Спецназовец. Власть закона

Глава 3

Распугивая тощих кур и свиней, джип с мотающимся над кабиной черным хоботком пулемета прокатился по пыльной немощеной улице, выехал на площадь и остановился перед одноэтажной, крытой серым от старости тростником хибарой, над которой в полном безветрии безжизненно повис пестрый флаг с изображением АК-47. Здесь же, на площади, стояли два армейских грузовика с затянутыми линялыми брезентовыми тентами кузовами, несколько джипов и старый, сильно побитый ржавчиной пикап с установленным на грузовой платформе счетверенным крупнокалиберным пулеметом. В жидкой тени деревьев стояли, сидели и даже лежали прямо на земле солдаты в пятнистом камуфляже. Поодаль дымила трубой, распространяя вокруг себя запах вареных бобов, полевая кухня. Вокруг нее отиралось с десяток худых разномастных дворняг, и чернокожий повар в напяленном поверх камуфляжа грязном белом фартуке время от времени замахивался на них черпаком на длинной деревянной ручке.

Выпрыгнув из машины и затоптав окурок, майор Аль-Фахди по шатким, выворачивающимся из-под ноги ступенькам поднялся на открытую террасу, небрежно кивнул стоящим у входа с автоматами наперевес часовым и вошел в резиденцию его превосходительства.

Роскошью резиденция не блистала, зато по сравнению с царящим снаружи зноем здесь было относительно прохладно. Из обстановки тут наличествовали старый просиженный диван, на котором его превосходительство иногда ночевал, придвинутый к окну для экономии электричества письменный стол с чересчур громоздким для небольшого помещения офисным креслом, несколько разнокалиберных стульев и облупленный несгораемый шкаф, установленный таким образом, чтобы хозяин мог не вставая дотянуться до его дверцы. На отдельном столике в углу стояла полевая армейская радиостанция, в которой знающий человек без труда узнал бы Р-111 советского производства, сошедшую со сборочного конвейера задолго до развала СССР. Головные телефоны с металлической дужкой и обтрепанными резиновыми наушниками висели на спинке стула. Над столом поблескивали засиженным мухами стеклом две фотографии в простых бамбуковых рамках. На одной из них был изображен покойный полковник Каддафи, на другой – его превосходительство президент М’бутунга в парадном мундире с орденами, которых успел-таки нахватать до того, как подался в путчисты.

Строго говоря, никаким «превосходительством» господин президент не являлся – так же, как майор Аль-Фахди не был майором. В разное время и в разных армиях араб ходил в разнообразнейших званиях, от капрала до генерала, хотя чаще всего обходился вообще без званий. Президенту М’бутунга было угодно называть свою банду регулярной армией, и Аль-Фахди согласился на чин майора по той простой причине, что сам господин президент, как и его расстрелянный собственным народом при активном содействии американцев кумир, был всего-навсего полковником. Правда, Гитлер в Первую мировую не поднялся выше ефрейтора, что не мешало ему распекать маршалов, но сравнения с бесноватым фюрером президент М’бутунга не выдерживал ни по каким параметрам, и подходить к нему следовало с иными мерками. До поры до времени Аль-Фахди ему подыгрывал, как взрослый подыгрывает малышу, который, накинув на плечи одеяло, объявил, что он – принц. Но теперь время игр кончилось, и майор прибыл к господину президенту именно затем, чтобы его об этом уведомить.

Его превосходительство сидел за столом под своим фотопортретом, заметно ему проигрывая. С тех пор, как была сделана фотография, он стал старше, поседел и осунулся. Под глазами набрякли тяжелые мешки, по левой щеке от виска до нижней челюсти протянулся уродливый, неправильно сросшийся рубец – след осколочного ранения, полученного в давней стычке с правительственными войсками. Как и все официальные лица в его самодельном государстве, его превосходительство носил военную форму. В вырезе камуфляжной куртки виднелся шелковый шейный платок кремового цвета; портупея с тяжелой поцарапанной кобурой лежала на краю стола, и кончик ремня свисал вниз, как хвост дохлой змеи.

Продолжая игру, которая его не особенно напрягала, майор щелкнул каблуками и отчетливым движением приложил ладонь к козырьку кепи.

– Мой президент! – на французский манер с мрачной торжественностью обратился он к хозяину кабинета. – Я прошу вас отправить меня в отставку и, если сочтете необходимым, отдать под суд.

Не торопясь с ответом, его превосходительство вытряхнул из лежащей на столе пачки сигарету, сунул ее в морщинистые розовато-лиловые губы, прикурил от бензиновой зажигалки и только после этого, вместе со словами выталкивая изо рта и ноздрей табачный дым, ворчливо осведомился:

– В чем дело, майор?

– Случилось ужасное несчастье, – сообщил Аль-Фахди. – Один из прибывших сегодня иностранных специалистов, которого я по вашему приказу должен был доставить в район строительства железной дороги для первичного ознакомления с обстановкой, трагически погиб. Он неосторожно приблизился к водоему, намереваясь, как я понял, сделать несколько фотографий, и подвергся нападению крокодилов. Мои люди пытались его спасти, но этих тварей там оказалось просто неимоверное количество, и оба солдата погибли.

С этими словами он положил на стол перед его превосходительством цифровой фотоаппарат. Хозяин кабинета включил камеру, со второй попытки перешел в режим просмотра снимков и некоторое время разглядывал их, оттопырив пухлую нижнюю губу. Майор терпеливо ждал, привычно подавляя зевоту, которая неизменно нападала на него, стоило только переступить порог этого, с позволения сказать, вместилища верховной власти.

– Да, это большое несчастье, – задумчиво подымив сигаретой, сказал наконец президент М’бутунга и отложил фотоаппарат. – Но вы напрасно вините себя, майор. Это Африка, а не европейский зоопарк, звери здесь живут без решеток, на воле, и сами добывают себе пропитание. Нашему другу просто следовало быть осторожнее. Уверен, вы предупреждали его об опасности, а он вас не послушал.

– Так и было, господин президент, – склонил голову в знак согласия араб. – Мне показалось, что он не вполне трезв.

– Или вполне нетрезв, – подсказал М’бутунга.

У него была круглая иссиня-черная физиономия, в чертах которой усматривалось разительное сходство с мордой пожилого орангутанга. В данный момент она не выражала ничего, кроме легкого огорчения в связи с полученным только что печальным известием; до того, как оттяпать у законного правительства почти половину территории страны и заделаться президентом, Пьер Мари М’бутунга был военным, но лицемерить умел не хуже самого прожженного политика.

– Возможно, вы правы, – сказал Аль-Фахди.

– Я в этом абсолютно уверен, – заявил его превосходительство. – Выпивка – не самый лучший советчик, особенно когда речь идет о русских. Вы знаете, я учился в России. Это превосходная страна, только очень холодная, и ее обитатели привыкли согреваться водкой. Так вот, в то время там был очень популярен анекдот, в котором некто без труда заставил пьяного русского туриста спрыгнуть с верхней смотровой площадки Эйфелевой башни, просто сказав ему: «Товарищ, туда нельзя».

– Дух противоречия, – с понимающим видом покивал головой араб. – Да, вы правы, мне показалось, что в этом бедняге он был по-настоящему силен.

Отдав таким образом должное попытке господина президента заговорить ему зубы, майор без дальнейших церемоний придвинул к столу один из свободных стульев и уселся, непринужденно положив ногу на ногу. Небрежно бросив в уголок рта очередную сигару, он щелкнул зажигалкой и закурил, деликатно выдув дым в сторонку.

– Есть еще один вопрос, который мне хотелось бы с вами обсудить, – сказал он, изящным движением стряхивая пепел на земляной пол.

– Я немного занят, – мгновенно посуровел его превосходительство.

– Уж не государственными ли делами? – иронически предположил араб. – А может быть, пересчетом денег, которые, как вы уверяли меня буквально позавчера, должны были появиться одновременно с прибытием этих неверных?

– Должны были появиться и появились – это не совсем одно и то же, – сообщил М’бутунга.

– Увы, – горестно кивая головой, согласился араб. – Точно так же, смею заметить, как «денег нет» и «я их вам не дам». Знаете, мой президент, – не дав собеседнику возможности парировать этот выпад, продолжил он, – я никогда не понимал, что заставляет людей ради пригоршни паршивых долларов жертвовать не только честью и добрым именем, но даже собственной жизнью. У савана нет карманов; это известно всем и каждому, но люди все равно идут на верную смерть, потакая своей неуемной жадности.

Обезьянья физиономия его превосходительства сложилась в гримасу, долженствующую, по всей видимости, означать изумление и с трудом сдерживаемый гнев.

– Мне почудилось или это была угроза? – надменно осведомился он, с силой ввинчивая в донышко украденной где-то золотой пепельницы не выкуренную и до половины сигарету.

– Вполне возможно, – хладнокровно ответил араб. – И вам некого в этом винить, кроме себя самого. Не думаете же вы, что я и дальше стану рисковать собственной шкурой исключительно во имя идеалов верхнебурундийской демократии! Русские, на которых вы так любите ссылаться, говорят: уговор дороже денег.

– Мне понятно ваше нетерпение, но я не понимаю, на что вы рассчитываете, – подумав, заявил М’бутунга. – Убив меня, живым вы отсюда не выйдете.

– Сомневаюсь, – возразил Аль-Фахди. – Вы не хуже меня знаете, что ваша так называемая армия – просто банда головорезов, стая шакалов, которую не интересует ничего, кроме легкой наживы. И я не знаю стаи, которая стала бы мстить за своего убитого вожака. Напротив, это зверье будет с упоением лизать пятки тому, у кого хватило смелости и умения перегрызть ему глотку. К тому же меня они хорошо знают и боятся, что в данном случае равносильно глубочайшему уважению.

– И что вам это даст? – спокойно спросил М’бутунга. – Не уверен, что вы мечтаете занять мое место на посту президента Верхней Бурунды, а денег с мертвеца вы все равно не получите.

Улыбнувшись, араб молча указал дымящимся кончиком тонкой сигары на несгораемый шкаф с торчащей из замочной скважины связкой ключей.

– Вы все-таки проверьте, – посоветовал он. – А вдруг деньги там уже появились? Или вы просто забыли, что они там лежат… Бывают же на свете мелкие недоразумения!

– Вроде того, что случилось сегодня с русским специалистом, – проворчал африканец.

– Я не имел в виду ничего столь трагичного и непоправимого, – заверил майор. – Я сейчас говорю о действительно мелких недоразумениях и ошибках, которые легко уладить и исправить. И еще легче забыть. Итак, мой президент?..

М’бутунга вдруг рассмеялся, озадаченно вертя головой с видом человека, вынужденного признать свое поражение, но не слишком этим огорченного. Выражение его круглой черной физиономии как бы говорило: ну, не вышло, и что с того; это же просто невинная шутка, да и как было не попробовать!

– Вас не переспоришь, – сказал он, – не говоря уже о том, чтобы перехитрить. Признайтесь, майор, где вас научили видеть сквозь стены?

Аль-Фахди промолчал, ответив на этот двусмысленный комплимент лишь очередной вежливой улыбкой, в которой было столько же человеческого тепла, сколько его содержится в загнутых кверху уголках крокодильей пасти. Младший сын шейха не видел ничего предосудительного в своей настойчивости: он был наемник, а наемники не воюют даром. Точно так же он не осуждал господина президента за прижимистость: ожидать чего-то иного от старого плута, который в жизни не заработал честным трудом даже ломаного гроша, было бы просто глупо.

Продолжая посмеиваться, его превосходительство вместе с креслом развернулся к сейфу, оттолкнувшись ногами от пола, подъехал к нему вплотную и, позвенев ключами, распахнул дверцу. При этом он подвинул кресло еще ближе, загородив внутренность несгораемого шкафа своей широкой спиной и заставив араба снова улыбнуться, на сей раз уже откровенно пренебрежительно.

Сопя и недовольно ворча себе под нос, господин президент принялся копаться в недрах сейфа. На спине между лопаток у него темнел широкий треугольник пота, на затылке среди курчавых седых волос поблескивала черная с лиловатым оттенком плешь. Раздавленная сигарета в золотой пепельнице слабо дымилась, снаружи сквозь застекленные в одну нитку низкие окна доносился гомон солдат; потом послышался визг собаки, получившей, по всей видимости, хорошего пинка, и одобрительный гогот публики. Посасывая сигару, Аль-Фахди на всякий случай отстегнул язычок кобуры. Клоунские ужимки старого орангутанга могли обмануть только того, кто видел его впервые в жизни. Майор же знал его как облупленного и предпочитал держать ухо востро.

Он слегка напрягся, положив ладонь на рукоятку пистолета, когда М’бутунга начал оборачиваться, но ничего особенного не произошло: господин президент просто выложил на стол обандероленную пачку двадцатидолларовых купюр. Араб поморщился: похоже, его превосходительство вознамерился рассчитаться с ним этой мелочью. Впрочем, какими еще купюрами может расплачиваться главарь шайки дикарей, для которых двадцать баксов – целое состояние? Дай любому из них сотню – что он станет с ней делать, где разменяет? Зная это, его превосходительство заранее позаботился о том, чтобы вся сумма была ему выдана в мелких купюрах – так было удобнее расплачиваться, да и вид сейфа, под завязку набитого тугими банковскими пачками, наверное, будоражил его убогое воображение. В нем, как в любом африканце, было что-то от ребенка; с руками по локоть в крови он продолжал самозабвенно играть в детские игры, и арабу иногда казалось, что гражданская война и президентство для него тоже не более чем веселая забава.

За первой пачкой последовала вторая, за второй – третья. Господин президент доставал их по одной – брал из сейфа, оборачивался, выкладывал на стол, снова оборачивался, брал, выкладывал и так далее, – словно надеялся, что арабу это надоест и тот его остановит. Между негромким шлепком одной денежной пачки о поверхность стола и появлением следующей всякий раз была довольно продолжительная пауза, как будто его превосходительство пересчитывал в каждой из них деньги или, скорей уж, втихаря выдергивал из каждой пару-тройку бумажек. Поймав себя на этой мысли, Аль-Фахди тут же подумал, до чего, в сущности, несправедливо устроен мир. Пусть государство, которым правит этот черномазый жулик, не более чем фикция и населяют его невежественные дикари, но все-таки, как ни крути, это живые люди – творения всемогущего Аллаха. И кто во имя пророка ими правит, решает их судьбы, казнит и милует? Бесспорно, всякий народ имеет правителя, которого заслуживает. Но если это и впрямь так, то девяносто девять процентов населения планеты ничем не отличаются от упомянутых дикарей…

На стол легла пятая пачка, за ней шестая. М’бутунга укладывал их одну на другую, сооружая что-то вроде шаткого асимметричного небоскреба, спроектированного архитектором с сильными психическими отклонениями. От нечего делать Аль-Фахди выдернул из середины одну пачку, развалив все сооружение, ободрал бандероль и принялся пересчитывать деньги. Купюры были новенькие, хрустящие, от них исходил запах свежей краски, и араб придирчиво рассмотрел одну из них на просвет: уж не фальшивая ли? Самостоятельно изготовить что-либо способное сойти за деньги хотя бы при беглом осмотре, у его превосходительства, конечно же, кишка тонка, но как знать, с кем он снюхался, какую еще комбинацию провернул?

– Не доверяете? – копаясь в сейфе, с упреком произнес М’бутунга.

– Се ля ви, – продолжая считать деньги, без тени неловкости откликнулся Аль-Фахди.

– Правильно, – сказал его превосходительство. – Русские в таких случаях говорят: доверяй, но проверяй.

Он снова развернулся вместе с креслом лицом к арабу, и вместо очередной пачки двадцатидолларовых банкнот тот увидел у него в руке громоздкий серебристый «смит-вессон» с укороченным стволом.

Сказать, что майор Аль-Фахди умер, не успев понять, что происходит, было бы неверно. Понять-то он все понял и даже сумел с первого взгляда узнать в «смитти» популярную шестидесятую модель тридцать восьмого калибра – «специально для шефа», – но вот предпринять что-либо действительно не успел. Курносый полицейский револьвер оглушительно бахнул, изрыгнув пламя, и отброшенный силой удара араб опрокинулся на спину вместе со стулом. Выпавшая из мертвой руки тонкая сигара, дымясь, откатилась на середину комнаты, пороховой дым начал лениво расползаться во все стороны, стремясь заполнить собой весь объем помещения.

– Сука рваная, – на ломаном русском сказал убитому не забывший полученных в юности уроков президент М’бутунга.

Когда в кабинет, едва не затоптав друг друга в узком дверном проеме, ввалились потревоженные звуком выстрела часовые, его превосходительство, бренча ключами, запирал несгораемый шкаф. На рабочем столе господина президента не было ничего, кроме письменного прибора, золотой пепельницы и портупеи с кобурой, в которой спокойно лежала его старая верная «беретта».

– Убрать это, – пряча в карман ключи, коротко распорядился М’бутунга, и солдаты, взяв труп за ноги, потащили его к выходу.

Дверь за ними закрылась. Его превосходительство закурил еще одну сигарету и неторопливо выкурил ее почти до фильтра, с отсутствующим видом наблюдая, как исчезает, впитываясь в земляной пол, лужица крови. Накурившись всласть и погасив в золотой пепельнице коротенький окурок, господин президент выдвинул верхний ящик стола, порылся в разрозненных бумагах и вынул спутниковый телефон: теперь, когда самые неотложные дела были успешно завершены, настало самое время переговорить со старым знакомым.

Снаружи в сгустившихся сумерках шел дождь – пожалуй, первый в этом году настоящий осенний дождь, неторопливый, холодный и занудный, как застарелый насморк. Где-то за низкими сырыми тучами догорал невидимый отсюда закат; время было детское, самое начало девятого, но, если не смотреть на часы, ранний вечер было легко принять за глубокую ночь, настолько непроглядной была льнущая к мокрым оконным стеклам тьма.

Окно в гостиной было огромное, во всю стену, от потолка до самого пола. Сейчас в нем не было видно ничего, кроме смутного, призрачного отражения комнаты да нескольких освещенных окон в соседнем коттедже. Случайно посмотрев туда, Виктор Лисовский вдруг поймал себя на том, что уже не может отвести взгляд. Тьма снаружи словно гипнотизировала его, не хотела отпускать; более того, она явно была не прочь выдавить тройное закаленное стекло и черной, как сырая нефть, волной беззвучно хлынуть в дом. Там, во тьме, наверняка водились жуткие, невообразимо чудовищные твари – настоящие монстры из голливудских фильмов ужасов, – и при одной мысли о том, что они могут проникнуть сюда, в тепло и уют загородного особняка, Лисовского пробрала неприятная дрожь.

Он мысленно обозвал себя идиотом, но давно, казалось бы, пережитый и благополучно забытый страх темноты, вернувшись, уже не хотел уходить. Лисовский вдруг очень не ко времени вспомнил, как в возрасте не то одиннадцати, не то двенадцати лет прочел рассказ «Мумия», написанный, дай бог памяти, не то Гербертом Уэллсом, не то Артуром Конан-Дойлем. Там какой-то чокнутый египтолог привез из экспедиции мумию, оживил ее и не придумал ничего умнее, как натравливать получившееся чудище на своих научных оппонентов. Чушь, конечно, бред сивой кобылы, однако описание того, как стремительная, фантастически ловкая и проворная, обмотанная истлевшими бинтами тварь ненастными ночами преследовала свои жертвы среди погруженных во мрак каменных стен и живых изгородей, произвело на Витьку Лисовского неизгладимое впечатление. И еще очень долго после этого он не мог пройти по темному двору или спуститься в подвал (вернее, подняться оттуда, повернувшись спиной к темноте) без ощущения, что позади, с каждым мгновением сокращая дистанцию, стремительно и беззвучно крадется по его следу воплощенный ужас.

Осознав, что уже запугал себя до полусмерти и скоро запугает до полновесного инфаркта, Виктор Лисовский твердым шагом проследовал в прихожую, открыл дверцу замаскированного дубовой панелью распределительного щитка и одним поворотом рубильника включил наружное освещение.

– Смешно и глупо, – сказал он вслух.

Это действительно было донельзя глупо и смешно. В этом году ему исполнилось тридцать восемь лет; он был взрослый, самостоятельный мужчина с ответственной должностью и солидным заработком, и людей, которые могли запросто обратиться к нему по имени, насчитывалось в десятки, а то и в сотни раз меньше, чем тех, кто почтительно называл его Виктором Яковлевичем. Он был знающий специалист, ценный работник – настолько ценный, что фирма, в которой он работал, взяла на себя расходы по выплате кредита за дом, в котором он обитал. Еще он был эгоист, мерзавец и подонок – так, по крайней мере, утверждала ушедшая от него полгода назад жена. Лисовский считал это утверждение спорным, но в данном случае мнение бывшей супруги ничего не меняло – скорее уж, наоборот: успешному топ-менеджеру, взрослому дяде со спортивной фигурой, солидным банковским счетом и разрядом по боксу, а по совместительству мерзавцу и подонку не пристало по-детски бояться темноты.

Вернувшись в гостиную, он посмотрел в окно, чтобы оценить результат своего демарша с распределительным щитком. Отражение комнаты в мокром стекле стало прозрачным, едва заметным; если бы не оно, можно было решить, что стекла нет совсем. Пол находился почти вровень со стриженой травой газона, так что двор выглядел продолжением гостиной. В свете установленных вдоль дорожек фонарей на невысоких, по колено, металлических ножках мокро поблескивали темной хвоей вечнозеленые живые изгороди. Крыша беседки блестела, как лакированная, мелкие лужи на дорожках отражали свет фонарей, и уже начавшая жухнуть, но все еще ярко-зеленая трава тоже блестела, как новенькая театральная декорация, на которой еще не просохла краска. В неживом свете люминесцентных ламп все вокруг казалось искусственным, ненастоящим – правда, изготовленным на совесть, по новейшим технологиям и в соответствии с самыми высокими мировыми стандартами.

И при этом все равно что-то было не так. Лисовский поймал себя на том, что пристально всматривается в знакомый до последней травинки вид, словно ожидая, что через освещенное пространство вот-вот метнется стремительная, хищно сгорбленная тень, и сплюнул – разумеется, всухую, но с большим чувством.

– Нервишки! – громко объявил он и, повернувшись к окну спиной, повалился в кресло перед большой, в полстены, плазменной панелью.

В этом диагнозе, поставленном с уверенностью человека, ничего не смыслящего в медицине, содержалась изрядная доля правды: нервишки у Виктора Яковлевича Лисовского в последнее время действительно стали ни к черту. За все в этой жизни приходится платить, в том числе и за банковский счет, и за обращение по имени-отчеству, и за красивый дом, в котором – о, счастье! – с некоторых пор нет этой обесцвеченной перекисью, анемичной пиявки, так называемой законной супруги. Тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянута!

Простой работяга платит за то немногое, что имеет, физическим здоровьем – угробленными суставами, забитыми грязью легкими, надорванными мышцами и сухожилиями. И, что бы там ни думал этот гипотетический пролетарий, тот, кто работает головой, тоже надрывается. Да еще как! Только надрывает он не пупок, а головной мозг и центральную нервную систему. Виктор Лисовский в последнее время чувствовал себя вот именно надорвавшимся, и ничего удивительного тут не было. Работа у него нервная, ответственная, а тут еще эта дура – ну, в смысле жена. Ушла она в середине весны, и все лето, весь, пропади он пропадом, долгожданный отпуск пошел драной козе под хвост, съеденный бесконечной грызней за имущество, закончившейся, как и следовало ожидать, в пользу Виктора Яковлевича. Иначе и быть не могло, и он это отлично знал с самого начала; более того, жена это тоже знала – ха, где ж не знать, если собственноручно поставила подпись под брачным контрактом, – но нервы ему эта глупая история потрепала основательно, и он все чаще задумывался о том, чтобы упасть в ноги начальству, выпросить пару неделек за свой счет и махнуть куда глаза глядят – подальше от московской осени, поближе к теплому морю, белому песочку, пальмам и загорелым девушкам в микроскопических бикини.