требовали новой информации, новых навыков. А чему могли научить мальчика старики?

Мама Никиты Раиса Васнецова после работы училась в университете на вечернем отделении и приходила домой поздно, когда он уже спал. А по выходным пыталась устроить свою личную жизнь. А бабушка, Мария Ермолаевна Морозова, кормила домашнюю живность – курей, кролей, уток, ухаживала за садом и огородом, ездила на базар все это продавать. Дед – Прокофий Герасимович Белов – эту живность резал, из шкурок кролей делал шапки, и тоже продавал эти плоды натурального хозяйства на рынке. Наверное, по закону компенсации их внук с детства стал питать отвращение к сельскому хозяйству в любом его проявлении.

Дедушка с бабушкой жили в одном доме, но почему-то в разных комнатах. Сначала в комнату к дедушке можно было пройти через двери, и вход был один. Потом эти двери заложили кирпичами, и входов в дом стало два. Дедушка ходил к себе через одни двери, а бабушка с мамой – через другие. Как потом понял Никита, бабушка с дедушкой решили развестись. Или, как сказала мама, «сдурели на старости лет». В дедушкиной половине жил еще и дядя Никиты по имени Валентин, а с бабушкой еще жила мама. До того, как второй раз вышла замуж. Но это было потом.

Впрочем, мама редко появлялась в жизни Никиты, поскольку работала, а вечером училась в университете. Так что он и не помнил особо, что она делала. Помнил только, что одно время у них жили две тети, которые играли на баяне или аккордеоне – короче, на гармошке. В музыкальных инструментах мальчик тогда разбирался слабо. И когда потом мама все-таки заставила его ходить в музыкальную школу и учиться играть на баяне, он возненавидел этот баян сразу же и на всю жизнь. И при первой же возможности школу эту бросил. Но это было через несколько лет, а пока Никита ходил к веселым теткам и слушал, как лихо они играют на своих гармошках.

Когда дедушка с бабушкой развелись, бабушка перестала быть Беловой и снова стала Морозовой. Дом, или как говорила бабушка, хату они с дедом между собой разделили на две половинки, а вот двор – нет. И дедушка частенько вылезал в окно на свою половину двора, поскольку дверь из хаты у него выходила не во двор, а на улицу. И чтобы попасть в сад, дедушке надо было обходить вокруг весь дом. Вот он и лазил в окно, как нашкодивший пацан. Ну, и Никита повадился лазать к нему в гости.

Через окно, конечно.

Дед очень часто говорил слова, которых маленький Никита не мог понять. Например, видя на экране телевизора заставку к программе «Интервидение» в виде герба СССР и московского Кремля, он произносил фразу «Серп и молот – смерть и голод». Что означали эти слова, мальчик не знал. И даже не представлял, что, оказывается, эти слова были антисоветской пропагандой, за которую могли посадить в тюрьму.

Впрочем, как потом узнал Никита, дедушка в тюрьме таки сидел. Ему об этом рассказала бабушка. Оказывается, дед ударил топором соседа, когда они дрались за двор. Сосед хотел себе забрать часть территории двора семьи Беловых. Потом оказалось, что соседи подрались напрасно – через 10 лет государство забрало у дедушки с бабушкой эту часть их двора, потому что на генплане было что-то там неправильно начерчено. А еще через пятнадцать лет уже сам Никита будет мучиться с этим генпланом. И даже попытается судиться с государством. Тогда он еще не знал, что попытки тягаться с государством всегда заведомо будут провальными…

Бабушка Никиты, Мария Ермолаевна Морозова, к советской власти тоже особой любви не питала. И когда внук, впоследствии ставший пионером, пытался ей доказать, что советское государство – самое справедливое в мире, она тяжко вздыхала и говорила одну и ту же фразу: «Паны булы, паны и залышылыся». И дальше шла, как она говорила, «поратыся по господарству». Она сажала цветы и потом их продавала на рынке, а также покупала сырые семечки, жарила их на сковородке и тоже продавала. Большой стакан жареных семечек подсолнуха стоил двадцать копеек, а маленький – десять. Тыквенные семечки стоили дороже, но их сложнее было выковыривать из тыквы, потом сушить и потом только жарить. Так что Мария Ермолаевна продавала только семечки подсолнуха. Ну, еще летом торговала яблоками сорта «белый налив» и грушами сорта «лимонка», которые росли в саду. Потому что жить на пенсию было тяжело, а содержать внука – тем более тяжело. Растущий организм постоянно требовал продукты питания. А их надо было покупать. Колбаса на огороде почему-то не росла…

Зато яблок у Никиты летом всегда было от пуза, как, впрочем, и вишен, абрикос, слив и даже черешен. Одним словом, летом он вполне мог жить без колбасы, то есть, на подножном корме. Именно поэтому Никита стал часто уходить из дома на улицу, где гулял допоздна. И приходил домой лишь под вечер. Благо, частный дом и улица в украинском городе, точнее, в пригороде, мало чем отличались – везде цвели фруктовые деревья, вишни, черешни, яблоки, абрикосы можно было рвать, где угодно и объедаться ими от пуза. Ну, почти где угодно. Потому что черешни чаще всего росли за забором в чужих дворах. А вот яблони или абрикосы с вишнями – везде. Но черешни были вкуснее. Так что лазить по деревьям и заборам мальчик научился отменно.

Лазить по чужим садам его толкала исключительно любовь к острым ощущениям, а не жажда наживы или желание полакомится фруктами. К тому же повсюду росли шелковицы – черная, белая, розовая, они манили к себе постоянно. И мальчик приходил домой с синими губами и липкими ладонями, отказываясь ужинать оладышками или варениками, которые готовила его бабушка. Зимой мальчик ел с гораздо большим аппетитом, потому что зимой ни черешни, ни шелковица не растут. Поэтому приходилось уплетать и вареники, и оладушки. И все же рос он худеньким, хотя и жилистым пацаненком. К тому же, сказалось отсутствие мужского воспитания – драться Никита совсем не умел. А когда его били, быстро опускался до банального рёва, девчачьих слёз.

И за это он себя ненавидел, но все же ничего не мог с собой поделать.

Потому что панически боялся драться.

И если бы кто-то тогда сказал ему, что спустя много лет он станет мастером кун-фу и чемпионом страны, а еще – призером чемпионатов по различным видам единоборств, то мальчик бы подумал, что над ним издеваются. Ведь тогда и слова-то такого – кун-фу – никто не знал. Даже про каратэ еще никто не слыхал: было начало 70-х, расцвет социализма в отдельно взятой стране. И максимум, чем можно было тогда заниматься – это бокс или самбо. Вот только не повезло мальчику ни с боксом, ни с самбо…