Инструктор. Первый класс

Глава 4

Природа в лице родителей наделила Леру Николаеву вполне обыкновенной, непримечательной внешностью. Худощавая, чтобы не сказать костлявая, шатенка с заурядными чертами лица, не блещущая ни умом, ни какими-то ярко выраженными талантами, Лера имела одно неоспоримое преимущество перед сверстницами – богатого отца. Отец ее имел приличное состояние уже тогда, когда только собирался сделать предложение ее матери, а ко дню совершеннолетия дочери уже попал в поле зрения журнала «Форбс» как один из реальных претендентов на вхождение в десятку самых состоятельных людей России.

В силу упомянутого выше обстоятельства двадцатилетняя Лера Николаева ушла очень далеко от той серенькой пигалицы, которой могла бы быть, если бы не отцовские деньги. Платиновая блондинка, внешность которой немало способствовала повышению благосостояния светил отечественной и зарубежной пластической хирургии, она была постоянной клиенткой самых дорогих бутиков, массажных салонов, косметических центров и прочих заведений, созданных исключительно для того, чтобы откачивать из карманов состоятельных господ излишки денежной массы.

За месяц до своего двадцать первого дня рождения Лера Николаева почувствовала себя основательно уставшей от жизни, которую, как ей казалось, она успела познать во всех ее ипостасях. Постоянных занятий она, разумеется, не имела, если не считать занятием прожигание денег в ночных клубах. В семнадцать лет она решила было сделать карьеру эстрадной певицы. Отцовские деньги без проблем открыли перед ней двери в шоу-бизнес, но буквально через полтора месяца Лера сама их закрыла – нет, не закрыла, а шикарно, с треском захлопнула, – поскольку оказалось, что даже открывание рта под фонограмму требует определенных усилий.

Учиться за рубежом Лера не хотела: она была не сильна в языках и не имела ни малейшего желания изучать что бы то ни было, кроме глянцевых журналов и каталогов. Отец с грандиозным скандалом и ценой немалых финансовых затрат устроил ее на первый курс МГУ, но уже со второго она ушла, даже не потрудившись забрать документы: родитель умер от рака, с которым втайне от дочери боролся на протяжении нескольких лет. Матери у Леры не было давно – она развелась с отцом, когда девочке едва исполнилось пять лет, уехала за границу, и след ее потерялся. Поплакав для приличия, наследница огромного капитала ринулась навстречу радостям жизни, которые сулила наконец-то обретенная свобода. Увы, здесь ее поджидало разочарование: заранее зная о приближении смерти, отец с помощью лучших московских адвокатов составил завещание, согласно которому Лера получала право распоряжаться капиталом лишь по достижении ею двадцати одного года. До тех пор ей назначалось солидное денежное содержание. Завещание было составлено таким образом, что оспорить его не получилось не только у Леры, но и у многочисленных родственников и партнеров, кинувшихся на лакомый кусок со всех сторон. Добыча оказалась стервятникам не по зубам; помимо всего прочего, выяснилось, что отец загодя распродал бизнес и поместил деньги в швейцарский банк, откуда их было не так-то просто выцарапать.

Лера сочла себя несправедливо обиженной, и это помогло ей побороть остатки скорби, которую она не столько испытывала, сколько изображала по поводу смерти отца. Теперь же, когда до ее двадцать первого дня рождения оставался ровно месяц, Лера Николаева буквально сгорала от нетерпения, как будто причитавшийся ей громадный капитал – назвать его суммой как-то не поворачивался язык – должен был спасти ее от голодной смерти, которая уже стояла на пороге, погромыхивая костями и помахивая ржавой косой. Все, кто имел честь быть с ней знакомым (с Лерой, разумеется, а не со смертью), не сомневались, что оставленного отцом состояния хватит ей ненадолго – если, конечно, его не приберет к рукам предприимчивый и неглупый мужчина. То обстоятельство, что в довесок к состоянию предприимчивому мужчине предстояло получить взбалмошную и глупую жену, с лихвой окупалось размерами капитала. В преддверии знаменательной даты охотники за приданым, которые и раньше не обходили Николаеву вниманием, заметно активизировались; они вились вокруг, как мухи над вареньем, и Лера на этом основании окончательно укрепилась во мнении, что она неотразима.

– Что ты все плачешь, – манерным голоском втолковывала она своей ближайшей подруге Вере Зубаревой, жеманно стряхивая пепел с тонкой дамской сигареты в чистую хрустальную пепельницу, – нет мужиков, нет мужиков… Что значит «нет мужиков»? Вон их сколько!

Вера обвела взглядом полупустой зал дорогого ресторана, куда девушки заехали позавтракать. Несмотря на то что было уже начало шестого пополудни, это был именно завтрак – то есть первая трапеза за день, который у обеих начинался далеко за полдень, а заканчивался лишь под утро, а то и утром, иногда поздним.

Вера, как и ее подруга, была сиротой. Ее отец был генералом и служил в Генштабе; дав дочери возможность узнать красивую жизнь столичного бомонда, он, в отличие от отца Леры Николаевой, не оставил ей достаточного количества денег для полноценного поддержания того образа жизни, к которому она уже успела привыкнуть и который казался ей единственно приемлемым. Нужда, пусть даже относительная, быстро учит уму-разуму; после смерти отца Вера Зубарева стремительно поумнела, превратившись в профессиональную охотницу за богатыми женихами. Сюсюкающие разглагольствования подруги Вера старалась пропускать мимо ушей. Лера была для нее пропуском в мир, где можно встретить и заарканить стоящую затраченных усилий добычу. Оставшись один на один со своими скромными финансами, которые не соответствовали ее запросам, Вера стала тенью богатой подруги и повсюду следовала за ней, как рыба-прилипала, присосавшаяся к брюху белой акулы, подбирая пропущенные покровительницей крошки и выжидая удобного момента, чтобы одним мощным усилием изменить жизнь к лучшему. Она не сомневалась, что такой случай рано или поздно представится: в кругу знакомых Леры Николаевой встречались молодые (и не очень молодые) люди, у которых хватало ума и вкуса, чтобы оценить неназойливый шарм Веры Зубаревой, особенно хорошо заметный на фоне крикливой, эпатажной глупости ее богатой подруги. «Лера и Вера», – говорили о них; Вера была подругой, компаньонкой, наперсницей – словом, чем-то вроде аксессуара, призванного подчеркнуть богатство и независимость Леры. Лера была уверена, что на фоне Веры блистает, как бриллиант на фоне черного бархата; Вера придерживалась примерно такого же мнения, только бриллиантом, естественно, являлась она сама, а бархатной подушечкой – Лера.

– Только пальцем помани – толпами сбегутся, – продолжала поучать Лера, нимало не заботясь о том, что ее высокий голос слышен даже в самых дальних уголках обеденного зала. – Конечно, надо соответствовать. В порядок себя привести, чтобы нигде ничего лишнего не висело… Для начала смени визажиста. Это просто кошмар, что у тебя на голове!

Вера Зубарева терпеливо улыбнулась. Визажист у нее был тот же, что у Леры, и одевалась она в тех же магазинах, что и подруга. Правда, ей, в отличие от богатой наследницы покойного банкира Николаева, это стоило нечеловеческих усилий и требовало воистину дьявольской изворотливости. Но пока она справлялась и собиралась справляться впредь, чтобы, когда пробьет час, не ударить в грязь лицом. Лера этого, естественно, не замечала, как не замечала того, что платье ее подруги сшито по лекалам того же кутюрье, что и ее собственное. Она вообще редко давала себе труд замечать окружающих, а каждую глупость, которая приходила ей в голову, немедленно произносила во всеуслышание и так безапелляционно, словно являлась хранительницей истины в последней инстанции.

– А тот, вчерашний, был ничего, – нейтральным тоном заметила Вера, оставив в стороне скользкую тему визажиста.

Спорить с Лерой и даже просто высказывать мнение, отличное от нее, было бесполезно: она постоянно пребывала в готовности с пеной у рта отстаивать любую, пусть самую нелепую, точку зрения, если эта точка зрения принадлежала ей. Поэтому Вера поспешила перевести разговор на мужчин: здесь, по крайней мере, Лере можно было поддакивать, ничего не опасаясь и не слишком унижая при этом собственное достоинство.

– Ничего, – кивнула Лера. – То-то, что ничего! В смысле, ничего хорошего. Такой же, как все. Самый обыкновенный кобель.

– Если он тебе не нужен, могу забрать, – шутливым тоном, который плохо маскировал ее хищные намерения, предложила Вера.

– Да на здоровье, – милостиво разрешила Лера. – Не понимаю только, на что он тебе сдался.

Подошедший официант принял заказ и удалился, сопровождаемый напутствием Леры: «И пошевеливайся!» Спешить он, однако, не стал: в таких местах, как это, официанты никогда не торопятся, давая клиентам время как следует проголодаться. Пока он ходил за заказанной бутылкой бургундского, девушки успели обсудить недавнее происшествие с Ксенией Собчак, которая попала в автомобильную аварию, потому что, выпив за ужином, не придумала ничего умнее, как приставать к водителю своего новенького «бентли», обошедшегося ей, если верить желтой прессе, в триста тысяч евро. Подруги сошлись во мнении, что Ксюша – просто лошадь и что так ей и надо, после чего перешли к обсуждению иных столь же важных и насущных новостей и проблем.

Их разговор прервало появление официанта, который наконец-то принес вино.

– Где ты ходишь? – напустилась на него Лера, никогда не упускавшая случая сплясать на ком-нибудь, кто не мог дать ей сдачи. – Ты что, сам его делал, это вино?

– Не кричи на мальчика, – поддержала игру Вера. – Ты что, не понимаешь, какое это долгое дело? Сначала надо посадить виноград, потом поливать его, растить, собирать, давить…

– Ногами, – подсказала Лера. – Виноград давят ногами. А некоторые вообще все ногами делают. А ходят на руках. Поэтому у них все так медленно получается… Поставь бутылку и иди! – прикрикнула она на официанта, который терпеливо слушал их с каменным выражением лица, держа наготове откупоренную бутылку с длинным, слегка искривленным горлышком и неброской, будто бы выцветшей этикеткой.

Уходя, официант слышал, как девушки обсуждают какого-то молодого человека, которого крашеная костлявая стерва обещала подарить своей чуть более симпатичной подпевале. Официант хорошо знал этот тип клиенток; будь его воля, он ободрал бы увешанную бриллиантами дуру как липку и выкинул на улицу в одном белье – зарабатывать на жизнь единственным доступным ей способом. Увы, такая задача была ему не по плечу: девушки такого сорта не выходят замуж за официантов, обслуга для них – не люди, а разновидность домашнего скота, которым можно помыкать как вздумается. Вторая, судя по всему, была охотницей за мужиками, торопящейся подороже продать свое тело, пока оно еще сохраняет товарный вид. С точки зрения официанта, она немногим отличалась от уличной проститутки. Впрочем, Веру Зубареву он не осуждал, поскольку сам был охотником – правда, на иную дичь, как раз ту, которая уже не имеет товарного вида, зато имеет деньги на покупку и содержание молодого жеребчика. Этим старым кошелкам наплевать, брать в мужья официанта или стриптизера, лишь бы жеребчик был хорош по всем статьям.

Он почти дошел до дверей кухни, когда позади вдруг раздался нечеловеческий, душераздирающий визг. Официант обернулся; строго говоря, обернулись все, поскольку на этот звук нельзя было не обернуться, а второй официант, как раз в это время двигавшийся по залу с подносом, вздрогнул так сильно, что с подноса со звоном и дребезгом посыпалась посуда.

Визжала Лера Николаева. «Не иначе, муху в вине нашла, – подумал официант на бегу. – Только откуда в закупоренной бутылке мухе-то взяться? Да в какой бутылке! Это ж «Шамбертен», а не молдавский портвейн!»

Добежав до столика, он не сразу понял, что произошло. Худая блондинка с оттопыренными ушами продолжала визжать, прижав к подбородку кулачки. Ее подруга, напротив, сидела неподвижно и смотрела прямо перед собой широко открытыми, густо подведенными глазами. На вопли подруги девушка не реагировала; казалось, она их вовсе не слышала.

– Это ты! – неожиданно набросилась на официанта Лера. – Ты ее отравил! Убийца! Подонок! Мразь!

Только теперь официант заметил, что вторая клиентка не моргает и, кажется, не дышит. Чудовищные размеры случившейся неприятности едва начали доходить до его сознания, когда Лера, вскочив, одним стремительным кошачьим движением полоснула его по физиономии своими длинными, очень дорогостоящими акриловыми ногтями.

Вокруг столика начала собираться толпа – к счастью, немногочисленная ввиду малого количества посетителей.

– Пропустите, я врач! – крикнул кто-то.

Врача пропустили к столу. Он заглянул Вере в лицо, пощупал пульс и, протянув руку, осторожно закрыл ей глаза. У Леры началась истерика. Ее усадили обратно за столик, и кто-то за неимением воды поднес к ее губам стоявший на скатерти бокал красного вина. Лера стала пить большими, шумными глотками, проливая вино на подбородок и пачкая дорогое платье. Допив, Лера Николаева всхлипнула в последний раз и вдруг с размаха, как бревно, упала лицом в пустую тарелку. Ее заплаканные глаза были открыты, испачканные тушью щеки мокры от слез, кровь из рассеченной брови стекала на стол, пачкая крахмальную скатерть, а в мочке оттопыренного уха радужным блеском сверкала бриллиантовая серьга.

Забив последний гвоздь, Клим Зиновьевич Голубев осторожно спустился с крыши по шаткой приставной лестнице и, содрав с ладоней, затолкал в карман хлопчатобумажные рабочие перчатки. Денек, как по заказу, выдался солнечный и не слишком холодный – в самый раз для починки прохудившейся кровли. На работе Голубеву дали три дня отгулов – начальство вошло в положение свежеиспеченного вдовца, потерявшего вдобавок и дочь, здраво рассудив, что после такого потрясения человека лучше не подпускать к автоматической конвейерной линии.

Уже внизу его окликнула соседка, жившая в соседнем доме.

– Крышу починяешь, Зиновьич? – нараспев спросила она, опершись на гнилой штакетник, что разделял два домовладения.

Ее чудовищных размеров бюст буквально повис на заборе, как парочка выложенных на просушку тыкв. Сходство с тыквами усиливалось оранжевой кофтой, в которой уважаемая Василиса Матвеевна щеголяла, сколько Клим Голубев себя помнил.

– Уже починил, – сдержанно ответил он, заваливая лестницу и убирая ее под навес, где были горой свалены гнилые доски, служившие семье Голубевых топливом.

– Это правильно, – похвалила словоохотливая Василиса Матвеевна. – Работа – от всех скорбей наипервейшее лекарство. Это ты молодец, Климушка. Иной бы на твоем месте неделю без просыпу пьянствовал, а ты – вона, крышу починяешь…

– Угу, – сказал Клим Зиновьевич и, наклонившись, подобрал выпавший из кармана старого солдатского ватника молоток.

– Горе-то какое у тебя, – не отставала соседка, утирая уголком цветастого платка абсолютно сухие глаза. Глаза у нее были маленькие, черненькие и выглядывали из складок пухлых обветренных щек, как пара изюмин из кекса. – Ведь всей семьи в одночасье лишился! Пропади они пропадом, эти грибы! Чтоб я еще хоть раз их в рот взяла… Тьфу, пакость!

– Угу, – повторил Голубев и отвернулся, чтобы соседка ненароком не заметила его улыбки.

– Как же ты нынче один-то? – продолжала Василиса Матвеевна. От этих слов Климу Голубеву захотелось расхохотаться и так, хохоча, раскроить старой дуре молотком ее пустую голову. – За мужиком пригляд нужен, мужик без женского глазу чахнет…

– Как-нибудь, – сказал Клим Зиновьевич и, не боясь показаться невежливым – горе у него, человеку в таком состоянии все простительно, – нырнул в сени, где было полутемно и сильно пахло мышами.

Не снимая кирзовых сапог, в которых лазил на крышу и топтался по грязному двору, он прошел прямиком в большую комнату, которую жена и дочь при жизни именовали «залой», и первым делом убрал оттуда подставленные под течь тазики и миски. Скомканный ватник он небрежно швырнул на застланный цветастой тканой постилкой диван, закурил и прошелся по комнате, безжалостно попирая грязными сапогами потертый ковер. Над этим ковром жена, помнится, дрожала так, словно он был соткан из золотого руна – того самого, за которым отважные аргонавты когда-то плавали в Колхиду, – и не разрешала ходить по нему даже в домашних тапочках.

Перечеркнутые по уголку траурными ленточками фотографии жены и дочери стояли рядышком на комоде, и, проходя мимо, Клим Зиновьевич весело им подмигнул.

– Глядите, – сказал он фотографиям, – любуйтесь. Не нравится? Ничего, привыкайте! Еще не то увидите, упырихи. Я вам покажу, кто в доме хозяин.

В комнате еще чувствовался устойчивый запах елея и свечного воска, и, докурив сигарету, Голубев сейчас же зажег новую, стремясь перебить и изгнать этот сладковатый покойницкий дух. Расхаживая в сапогах по ковру и дымя в «зале», чего ему тоже никогда не дозволялось, он чувствовал себя как-то неуютно, будто делал что-то не то. Клим Зиновьевич хорошо понимал, в чем тут дело: к обретенной свободе еще предстояло привыкнуть.

Конечно, освоившись в своем новом качестве вдовца, свободного, ничем не связанного человека, он уже не станет топтаться по ковру грязными сапогами и ронять на него пепел с сигареты – имущество, нажитое трудом, следует беречь, в этом покойница была целиком и полностью права. Он станет, как прежде, ходить на работу, топить гнилыми досками нуждающуюся в мелком ремонте печку и беречь нажитое имущество; со временем, и притом довольно скоро, память без малейших усилий с его стороны внесет необходимые поправки, и он будет искренне уверен, что жена и дочь отравились именно грибами – просто грибами, в которых не было никаких посторонних добавок, кроме подсолнечного масла, лука и соли. Но пока так называемая душевная рана свежа, он мог в полной мере насладиться как свободой, так и сознанием того, что свободу эту он добыл своими руками и головой. Убить – дело нехитрое; а вот, убив, остаться на воле и воспользоваться плодами своего отчаянного поступка, это ж уметь надо.

Клим Зиновьевич ни единой минуты не раскаивался в содеянном. Если он о чем-то и жалел, так лишь о том, что не сделал этого раньше, много лет назад. Сколько времени и сил потрачено впустую!

Он сходил на веранду, которая с ноября по май служила недурной заменой холодильнику, и принес одну из уцелевших с поминок бутылок водки. На поминках он почти не пил, опасаясь, что во хмелю не сможет достоверно изображать убитого горем мужа и отца, и теперь не видел препятствий к тому, чтобы наверстать упущенное.

Вместе с водкой Голубев принес в «залу» пластмассовую корзинку со слегка подсохшим хлебом и тарелку с нарезанной ветчиной, которую купил вчера. В холодильнике у него лежал кусок свиного окорока, дожидавшийся, когда его превратят в отбивные, несколько пачек пельменей, палка сухой колбасы и еще множество разнообразной снеди, которую Клим Зиновьевич за последние годы видел разве что по праздникам, да и то не всегда. Продукты были куплены на деньги, найденные в бельевом ящике жены, – как и предполагал Голубев, эта дура их копила неизвестно на что. Тайник был примитивный и вместе с тем надежный: на работу жена не ходила, и о том, чтобы запустить руку в ее белье, нечего было и думать – того и гляди, останешься без этой руки, а может, и без обеих.

Усаживаясь за стол, он вспомнил, что не мешало бы, наверное, поставить перед портретом жены рюмку водки с краюхой хлеба, но делать этого не стал, ограничившись показанным кукишем.

– Вот вам! – сказал он фотографиям. – Как вы со мной, так и я с вами. Нынче, голубушки вы мои, не ваше время, а мое. Ваше-то все вышло, вон какая история. И на кого ж вы меня покинули… – Он фыркнул, расплескав немного водки, которую наливал в стакан, и растер пахучую лужицу рукавом рубашки. – Говно твои грибы, – сообщил он фотографии жены. – Сто раз я тебе это говорил, а ты, дура, слушать не хотела. Ну, земля вам пухом!