Спецназовец. Взгляд снайпера

© Подготовка и оформление Харвест, 2011

Глава 1

Майская ночь гремела и щелкала соловьиными трелями, которые волнами наплывали из темных приречных кустов за забором вместе с густым, кружащим голову ароматом цветущей сирени. Где-то далеко, за лесистым северо-западным горизонтом, вспыхивали и гасли, временами сливаясь в дрожащее бледное зарево, голубоватые зарницы. Там бушевала гроза, но здесь мягкий, как темный бархат, ночной воздух оставался спокойным, почти неподвижным, и даже раскаты далекого грома сюда не долетали. Судя по тому, что соловьи и не думали умолкать, гроза обещала пройти стороной, не задев раскинувшийся на приречной круче дачный поселок даже краешком крыла.

Положа руку на сердце, Анатолий Георгиевич Журбин не мог решить, хорошо это или плохо. Он любил ночное буйство стихии; было невыразимо приятно, сидя в удобном кресле с сигаретой в одной руке и рюмкой в другой, при вспышках молний наблюдать, как гнутся и раскачиваются под порывами ураганного ветра деревья, как сверкает, подобно нитям крупных стеклянных бус, рушащаяся с раздираемого бурей неба вода, слышать удары грома, плеск дождя, шум ветра и бравурный гимн бурлящих в водостоках пенных струй.

А с другой стороны, такие вот спокойные, мягкие соловьиные ночи он тоже любил и особенно ценил из-за скоротечности этой волшебной поры. Наслаждаться зрелищем ночной грозы можно и в августе, и даже в октябре, а вот соловьев тогда уже не послушаешь. Так что пусть лучше поют, а зарницы на горизонте послужат приятным дополнением к этому бесплатному концерту…

Окно было открыто настежь, но ни один, даже самый отчаянный, комар в него не проникал. Торчащая из розетки в углу зеленая пластиковая коробочка фумигатора с тлеющим красным глазком контрольной лампочки делала свое дело, отпугивая крылатых кровопийц. Вспомнив о ней, Журбин подумал, как все-таки далеко шагнул научно-технический прогресс всего за пару последних десятилетий. Мобильная связь, компьютеры, Интернет, объемное телевидение плюс великое множество вот таких маленьких, в два счета ставших привычными и практически незаметными удобств, как этот копеечный фумигатор, сделали жизнь намного комфортнее и легче. Конечно, за все на свете приходится платить, в том числе и за прогресс. Экология чем дальше, тем хуже, по телевизору постоянно пугают концом света и тут же пытаются успокоить: ничего, братцы, с учетом качества нынешней жратвы и выпивки дожить до мировой катастрофы – дело практически немыслимое…

В свои тридцать восемь Журбин был не лишен поэтической жилки и любил пофилософствовать – в основном наедине с собой, поскольку хорошо знал цену своей философии и давно уже не надеялся поразить хоть кого-нибудь, пусть даже и собственную жену, глубиной и смелостью суждений. Но было приятно сознавать себя отличным от подавляющего большинства обитателей гигантского, задыхающегося в собственных нечистотах мегаполиса, которых давно уже не интересует ничто, кроме денег и телевизора. Знать, в какое время года поют соловьи (и зачем они это делают), получать удовольствие от созерцания ночной грозы и первого снега, рассуждать о природе вещей, потягивая коньяк сорта экстра-олд и наблюдая за пляской огня в закопченной пасти камина… Все это, конечно, не помогало вести бизнес, но и не мешало. Это было то, что принято называть внутренним содержанием, и Журбин искренне полагал, что без этого самого содержания человек превращается в ходячий труп, в биологическую машину для зарабатывания денег и уплаты налогов. А всепланетная свалка промышленных отходов, населенная многомиллиардными толпами живых калькуляторов, – явно не то, ради чего Господь Бог затевал возню с сотворением мира. И потом, на что роботу деньги?

Постель уже была разобрана, но Анатолий Георгиевич не спешил ложиться. Он плеснул себе коньяка в пузатый низкий бокал и, грея его в ладони, подошел к окну. Отдающее дубовой бочкой жидкое пламя скользнуло вниз по пищеводу и мягко взорвалось в желудке, разлившись по телу приятным теплом. Анатолий Георгиевич Журбин, столичный ресторатор средней руки, знал толк в элитных сортах крепких напитков и редко отказывал себе в удовольствии пропустить пару глотков. Он не изменил своей привычке даже после той неприятной истории, которая скверно началась и обещала привести к еще более скверным последствиям. Но все хорошо, что хорошо кончается, а это происшествие кончилось куда лучше, чем можно было ожидать.

Журбин отвел взгляд от пляшущих на горизонте зарниц и посмотрел во двор. Его машина стояла на выложенной узорчатыми цементными плитками дорожке, поблескивая на свету, что падал на нее из открытого окна. Вмятину на капоте уже заделали, решетку радиатора заменили, помятый бампер привели в порядок, зашпатлевали и перекрасили. Словом, машина опять была как новенькая, но Анатолий Георгиевич твердо решил ее продать, как только уляжется шум и его перестанут узнавать на улицах.

В просторном загородном доме было тихо, темно и пусто. На время судебных слушаний Журбин отправил жену и дочь в круиз по Средиземному морю, подальше от вездесущих журналюг с их идиотскими вопросами и навязчивыми приставаниями. О, эти пронырливые мерзавцы!.. А впрочем, они не так уж и виноваты – точно так же, как шакал не виноват в том, что питается падалью. Таким его создала природа, таковы условия его существования, и даже при самом горячем своем желании питаться сеном он не способен, как не способен в одиночку задрать буйвола или хотя бы антилопу. Средства массовой информации давным-давно превратились в средства массовой дезинформации, сотрудникам которых наплевать и на правду, и на ложь, и на преступников, и на жертвы, и даже на героев – на все на свете, кроме все тех же денег. Но это снова философия. А вот когда твою двенадцатилетнюю дочь во дворе, а то и на пороге школы подстерегает прощелыга с фотоаппаратом и диктофоном (и хорошо, если один, а не целая стая!) и начинает донимать ребенка каверзными вопросами, на которые и взрослый-то не сумеет ответить, не выставив себя полным идиотом, – о, вот тогда вся философия волшебным образом улетучивается из головы и хочется, наконец, сознательно и обдуманно совершить именно то, в чем пытаются обвинить тебя эти скоты – умышленное убийство…

Разумеется, ни о каком умысле не было и не могло быть речи. И вообще, если хорошенько разобраться, если допустить, что в этой трагической случайности кто-то действительно виноват, так это не Анатолий Георгиевич Журбин, а его драгоценная супруга. Есть у нее такая странная манера – выяснять отношения именно тогда, когда супруг, мягко говоря, не вполне трезв. То есть, бесспорно, пьяный человек может вызывать и сплошь и рядом вызывает у окружающих определенное раздражение своим не совсем адекватным поведением и зачастую неуместными высказываниями. Но ведь ясно же, что скандалить по этому поводу бесполезно до тех пор, пока он не протрезвеет. Ничего ты ему не докажешь, только голос сорвешь, а заодно вызовешь у него встречную волну отрицательных эмоций, которые тем сильнее, чем больше он успел в себя влить.

Выпито в тот вечер было немало, обвинения жены, как на грех, звучали особенно нелепо и вздорно, и кончилось тем, что Анатолий Георгиевич хлопнул дверью и ушел из дома куда глаза глядят. То есть не ушел, конечно, а уехал, благо машина стояла под окнами, а ключ, будто по заказу, обнаружился в кармане пальто.

Дальнейшее помнилось смутно, урывками. Косо летел навстречу красиво подсвеченный ксеноновыми фарами снег, гремела музыка, и визгливо смеялись неизвестно где, когда, а главное, зачем подобранные пьяные девки – целых три, а может быть, четыре. Или, наоборот, всего две – в этом вопросе уверенности у Журбина не было. Москва осталась позади; судя по тому, где все случилось, он вез компанию к себе на дачу, назло драгоценной супруге действуя по принципу: если человека все время обзывать свиньей, он рано или поздно захрюкает.

По салону, аппетитно булькая, гуляла пузатая бутылка. Пили по очереди, прямо из горлышка, и Анатолий Георгиевич до сих пор очень живо помнил привкус дешевой губной помады, которой оно было перемазано. В какой-то момент одна из девиц – та, что сидела спереди, справа от него, бесстыдно выставив напоказ обтянутые блестящей лайкрой бедра, – похоже, решила обслужить его прямо на ходу. Журбин во всеуслышание одобрил эту инициативу и призвал присутствующих всячески ее поддержать. Заднее сиденье ответило на этот призыв новым взрывом пьяного смеха и рядом полезных советов, ни один из которых Анатолий Георгиевич не отважился бы повторить вслух в присутствии знакомых. Потом оттуда, сзади, к нему полезли целоваться – обхватили за шею, щекоча искусственным мехом и обдавая запахами помады, духов, коньяка и табачного перегара, мазнули по щеке мокрыми липкими губами, игриво прикрыли ладошкой глаза…

В спорах с женой он неоднократно повторял, что в пьяном виде водит машину не хуже, чем в трезвом, и не раз доказывал свою правоту, в том числе и на этом отрезке загородного шоссе. Возможно, все благополучно обошлось бы и на этот раз, если бы не редкое стечение несчастливых обстоятельств – ночь, скользкая зимняя дорога, пьяная идиотка, решившая поиграть в жмурки на скорости сто сорок километров в час, и еще одна идиотка, не нашедшая лучшего времени и места для прогулки с ребенком, чем пустое загородное шоссе.

Он оттолкнул закрывающую глаза ладонь как раз вовремя, чтобы увидеть и навсегда запомнить освещенную ярким ксеноном картину: знак пешеходного перехода на правой обочине, едва различимый за частой сеткой косо летящего навстречу снега, и две застывшие, словно загипнотизированные светом фар, фигуры в какой-то несчастной паре метров от капота его «БМВ».

На какой-то миг все замерло, как на фотографии, даже летящие в ветровое стекло хлопья снега. Потом мир рывком пришел в движение, раздался глухой двойной удар, что-то большое, темное, похожее на мешок тряпья, мелькнуло в воздухе над капотом, с хрустом ударилось о ветровое стекло, вмяв его внутрь и оставив на нем неровную красную кляксу, отскочило и исчезло в темноте позади машины. Только после этого он, наконец-то спохватившись, ударил по тормозам. Машина пошла юзом под истошный визг и матерные вопли мгновенно протрезвевших проституток, ее занесло, и, взметнув волну снега, «БМВ» завалился носом в кювет…

Такое может случиться с кем угодно; любой может вытянуть несчастливый билет, и разве он виноват, что в этот раз перст судьбы указал на него? Вообще, определение чьей-то вины – вопрос не столько юридический, сколько философский. Ведь сказал же какой-то мудрец, что каждый сам виноват в своей смерти! Беременная женщина с шестилетним ребенком, которой зачем-то понадобилось переходить в третьем часу ночи неосвещенную дорогу, – она что, совсем не виновата в том, что с ней стряслось?

(При столкновении ее отбросило на двенадцать метров, и еще метров пять она катилась по шоссе, оставляя на припорошенном снежком асфальте детали своего гардероба и пятна крови. Ребенка – это оказался мальчик – искали почти час и нашли в сугробе на приличном расстоянии от дороги.)

В ходе расследования выяснилось, что потерпевшая направлялась в соседнюю деревню, где проживала ее мать, – поссорилась с пьяным мужем, трактористом из дышащего на ладан фермерского хозяйства, и бежала, спасаясь от побоев. Вот так это и вышло: одна дура затеяла свару с пьяным мужем, вынудив его уйти из дому и пуститься во все тяжкие, а другая по той же причине ушла из дому сама и шагнула прямиком под колеса. И кто виноват – водитель? А может быть, он – такая же жертва обстоятельств, как и погибшие?

Конечно, Анатолий Журбин вовсе не считал себя ангелом и признавал, что в случившемся есть определенная доля его вины. Но он был в достаточной мере наказан пережитым шоком (не говоря уже о расходах на ремонт автомобиля) и полагал, что не заслуживает такой жестокой кары, как лишение свободы. Он был и оставался приличным, порядочным человеком, полезным членом общества и законопослушным налогоплательщиком. Ну, оступился, так пусть бросит камень, кто без греха! Возможно, провидение знало, что делает, толкая под колеса его машины людей, в прошлом, настоящем и будущем которых не было и не предвиделось ничего, кроме тоскливой нищеты и беспробудного пьянства. Это, конечно, не аргумент для суда, и пить за рулем, спору нет, нехорошо. Но он уже все осознал, он больше так не будет, и можно же, в конце-то концов, чисто по-человечески войти в его положение! Неужели остриженный ступеньками заключенный, строчащий брезентовые рукавицы или какие-нибудь тапочки, для общества полезнее, чем успешный предприниматель?!

Все это и примерно теми же словами он при встрече объяснил Молоканову. Майор даже не дослушал: его, как обычно, интересовали не тонкости душевных переживаний Анатолия Георгиевича и не его философские рассуждения о природе вины и несовершенстве мира, а деньги, только деньги и ничего, кроме денег.

Со старшим оперуполномоченным уголовного розыска майором Молокановым предприниматель Журбин познакомился при весьма неприятных обстоятельствах. Наверное, иначе просто не могло быть: такое событие, как встреча с милиционером, радостным не назовешь. Да и сама личность майора, эта его одутловатая свиная физиономия с заплывшими, тусклыми, как у снулой рыбины, глазами сделала бы знакомство крайне неприятным, даже если бы оно произошло на свадьбе или именинах.

Коротко говоря, года полтора назад на Журбина наехали, причем сделано это было в фирменном стиле лихих девяностых. Сначала был телефонный звонок с требованием ежемесячных отчислений за обеспечение безопасности (на которую, к слову, до сих пор никто не покушался). Журбин вежливо послал звонившего ко всем чертям и направился прямиком в милицию, где и состоялось упомянутое выше знакомство. Сидевший за захламленным письменным столом в тесном прокуренном кабинете человек в потрепанном цивильном костюме с кислым видом поведал Анатолию Георгиевичу, что не видит оснований для каких-либо официальных действий: единичный телефонный звонок – не повод к возбуждению уголовного дела или взятию драгоценной персоны господина Журбина под усиленную милицейскую охрану. И потом, что значит – выделить охрану? Господин Журбин – не президент, не премьер и даже не спикер Государственной думы, а здесь ему не благотворительная организация, чтобы днем и ночью караулить его на общественных началах. Нет, конечно, за определенную сумму… ну, вы же сами все понимаете, верно?

Журбин подтвердил, что действительно все понимает, и обещал подумать. В тот же день за час до открытия в помещение ресторана ворвались двое неизвестных в масках и кожаных куртках, основательно поработали там бейсбольными битами и скрылись, не вступая в переговоры с перепуганным насмерть персоналом. Ресторан пришлось закрыть на целую неделю; Анатолий Георгиевич едва-едва начал подсчитывать убытки, когда в подъезде собственного дома его подстерегли и довольно чувствительно оскорбили действием все те же неизвестные в масках. Состоявшийся по ходу дела разговор опять касался денег; сумма была названа решительно несуразная, и уже наутро Журбин снова сидел в кабинете майора Молоканова, обсуждая условия взаимовыгодного сотрудничества.

Подозрение, возникшее у него уже тогда – что Молоканов лично приложил руку к этому гангстерскому наезду, – со временем превратилось в твердую уверенность. Майор был настоящий упырь, стопроцентный оборотень в погонах, но, беззастенчиво беря деньги, он частенько оказывался весьма и весьма полезным, содействуя Анатолию Георгиевичу в решении самых различных, порой весьма сложных и щекотливых, вопросов.

Но истинную цену этому сотрудничеству Журбин узнал только теперь, после злосчастного происшествия на загородном шоссе. Деньги за решение этой проблемы Молоканов запросил немалые, зато провернул все так, что комар носа не подточит. Ей-богу, было трудно поверить, что какой-то несчастный майоришка способен перекроить и вывернуть наизнанку такое, казалось бы, простое и очевидное с точки зрения закона дело, как наезд в пьяном виде на пешеходов, повлекший смерть двух и более человек.

Так вот: он смог. В результате его стараний дело попало в руки судьи в таком виде, что из его материалов невозможно было понять, кто из участников ДТП на самом деле был пьян, а кто трезв как стекло, кто откуда выскочил, произошло это в зоне обозначенного пешеходного перехода или на скоростном участке трассы… Протокол, составленный на месте происшествия, куда-то волшебным образом исчез, а документ, появившийся вместо него, казалось, был составлен питекантропом, который переел мухоморов. Вообще, Молоканов утверждал (и Журбин ему верил), что никакого судебного разбирательства просто не было бы, если бы в дело с самого начала не вцепились журналисты. Но эти щелкоперы остались с носом: суд вынес оправдательный приговор, а матерные угрозы безутешного вдовца лишь придали событию выгодную для Анатолия Георгиевича эмоциональную окраску. Молоканов, хоть и сволочь, был настоящий волшебник: ему удалось устроить и уладить все, да так ловко и гладко, что даже присутствие в машине проституток осталось тайной для всех, и в первую очередь для мадам Журбиной.

Упомянутая мадам в данный момент наслаждалась средиземноморскими видами, а ее супруг праздновал победу, попутно тоже наслаждаясь – во-первых, самой победой, во-вторых, отсутствием домочадцев, а в-третьих, доносившимися снаружи соловьиными трелями. Закуривая последнюю перед сном сигарету, ресторатор Журбин лениво, как о чем-то далеком и нереальном, думал о возможной мести со стороны безутешного тракториста – вернее, о попытке мести, поскольку причинить обидчику какой-либо реальный вред у этого деревенского алкаша были руки коротки. Что он сделает – выследит Анатолия Георгиевича в чужом огромном городе и попытается убить? Наймет киллера – такого же, как сам, неумытого пьяницу в растянутых спортивных штанах китайского производства и с ржавым кухонным ножом? Нет, Молоканов явно перегнул палку, когда советовал хотя бы на первое время нанять охранника в каком-нибудь частном агентстве. Было бы от кого защищаться!

Совесть Анатолия Георгиевича была спокойна. С момента происшествия минуло уже без малого полгода, первый шок прошел, а теперь, после вынесенного судом оправдательного приговора, было очень легко представить, что события той злосчастной ночи просто привиделись ему в пьяном ночном кошмаре. А почему бы и нет? Газетные публикации, телевизионные репортажи, слезливые вопли овдовевшего тракториста и даже собственные смутные воспоминания – все это трепотня, эмоции, пустой звук, не имеющий законной силы. Законную силу имеет только решение суда, согласно которому он, Анатолий Журбин, ни в чем не виновен. Так с чего б ему, в самом деле, мучиться угрызениями совести?

В темных кустах по ту сторону забора, откуда по-прежнему доносились заливистые, щелкающие соловьиные трели, что-то слабо блеснуло отраженным электрическим светом, как будто один из ночных певунов, наконец-то подыскав себе партнершу, по перенятому у людей обычаю перед началом брачных игр накачивал ее шампанским. Журбин машинально подался вперед, строя ленивые догадки о природе наблюдаемого явления; в кустах опять воровато блеснуло стекло, а затем раздался короткий, неслышный за соловьиным концертом звук, похожий на удар резиновым молоточком по донышку кастрюли. Остроносая винтовочная пуля, просверлив в черном бархате майской ночи прямой, как стрела, тоннель, безошибочно нашла цель. Выстрел пришелся точно в переносицу, и, даже не успев ничего почувствовать, столичный ресторатор Журбин в одно короткое мгновение переместился в весьма отдаленные края, где его с нетерпением дожидались те, о ком он так старался забыть.

Тщательно убрав излишки масла при помощи мягкой фланели, Юрий Якушев неторопливо, со вкусом собрал винтовку, присоединил шомпол, поставил на место оптический прицел и напоследок еще раз протер линзы чистой фланелью. Десятизарядный магазин с коротким металлическим щелчком вошел в гнездо; плавным движением подняв винтовку к плечу, Юрий прицелился в окно, взял на мушку торчащую на крыше дальней девятиэтажки антенну сотовой связи, легонько толкнул себя в плечо прикладом, имитируя отдачу, и одними губами произнес: «Пах!»

– Детский сад, – добавил он вслух и стал разбирать винтовку, укладывая каждый узел в специальное, обтянутое мягким бархатом гнездо похожего на атташе-кейс плоского футляра.

Винтовка, компактная и эффективная американская игрушка с хорошим боем, отменной оптикой и заводским глушителем, была подарена ему в знак вечной дружбы одним очень уважаемым в Дагестане человеком. Звали упомянутого гражданина Магомедом Расуловым. С некоторых пор уважаемый Магомед считал Юрия Якушева братом; Якушеву такой родственничек был нужен как зайцу стоп-сигнал, но спорить и тем более отказываться от подарка он не стал, поскольку врагов на Кавказе у него хватало и так.

Винтовка представляла собой воплощенную мечту любого киллера, но, с точки зрения Юрия Якушева, это была вот именно и только игрушка – дорогая, шикарная, совершено бесполезная и при этом очень опасная. Стрелять из нее по бутылкам неинтересно, с таким же успехом в мишени можно просто тыкать пальцем. Да и патроны натовского образца в супермаркете не купишь, и стоят они недешево. А уж о том, что начнется, если о винтовке кто-нибудь проведает – участковый, например, – даже думать не хочется. И тем более не хочется думать о том, что будет, если дать себе волю, прислушаться к исходящему от тусклого вороненого железа вкрадчивому шепотку и поддаться на его уговоры. Помнится, в школе, когда надо было посетовать на обстоятельства, они с пацанами со вздохом, сокрушенно изрекали: «Эх, трудно жить без пистолета!» Да, без пистолета трудно, подумал Юрий. Но с пистолетом, как выяснилось, еще труднее. Потому что вокруг столько всякой сволочи, что руки так и чешутся пустить его в ход, а этого делать нельзя: и закон не велит, и на самом верху – не в Кремле, а гораздо выше, – если верить священнослужителям, на подобное самоуправство смотрят косо. Да и вообще, кто мы такие, чтобы судить себе подобных?

Юрий аккуратно закрыл футляр и щелкнул замочками. «Эх, Магомед, Магомед, – далеко не впервые с упреком подумал он. – Неужто нельзя было обойтись кинжалом или какой-нибудь саблей? Повесил бы на стенку рядом со своей старой шпагой, и было бы любо-дорого глянуть… А тут – винтовка, да еще такая!.. Кто же делает такие подарки снайперу, решившему завязать? Что же мне теперь – выправить на этот ствол разрешение и охотиться с ним на зайцев? Или это подарок с намеком? Нет уж, дудки, уважаемый, этот номер у вас не пройдет! Миру мир, войны не нужно, – вот девиз отряда «Дружба»…»

Он затолкал футляр в самый дальний угол шкафа, замаскировал одеждой и стал прибирать со стола, привычно думая о том, что с винтовкой надо что-то решать – либо регистрировать, либо так или иначе сбывать с рук, пока не случилось беды. Себя-то он проконтролирует, все его размышления о том, какой дьявольский искус являет собой хранящееся в доме оружие, – это так, философия для начинающих, обиженное бормотание интеллигентного московского мальчика, навеки замурованного внутри матерого ветерана спецназа. Но что, если в квартиру заберется вор? Такую ценную вещь он точно не пропустит, и по Москве пойдет гулять еще один незарегистрированный ствол. А ствол-то настоящий, не «тэтэшка» китайского производства, так и норовящая развалиться на части после первого же выстрела. И рук, готовых без колебаний пустить его в дело, в этом городе сколько угодно…

За окном становилось все темнее. Якушев включил на кухне свет, убрал на место баночку с оружейным маслом, скомкал промасленную ветошь и газету, на которой чистил винтовку, и сунул этот ком в мусорное ведро. Чтобы он туда поместился, на него пришлось хорошенько надавить, из чего следовало, что Юрию предстоит небольшая прогулка.

Старая пятиэтажка, на третьем этаже которой он с некоторых пор обосновался, давно дожидалась и все никак не могла дождаться обещанного еще пять лет назад сноса. Вокруг нее, постепенно подбираясь все ближе и окружая плотным кольцом, один за другим возносились к небу сверкающие стеклом небоскребы современных жилых комплексов, но тут, на узкой кривой улочке в пяти минутах ходьбы от оживленного шоссе, жизнь текла по старинке, ни шатко ни валко. Тут еще можно было изредка встретить бодрую тетку, спозаранку спешащую в булочную в домашнем халате и шлепанцах на босу ногу, с цветастым платком, для приличия повязанным поверх бигуди, – ну, разве что без свисающей с запястья пустой веревочной авоськи. Здесь, в заросших умирающей от старости замшелой сиренью дворах, еще стучали по вечерам и в выходные дни костяшки домино и в больших количествах обитали пенсионеры, проводящие львиную долю свободного времени под капотами и днищами своих помнящих Брежнева «Волг» и «москвичей». А тезка Якушева, проживающий в соседнем подъезде общительный пьяница по фамилии Березняк, клялся и божился, что совсем недавно видел горбатый «запорожец», который хоть и с явным трудом, но сам, без посторонней помощи, двигался по улице в направлении Ленинградки. Возвращения самоходного раритета Березняк не видел, на основании чего предположил, что «запор» бесследно затерялся в потоке уличного движения, а то и был раздавлен в лепешку сразу же после выезда на шоссе. «К протектору прилип и в Питер уехал», – изрек обожающий блеснуть образностью речи сосед.