Му-му. Бездна Кавказа

© Харвест, 2010

Глава 1

С улицы в разбитое окно тянуло свежими запахами мокрой листвы и прибитой недавним дождем пыли. Это был мирный, сугубо городской запах, и, если закрыть глаза, можно было вообразить, будто там, за окном, все осталось по-прежнему, и сквозняк проникает в квартиру не через выбитое взрывной волной, оскалившееся кривыми клыками грязного закопченного стекла окно, а через открытую форточку или, скажем, балконную дверь.

Закрыть глаза и представить, что все вокруг осталось прежним, – это было искушение, с которым генерал госбезопасности Грузии Ираклий Мтбевари справился без особого труда. Он не привык тешить себя иллюзиями, да и торчать посреди разгромленной, оставленной жильцами квартиры было бы глупо как минимум по двум причинам. Во-первых, генерал Мтбевари был здесь не один, и его собеседник, чья проницательность давно стала притчей во языцех, наверняка счел бы подобное поведение проявлением слабости. Во-вторых же, закрывать глаза было бесполезно: проникавший в комнату неистребимый запах гари никуда не денется, даже если глаза не закрыть, а выколоть, да и картина, открывающаяся из окна, так крепко врезалась в память, что ее оттуда уже не вытравишь.

Хрустя битым стеклом и осыпавшейся штукатуркой, генерал подошел к окну. Потревоженная носком его ботинка россыпь стреляных автоматных гильз отозвалась мелодичным перезвоном. Исковерканный пулями оконный проем ощетинился острыми щепками, кривые стеклянные клыки наводили на мысль о предсмертном оскале; окно напоминало пасть, по которой с нечеловеческой силой ударили железным ломом. Генерал не знал, кто держал оборону в этой брошенной бежавшими в панике жильцами квартире, друг это был или враг, но об участи стрелка красноречиво свидетельствовало огромное темное пятно на полу и бурые помазки на облупленных железных ребрах радиатора парового отопления – там, где пробитое тело сползало вниз, из последних сил цепляясь за жизнь.

Выглянув в окно, Ираклий Самсонович увидел знакомую картину. С высоты четвертого этажа открывался вид на заваленную битым кирпичом и ломаным бетоном, окруженную развалинами, утыканную истерзанными ураганным огнем деревьями площадь. На противоположной стороне улицы, частично погребенный под остатками рухнувшей стены, виднелся подбитый танк. Впрочем, слово «подбитый» описывало ситуацию далеко не исчерпывающим образом: танк был не подбит, а уничтожен и напоминал не выведенную из строя современную боевую машину, а жестяную детскую игрушку, на которую спьяну наступил кованым башмаком двухметровый амбал. Сорванная с основания башня сползла набок, искривленный ствол зарылся в груду битого кирпича; обе гусеницы были перебиты и мертвыми змеями распластались поверх обломков, катки с левой стороны торчали под углом к корпусу, как будто на танк и впрямь наступили ногой. Он был буквально раздавлен, и при мысли о той чудовищной силе, которая для этого понадобилась, даже видавшему виды генералу Мтбевари становилось не по себе. Ираклий Самсонович, как и многие его коллеги, не верил, что эта сила будет выпущена на волю; по крайней мере, они на это надеялись, потому что им не оставили выбора. На гигантской шахматной доске мировой политики Грузии отводилась незавидная, хотя и почетная роль проходной пешки; хитроумные комбинации противников множились, громоздясь одна на другую, напряжение росло, пока не прорвалось в эту короткую войну, похожую на кулачный бой с мчащимся во весь опор тепловозом. И сейчас, когда город, из которого их выбили, все еще пах гарью пожарищ и смердел разлагающимися под завалами телами убитых, генерал грузинской госбезопасности Ираклий Самсонович Мтбевари чувствовал себя так, словно раздавленный танк на противоположной стороне улицы был не уничтоженной боевой машиной, а его собственным отражением в зеркале.

– Возможно, не стоило выпускать джинна из бутылки только затем, чтобы убедиться, что он по-прежнему силен, – словно подслушав его мысли, произнес собеседник.

Генерал резко обернулся, стиснув зубы, чтобы не вспылить. Внизу, за окном, сердито рыча дизелями и хрустя битым кирпичом, прополз бронетранспортер с эмблемой российских миротворческих сил на борту. На броне, настороженно поглядывая по сторонам из-под низко надвинутых стальных касок, сидело несколько солдат в полной боевой выкладке. Бросив в ту сторону короткий взгляд через плечо, Ираклий Самсонович отошел от окна, чтобы его не заметили с улицы.

Его собеседник сидел почти в самом центре комнаты на чудом уцелевшем стуле, забросив ногу на ногу, и лениво курил, стряхивая пепел на замусоренный пол. У Мтбевари вдруг возникло твердое убеждение, что он поставил бы стул точно в геометрическом центре помещения, если бы не опасался, что криво висящая под потолком, держащаяся на честном слове люстра ненароком сорвется и упадет на голову. Одежда на собеседнике была полувоенная – практичная, немаркая, местами даже камуфляжная, она, тем не менее, прямо указывала на то, что ее обладатель человек штатский, мирный, и что, прежде чем спустить курок, у него следует хотя бы проверить документы. На левой стороне груди болталась закатанная в прозрачный пластик карточка с фотографией и броской аббревиатурой «ОБСЕ». Согласно этому удостоверению, собеседник генерала Мтбевари являлся действительным членом миссии данной уважаемой организации на Северном Кавказе. На деле, как не без оснований подозревал генерал, этот тип имел к ОБСЕ такое же отношение, как сам Ираклий Самсонович – к балетной труппе Большого театра. Так называемые права человека являлись для него не более чем одним из инструментов политического давления на противника, и вспоминал он о них только тогда, когда в этом возникала необходимость. А может быть, и вовсе не вспоминал: квалифицированных, высокооплачиваемых специалистов по ведению информационной войны хватало, так что он вполне мог не забивать себе голову подобными мелочами. Зато удостоверение комиссара ОБСЕ, хоть и не открывало перед ним все шлагбаумы в зоне недавнего военного конфликта (к чему он, кстати, вовсе и не стремился), служило надежной защитой от военных, которые скорее дали бы пристрелить себя, чем причинили вред важной шишке из Брюсселя, вызвав тем самым громкий международный скандал и неизбежные санкции политического и, главное, экономического характера.

– Не играйте желваками, генерал, – лениво растирая окурок подошвой американского солдатского ботинка, произнес он. – Вы прекрасно знаете, что я прав.

– Тот, кто напоминает собеседнику о недавно пережитом горе, говорит правду, это бесспорно, – не удержавшись, возразил Ираклий Самсонович. – Но прав ли он?

– Горе горю рознь, – пожал плечами липовый сотрудник ОБСЕ. – Когда ваш дом сгорает от удара молнии, это действительно горе, которому не посочувствует только тот, у кого вместо сердца камень. Но тот, кто сначала дразнит медведя, а потом с плачем жалуется, что его помяли, – просто дурак, к которому я не испытываю ни сочувствия, ни уважения. Разумеется, я не имею в виду лично вас. Но ваше высшее руководство, на мой взгляд, выбрало себе плохих советчиков.

– Да уж, советчиков, – вынимая из кармана сигареты, сердито проворчал генерал.

– Заметьте, я не сказал: хозяев.

– Разумеется, исключительно в силу свойственной вам деликатности.

– Конечно.

Привстав, собеседник чиркнул колесиком зажигалки и дал генералу прикурить. У него были тонкие черты лица, точеный нос с характерным вырезом ноздрей и большие, очень выразительные восточные глаза, опушенные длинными ресницами. Кожа у него, несмотря на происхождение, была даже светлее, чем у генерала Мтбевари, и Ираклию Самсоновичу вдруг захотелось спросить, отбеливал он ее специально, как Майкл Джексон, или этот не совсем характерный цвет лица достался ему в наследство от бабушки, согрешившей с каким-нибудь белым миссионером или, скажем, инженером-нефтяником. Он сдержался, поскольку был заинтересован в этой встрече гораздо больше, чем собеседник, и приложил огромные усилия к тому, чтобы она состоялась.

– Не будем ссориться, генерал, – примирительным тоном произнес араб, снова опускаясь на стул, который негромко скрипнул под тяжестью его крепко сбитого тела. Он со звонким щелчком закрыл крышечку зажигалки, погасив пламя, и спрятал ее в карман. – Мы оба проделали длинный и нелегкий путь, чтобы встретиться здесь. Наше время стоит дорого, и нам ни к чему тратить его на пустые препирательства.

– Согласен, – кивнул Мтбевари, окутываясь дымом дорогой американской сигареты. – Но я хотел бы заметить, что в свое время половина ваших шейхов и военачальников прошла обучение не где-нибудь, а именно в Соединенных Штатах. Как и вы сами, уважаемый.

– Верно, – подтвердил араб. – А вы, в свою очередь, учились в России. Ну и о чем это говорит?

– Пожалуй, только о том, что мы с вами оба являемся неплохими специалистами в своей области, – хмыкнул Мтбевари, кладя конец так и не состоявшейся размолвке.

– Отлично сказано! – сверкнул белозубой улыбкой араб. – Вы абсолютно правы. Я собаку съел на защите прав человека, а вы… э…

Генерал Мтбевари со скрипом потер ладонью заросший густой трехдневной щетиной подбородок. На нем были просторные серо-зеленые брюки со множеством накладных карманов, заправленные в высокие берцы на толстой рубчатой подошве, линялая серая футболка, потертый кожаный жилет и матерчатая шляпа с обвисшими полями. В сочетании с побитыми сединой усами, щетиной и выпирающим между полами жилета брюшком все это придавало ему вид деревенского жителя, явившегося в разбомбленный город в тщетной надежде продать перекупщику урожай мандаринов.

– Инженер-строитель из Москвы, – представился он. – Здешний уроженец. Приехал помочь землякам снова наладить нормальную жизнь.

– Весьма похвально, – ухмыльнулся араб. – Надо же, какое совпадение! По документам мы с вами оба являемся специалистами как раз в тех областях, в которых никогда не работали. Мне кажется, вы больше привыкли взрывать и жечь, чем строить…

– А вы – нарушать права человека, чем следить за их соблюдением, – подхватил генерал. – Не понимаю, что вас удивляет. Чтобы грамотно взорвать здание, нужно знать, как оно построено. То же относится и к людям: чтобы вышибить человеку мозги, надо, помимо всего прочего, знать, где они находятся.

– Что же нужно московскому инженеру-строителю от правозащитника из Брюсселя? – осведомился араб. – Неужели кто-то дерзнул нарушить ваши права?

– Более того, – сказал Ираклий Самсонович. – Попрано мое человеческое достоинство, унижена моя честь… ну, и так далее. Мы проиграли войну, как вы, наверное, знаете.

– Об этом знают все, – кивнул араб. – А вы что, рассчитывали ее выиграть? Или вы думали, что Россия не посмеет вмешаться, испугавшись мирового общественного мнения? Напрасно. Они и так слишком долго прислушивались к этому пресловутому мнению, которое на деле является голосом Белого дома. И не говорите мне о территориальной целостности! Если бы в свое время Советский Союз в Тбилиси защищал свою территориальную целостность не саперными лопатками, а танками и ракетными снарядами, ваш российский паспорт сейчас был бы не фальшивым, а самым настоящим, а на обложке вашего служебного удостоверения красовалась бы совсем другая надпись – «ФСБ», а то и, чего доброго, «КГБ СССР».

– Я пришел сюда не за нравоучениями, – раздраженно отшвырнув сигарету, напомнил Ираклий Самсонович. – Кроме того, вы обращаетесь не по адресу. Я просто выполнял приказ, хотя и понимал, что это авантюра. Провокация, и притом не самая умная. Вообще, в наше время территориальные государства не должны затевать войны. Государство – это четко обозначенное на всех географических картах пятно, в которое при нынешнем уровне развития истребительной техники ничего не стоит вколотить столько ракет, сколько вам вздумается. Любой осел знает, где расположены Москва и Вашингтон, но где столица «Аль-Каиды»? Палестина как государство не воюет с Израилем, но легче ли от этого израильтянам?

– Я всегда знал, что вы умный человек, – медленно кивнул араб. – Но ваши речи… Мне странно слышать их из уст генерала, состоящего на службе у государства, проводящего откровенно проамериканскую политику. А главное, кому вы все это говорите? Вам не кажется, что сам факт нашей встречи, если о нем станет известно, крайне негативно скажется не только на вашей карьере, но и на взаимоотношениях Тбилиси и Вашингтона?

Ираклий Самсонович тяжело, невесело усмехнулся.

– Какое влияние на международные отношения может оказать встреча двух частных лиц? – сказал он. – А я, да будет вам известно, ныне пребываю именно в таком статусе. Разжалован, уволен и лишен каких бы то ни было официальных полномочий.

– Это все меняет, – слегка оживился араб. – Значит, дело действительно серьезное.

– Более чем, – кивнул Мтбевари. – У вас солидная организация с мировым именем…

Араб усмехнулся, отдавая должное этому двусмысленному комплименту, и, порывшись в многочисленных кармашках своего пятнистого охотничьего жилета, сунул в зубы новую сигарету.

– …И у вас хватает специалистов, способных профессионально решить мою проблему. Подчеркиваю: мою личную, частную проблему, не имеющую ничего общего с интересами официального Тбилиси.

– Наши специалисты недешево берут, – прикуривая от зажигалки, невнятно заметил араб.

– А я достаточно обеспеченное частное лицо, чтобы не экономить на качестве оказываемых мне услуг, – заявил Ираклий Самсонович. – Считайте, что я нашел на своем дачном участке нефть. Много нефти.

– Сочувствую, – хмыкнул араб. – Не боитесь, вернувшись домой, обнаружить у себя на газоне танк «Абрамс», а посреди клумбы – пулеметное гнездо с парочкой морских пехотинцев?

– Не настолько много, – успокоил его Мтбевари, – чтобы это заинтересовало американский конгресс, но вполне достаточно, чтобы оплатить некоторые свои… ну, скажем так, капризы.

– И каковы же ваши капризы?

Генерал – бывший, как он утверждал, и, согласно официальным документам, действительно бывший, – подошел к собеседнику, склонился над ним, опершись о спинку стула, и зашептал на ухо. Араб слушал, держа дымящуюся сигарету немного на отлете; его брови и уголки красиво очерченных губ постепенно поднимались, придавая лицу выражение веселого изумления.

– Да бросьте! – как-то совсем по-русски воскликнул он, дослушав до конца. – Неужто вы такой горячий патриот?

– Неужто вам это и впрямь интересно? – в тон ему откликнулся Мтбевари. – И потом, при чем тут патриотизм? Может быть, он мне просто не нравится.

– Да, это возможно, – согласился араб. – Только должен вам заметить, что на такие мишени у наших специалистов совсем другие расценки. Не всякая скважина даст столько нефти, чтобы сполна расплатиться за один хороший выстрел.

– Моя даст, – заверил его Ираклий Самсонович. – Кроме того, я всю жизнь откладывал из жалованья.

– Ха! – воскликнул араб.

– Вот вам и «ха», уважаемый. Не надо сомневаться в моей платежеспособности. Я же не сомневаюсь в квалификации ваших людей! Хотя должен, в свою очередь, заметить, что вашим чеченским друзьям уже давно пора хоть как-то проявить себя. Что-то они совсем затихли, словно мыши под веником. Как будто известное вам лицо и впрямь выполнило свое обещание…

– Какое именно?

– Перемочить их в сортире! Не мешало бы напомнить всему миру, что это не так.

– А заодно загрести жар чужими руками, – как бы между прочим вставил араб.

– Маленькое территориальное государство не может воевать с большим, – напомнил Ираклий Самсонович. – А такая организация, как ваша, может. Ее основная задача – держать весь мир в страхе. Так покажите всем, на что способны! Захватывать школы и больницы – это, по-вашему, высокий профессионализм? Да это может сделать любой дурак! Обвяжи кусок хозяйственного мыла бечевкой, скажи, что это тол, и дело в шляпе…

– Все это довольно спорно, – вздохнул араб, – и вообще звучит как-то по-обывательски…

– А я и есть обыватель, – перебил его Ираклий Самсонович. – Недурно обеспеченный безработный обыватель, который просит оказать ему маленькую услугу и готов за нее заплатить.

– Заманчиво, – сказал араб. – Я говорю, разумеется, не о деньгах.

– Ну, разумеется. Деньги – просто инструмент.

– Совершенно верно. Универсальный инструмент, который должен быть под рукой, когда в нем возникает нужда.

– Об этом можете не беспокоиться. Вся сумма будет переведена по первому требованию. Ведь мы оба – солидные деловые люди, не так ли? Мы привыкли выполнять обещания и хорошо знаем, что бывает в нашем бизнесе с теми, кто не умеет держать слово.

– Приятно поговорить с умным человеком, – сказал араб и встал. – И мне вдвойне приятно, что наши давние разногласия если не забыты, то хотя бы на время отодвинуты в сторону ради общего дела. Конечно, с куда большим удовольствием я занялся бы такой работой где-нибудь на территории Соединенных Штатов…

– Почему бы и нет? – пожал плечами Мтбевари. – Займитесь. И людей, и денег у вас предостаточно, а акция могла бы получиться весьма впечатляющая.

– Мы думаем об этом, – признался араб. – Что ж, выполнение вашей просьбы при желании можно рассматривать как своего рода тренировку.

– Отлично, – сказал Ираклий Самсонович.

– Отлично, – эхом откликнулся араб. – Думаю, детали мы обсудим позже.

Через открытое окно с улицы донесся едва слышный хлопок. На него легко было не обратить внимания; его вообще можно было не услышать, но чуткие уши двух матерых разведчиков и диверсантов уловили этот слабый звук и безошибочно идентифицировали как выстрел из оснащенного глушителем пистолета. Так называемые миротворцы глушителями не пользовались; собеседники переглянулись, и лица у обоих вдруг сделались одинаково непроницаемыми.

– Я вижу, вы пришли не один, – заметил араб.

– Можно подумать, вы явились сюда в одиночестве, – не остался в долгу грузин. – Но мне кажется, если бы наши люди чего-то не поделили, одним выстрелом дело бы не ограничилось.

– Это верно, – согласился араб. – Как и то, что нам пора расходиться. Я свяжусь с вами, когда будет принято решение.

– Жду с нетерпением, – ответил Ираклий Самсонович. – Только не забывайте: я – частное лицо, имя и национальная принадлежность которого нигде не должны упоминаться.

Араб понимающе усмехнулся, не прощаясь, шагнул за дверь и словно растворился в сумраке заваленной оборванными обоями и осыпавшейся штукатуркой прихожей. Не было слышно ни стука, ни шороха, как будто человек в полувоенной одежде и со значком миссии ОБСЕ на груди действительно растаял в воздухе, словно облачко сигаретного дыма.

Выжидая положенные по правилам конспирации пять минут, Мтбевари выкурил сигарету. При этом он гадал, кто и, главное, в кого стрелял на улице. Снаружи опять прогрохотал бронетранспортер армейского патруля. Когда рев мощного дизельного движка затих в отдалении, Ираклий Самсонович затоптал окурок и вышел из квартиры, стараясь двигаться так же бесшумно, как его недавний собеседник. Из этого, увы, ничего не получилось: уже на третьем или четвертом шаге под подошвой его ботинка с отчетливым щелчком лопнул осколок стекла. Вздрогнув от этого звука, Мтбевари задел плечом свисавший со стены клок обоев, и те громко зашуршали. Ираклий Самсонович выругался по-грузински и, бросив валять дурака, своей обычной походкой вышел из квартиры.

Напевая себе под нос популярный мотивчик, Михаил Шахов вышел из лифта. Извлеченная из кармана пальто связка ключей издала негромкий мелодичный звон. Спохватившись, Шахов снял шапку, отряхнул ее, оставив на сухом кафеле лестничной площадки полосу темных влажных пятнышек, нахлобучил обратно на голову и зажатыми в кулаке перчатками, как мог, сбил с плеч тающий снег. На улице мело уже вторые сутки, за ночь снега навалило столько, что поутру гараж пришлось откапывать, словно жили они не в Москве, а на таежной заимке. Езда по городу, которая и в хорошую погоду была сущим наказанием, теперь превратилась в изощренную пытку, и Михаил был рад, что долгий рабочий день наконец-то остался позади. Он с наслаждением предвкушал тихий вечер, проведенный в тепле и уюте обжитой квартиры – на диване, один на один с телевизором, с банкой пива в одной руке и сигаретой – в другой. Жена и дочь уехали в Вязьму проведать захворавшую тещу, и вечерок обещал быть по-настоящему тихим.

Михаил Шахов искренне любил жену и души не чаял в своей десятилетней дочери; более того, он ничего не имел даже против тещи, особенно до тех пор, пока та сидела дома, в Вязьме и давала о себе знать только телефонными звонками. На работе и вообще вне дома он казался твердым, как скала, но это касалось только посторонних; переступив порог квартиры, он становился мягким и уступчивым. Женившись на стерве, норовящей всегда и во всем оставить за собой последнее слово и ничего вокруг не замечающей, кроме собственного отражения в зеркале, он стал бы несчастным человеком. Но Ольга Шахова стервой не была и умела по достоинству ценить то сокровище, которое ей досталось – алмаз не алмаз, но весьма недурной камешек, который после умелой огранки (а огранщиком Ольга, как показало время, была отменным) засиял мягким, теплым, не предназначенным для посторонних взглядов блеском. Они прожили уже пятнадцать лет в любви и согласии, но в данный момент это не мешало Михаилу радоваться тому, что дома его никто не ждет. Каждому человеку время от времени необходим отдых от всех, даже от самых любимых и близких.

За дверью соседней квартиры надрывно, истерично лаяла собака – видимо, тоже осталась дома одна, но, в отличие от Михаила, была этому совсем не рада. Шахов сочувственно усмехнулся: ну, еще бы! Ни тебе телик включить, ни пивка дернуть, ни в холодильник залезть… И не приласкает никто. Запертая в бетонной коробке городской квартиры, собака не может сама о себе позаботиться и полностью зависит от человека. Она это понимает, а если даже и не понимает, то чувствует, вот и надрывается, зовет хозяев… А хозяева, небось, в театр подались или, скажем, в кино, на премьеру «Обитаемого острова». Или в ресторан…

Выбирая из связки нужный ключ, Шахов с некоторым трудом припомнил, кто живет в этой квартире. Жил там здоровенный амбал с бритой макушкой и такими габаритами, что в дверь ему приходилось протискиваться боком – жил, понятно, не один, а с женой. Детей у них не было; чем занимается сосед, Михаил не знал и не интересовался, и амбал платил ему взаимностью: при встречах они здоровались, и только. Дочь Михаила, десятилетняя Анюта, называла соседа Громозекой. Шахов знал, что это из Кира Булычева – книжка со смешными фантастическими рассказами для детей стояла на полке, да и снятый по ней мультфильм он помнил едва ли не с детства, – но в применении к соседу это имя, казалось, звучало как-то иначе. Прежде всего в нем обращала на себя внимание вторая половина – «зека», – которая, как представлялось Михаилу Шахову, исчерпывающим образом описывала как недавнее прошлое, так и ближайшее будущее соседа. Так что хозяева бедной псины, надо полагать, в данный момент веселились в ресторане или в казино. Какой уж тут, в самом деле, театр…

Стоя на коврике перед дверью своей квартиры, Михаил протянул руку с ключом к замочной скважине и замер, расширившимися глазами глядя на изуродованный косяк. Сердце бешено заколотилось в груди, тело стало легким, почти невесомым от мощного выброса адреналина. Между дверным полотном и исковерканным фомкой косяком зияла темная щель шириной в палец, из которой ощутимо тянуло теплом и знакомым, домашним запахом.

Шахов осторожно, чтобы не звякнули, сжал ключи в кулаке и бесшумно опустил их в карман пальто. Рука скользнула за левый лацкан, вернувшись оттуда с пистолетом. Михаил взвел курок, и затвор семнадцатизарядного «Ярыгина» негромко клацнул, дослав в патронник то, что, с учетом владевшего Шаховым в данный момент настроения и его высокого профессионального мастерства, обещало стать чьей-то верной смертью. «Перебью, как собак», – подумал он, бесшумно приоткрывая дверь и тенью проскальзывая в неосвещенную прихожую.

Он сразу же шагнул вправо, чтобы его силуэт перестал быть завидной мишенью на фоне освещенного дверного проема, и прижался лопатками к стене рядом с выключателем, прислушиваясь не столько к царившей в квартире тишине, сколько к собственным ощущениям. В туалете чуть слышно журчал подтекающий смывной бачок, со стороны кухни доносилось сонное бормотание холодильника. На лестничной площадке по-прежнему раздавалось приглушенное двойной дверью гавканье соседской дворняги. Этажом ниже работал телевизор; Шахов слышал невнятную скороговорку комментатора и накатывающийся волнами рев трибун – хоккейный матч, который он мечтал посмотреть, уже начался, и это обстоятельство отнюдь не способствовало улучшению владевшего Михаилом дурного настроения.

Усилием воли он подавил эмоции и еще раз тщательно проанализировал свои ощущения. Похоже было на то, что в квартире никого нет; Шахов чувствовал себя довольно глупо, стоя в собственной прихожей с заряженным пистолетом наготове, но жизнь давным-давно научила его не делать исключений из правила, гласящего, что лучше быть смешным, чем мертвым. Поэтому, вместо того чтобы включить свет, он, не глядя, протянул руку, взял с полки над вешалкой электрический фонарик и крадучись двинулся в обход квартиры.