Слепой. Тайна Леонардо

Глава 4

Примерно за семь месяцев до того несчастливого дня, когда штатный экскурсовод Государственного Эрмитажа Кира Григорьевна Большакова обнаружила, что под пуленепробиваемым стеклом в зале Леонардо да Винчи вместо подлинника «Мадонны Литта» висит обыкновенная фоторепродукция, ветеран спецназа Павел Недосекин, уволенный вчистую по ранению, вышел из пивного бара «Веселая вобла».

На улице уже стемнело. Вместе с солнцем с городских улиц ушло нестойкое весеннее тепло, и все, что растаяло за день, превратившись в жидкую кашицу, теперь снова замерзло, образовав на тротуаре твердые, как железо, и скользкие, как мокрое мыло, ледяные бугры и колдобины, в которых сам черт запросто мог переломать себе ноги.

Недосекин шел, не разбирая дороги, засунув руки в карманы старого армейского бушлата и прижимая к груди подбородок, чтобы ледяной мартовский ветер не забирался под одежду. В зубах у него дымилась, прожигая ночь красным огоньком, сигарета, в голове немного шумело от выпитого пива – после контузии алкоголь стал плохо действовать на Павла, и пил он теперь редко и очень понемногу, – а в душе клубилась какая-то неопределенная муть.

Только что, буквально десять минут назад, за кружкой пива, в которое было щедро добавлено водки, он согласился участвовать в деле, в случае успеха сулившем очень солидный заработок.

О том, что ему сулило это дело в случае неудачи, Павел Недосекин старался не думать. Что тут думать-то? Сказано ведь: от сумы да от тюрьмы не зарекайся…

Вышло так, что Паша Недосекин, парень здоровый, косая сажень в плечах, только малость контуженный и с кое-как заштопанной дырой в легких, уже без малого полгода не мог найти работу и жил на нищенскую пенсию, которую положило ему родное государство за геройское поведение под чеченскими пулями. Гражданской специальности у Паши не было, и умел он, по сути, только одно – стрелять. Зато стрелял он хорошо и, уходя из армии по состоянию здоровья, не сомневался, что без труда устроится охранником в какую-нибудь солидную фирму.

Да не тут-то было!

Оказалось, что солидные фирмы, где Паша Недосекин мог бы найти применение своим талантам, калек на работу не берут. Конечно, в глаза его никто калекой не называл, однако вторая группа – это серьезно. Кадровикам и говорить ничего не надо было, Паша без труда читал ответ прямо по их физиономиям. Читал, молчком забирал свои документы и уходил, пока собеседник чего-нибудь не ляпнул и не схлопотал, чего доброго, по чавке. Спору нет, от тюрьмы Паша не зарекался, но и садиться туда не особенно спешил – это как на тот свет, никогда не поздно и всегда рано.

Пробовал он работать охранником в ресторане, но продержался там совсем недолго – недели две с половиной. Не мог он смотреть на эти сытые рыла, музыку эту, дебилами для дебилов придуманную, слышать не мог, и голова у него начинала раскалываться уже через полчаса нахождения в битком набитом обеденном зале, ритмично вибрирующем в такт этой самой музыке. И не поймешь, от чего было хуже – от шума или, может, от злости и раздражения…

Короче говоря, как только представился удобный случай, Паша дал своим эмоциям выход. Трое каких-то уродов, нализавшись до потери сознания, затеяли на танцевальной площадке драку, и Паша, в строгом соответствии со своими служебными обязанностями, помог всем троим покинуть заведение – кратчайшим, блин, путем, прямо сквозь витрину зеркального стекла стоимостью в полторы тонны баксов.

Уродов, всех троих, увезла «скорая», от витрины остались приятные воспоминания, публика, ясное дело, разбежалась, и Паше, естественно, тоже пришлось покинуть заведение – правда, не через окно, а нормальным путем, через дверь. «Тварь контуженная! – крикнул ему вслед хозяин кабака. – Отморозок чеченский!»

Паша даже не оглянулся: он уже отвел душу и вспомнил, что солдат ребенка не обидит. Кроме того, в обидных словах хозяина шалмана была-таки изрядная доля горькой правды, и Павел Недосекин это отлично понимал.

Как бы то ни было, а тот случай сослужил ему плохую службу. Слава о нем разнеслась по маленькому городку в мгновение ока, и работодатели, едва узнав, с кем имеют дело, сразу давали от ворот поворот. Можно было попытать счастья в Питере, но Недосекин не без оснований подозревал, что таких, как он, в Питере и без него навалом. Кроме того, оставлять на произвол судьбы доставшуюся в наследство от покойных родителей квартиру ему было жаль: это был его основной капитал, приберегаемый на самый черный день.

Чувствуя неумолимое приближение этого дня, Паша принял вполне естественное в сложившейся ситуации решение: пойти в криминал. С этой целью он по цепочке проверенных знакомых, друзей детства и двоюродных зятьев троюродных теток вышел на человека со странным именем Сало, который, по слухам, пользовался среди местных бандитов кое-каким авторитетом.

Сало, предупрежденный, по всей видимости, заранее, выслушал Павла внимательно и вроде бы даже сочувственно. На Пашины проблемы со здоровьем ему было плевать с высокой колокольни, зато способность «абитуриента» выбивать девяносто очков из ста возможных любым оружием его очень заинтересовала. «Ты, братан, не гони лошадей, – сказал он, хорошенько все обдумав. – На большую дорогу с большой выйти ты всегда успеешь, эта работа от тебя не уйдет. Заказов для хорошего стрелка на горизонте пока не видать, но наклевывается тут одна работенка, как раз по твоей части. Ты сожди недельку, я с братвой перетру и сам тебя найду».

Он даже предложил денег на первое время, но Паша от них отказался: протянуть какую-то несчастную неделю ему ничего не стоило, благо пенсию он получил только позавчера.

Правда, вместо обещанной недели прошло почти что полных две, но в один прекрасный день Сало, как и договаривались, позвонил Павлу домой и назначил встречу в «Веселой вобле». На встречу Сало явился не один, а с каким-то мужиком, меньше всего походившим на уголовника. Мужику было лет сорок или около того, ростом он был с Пашу, шириной плеч и прочими атрибутами мужественности Господь его тоже не обделил, а в его прямоугольном скуластом лице просматривалось что-то такое, из-за чего Недосекину, человеку военному, сразу захотелось стать по стойке «смирно». Одет незнакомец был просто – в темно-серый костюм и черную водолазку, – но это была простота того сорта, что стоит очень приличных бабок.

Сало смотрел на незнакомца снизу вверх, блатных понтов против обыкновения не швырял и вообще старался помалкивать. Да ему и говорить-то было некогда: незнакомец, пристально оглядев Пашу с ног до головы и рассеянно выслушав расточаемые Салом похвалы в Пашин адрес, небрежно махнул рукой и что-то неразборчиво обронил сквозь зубы, после чего Сало тихо слинял и больше не показывался.

Оставшись с Пашей наедине, незнакомец первым делом представился. Назвался он Петром Ивановичем, что почти наверняка не соответствовало действительности, и тут же, не сходя с места, разрешил называть себя просто Петром – для краткости, как он объяснил. Потом он заказал коньяк и предложил выпить за союз Петра и Павла, приплетя сюда святых, Петропавловскую крепость и даже Петропавловск-Камчатский.

Недосекин не знал, как себя вести. На блатного этот Петр Иванович не походил, а для бизнесмена, решившего заказать конкурента, был как-то уж чересчур спортивен, подтянут и твердолик. Набивать себе цену, кажется, не имело смысла, да и непонятно было, что ему, этому странному Петру Ивановичу, от Паши надобно, какие именно качества его интересуют, чем следует щеголять в его присутствии, а о чем лучше помалкивать. Поэтому Паша решил поменьше говорить, а побольше слушать: раз уж такой человек, как Петр Иванович, перед которым откровенно робел даже отъявленный отморозок Сало, решил с ним встретиться, то он не станет просто играть в гляделки, а объяснит, надо полагать, что у него на уме.

Поэтому коньяк Паша только пригубил, а насчет союза Петра и Павла ничего не сказал, ограничившись одной скептической улыбкой. Петру Ивановичу это, кажется, понравилось; во всяком случае, вливать в Пашу выпивку насильно и набиваться в кореша он не стал, а для начала устроил что-то вроде допроса: кто таков, откуда, почему оказался на мели и чего, собственно, ожидал, обратившись за помощью к такому уроду, как Сало.

Эта любознательность, хоть и не слишком обрадовала Пашу Недосекина, выглядела вполне законной, тем более что Петр Иванович заранее за нее извинился и объяснил, не вдаваясь в подробности, что иначе просто нельзя: дело, дескать, намечается серьезное, не исключена возможность ментовской подставы, а Паша, как ни крути, в прошлом работал в силовых структурах. Поэтому отвечал Недосекин хоть и без лишних подробностей, кратко, но зато исчерпывающе. Услышав про контузию, Петр Иванович спросил: «Припадки?» Этот обидный, по сути дела, вопрос тоже был задан как-то так, что Паша не обиделся: было понятно, что это не праздное любопытство, а законный интерес человека, не желающего провалить тщательно спланированную операцию из-за чьего-то внезапного недомогания. Поэтому Паша ответил, что припадков у него не бывает, только изредка случаются головные боли, да и то вполне терпимые, и еще алкоголь после контузии разбирает его быстрее и основательней, чем прежде.

Петр Иванович при этих словах покосился на почти не тронутую Пашину рюмку, кивнул этак понимающе, с одобрением и наконец перешел к делу.

Ясно, что в подробности он по первому разу не вдавался, а сказал лишь, что намечается крупное дельце, связанное с проникновением в хорошо охраняемый музей и изъятием оттуда некоторого количества старинных золотых побрякушек, камешков и прочей бижутерии. При этом он счел нужным подчеркнуть, что речь идет не о банальном налете на витрину с рыжьем, каких навалом в любом ювелирном магазине, а о деле по-настоящему солидном, вроде тех, которые чаще случаются в кино, чем в реальной жизни.

Петр Иванович так и сказал: «Такое дело, как то, что мы затеваем, только по телику и увидишь. «Тринадцать друзей Оушена» смотрел? А «Гудзонского Ястреба»? Ну, вот…»

Тут Паша, конечно, насторожился. Потому что в молодые свои годы многое повидал и знал: на свете полным-полно людей, которые выглядят как все, а то и получше, а в голове у них при этом такая каша… Был у него, к примеру, школьный друг, отличный парень, не дурак выпить, пройтись по бабам и подраться и при этом умница, каких мало, – Паше в этом плане было до него, как до Парижа на карачках. В одной драке ему крепко дали по башке, и с тех пор, оставаясь все тем же распрекрасным товарищем, Пашин знакомый уже после третьей рюмки начинал горячо и очень убедительно втолковывать окружающим, что планету Земля исподволь, тайно захватывают марсиане – устраняют одного за другим самых умных и влиятельных людей, маскируются под них и начинают проводить свою политику, направленную, сами понимаете, на установление полного контроля над планетой, глобальное изменение климата по образу и подобию своего, марсианского, и поголовное истребление человечества…

Другой Пашин знакомый, тоже вполне нормальный мужик, до сих пор боролся за построение коммунизма. Ни хрена про этот свой коммунизм не знал и не понимал, а просто верил в него, как другие верят в Бога, и, стоило разговору за столом зайти о политике, принимался орать, колотить кулаками по столу и с пеной у рта выкрикивать бессмысленные лозунги, которые ему вбили в башку на заре туманной юности – сначала в пионерской организации, а потом в комсомоле…

Так что, услыхав про ограбление, спланированное по голливудскому сценарию, Паша Недосекин насторожился. В ограблениях он ни черта не смыслил, однако значение выражения «хорошо охраняемый» ему было понятно. А значение было очень простое: только сунься – костей не соберешь.

Он как раз размышлял над тем, как бы это поделикатнее послать уважаемого Петра Ивановича к чертовой матери, когда тот заговорил снова. «Я вижу, ты считаешь меня психом, – сказал он спокойно. – Во-первых, ты ошибаешься, а во-вторых, где ты видел, чтобы так называемые «нормальные» сделали хоть что-то стоящее? С их «нормальной» точки зрения, ты, между прочим, тоже псих, да еще какой! Недаром для тебя в этом занюханном городишке работы нет. И не будет, не надейся, потому что ты такой, каков ты есть. В ОМОН тебя не возьмут по состоянию здоровья, в армию тоже, а без адреналина ты жить не можешь, я же вижу. Ну, скажи, что тебе терять? На что ты рассчитываешь, чего ждешь? Пока Сало тебе «тэтэшник» в руку вложит и пошлет на рынок? Тоже мне, карьера… Сядешь в два счета, и притом ни за что. А я тебе предлагаю настоящее дело. Ну?»

Все это были, конечно, слова, но слова правильные. Павел и сам так думал бессонными ночами, когда голова раскалывалась от боли и хотелось кого-нибудь убить – не за что-то и не ради чего-то, а просто так, от ненависти к тому полурастительному существованию, которое он теперь вел. Терять ему действительно было нечего, кроме квартиры, которая, если честно, успела осточертеть ему хуже горькой редьки. Когда сидишь круглые сутки в четырех стенах, потому что тебе некуда пойти и нечем заняться, даже дворец очень быстро превращается в тюрьму, в ненавистный застенок. Что уж говорить о двухкомнатной «хрущобе», давно нуждающейся в ремонте, который не на что сделать!

Короче говоря, Паша согласился, хотя и не сразу. После этого его познакомили с «коллегами», как их называл Петр Иванович, и посвятили в план предстоящей операции. План этот выглядел далеко не таким безумным, как могло показаться, – конечно, при том условии, что каждый из его новых «коллег» был именно тем, за кого себя выдавал. Времена узкой специализации наступили уже давно и, кажется, не думали кончаться. Петр Иванович это учел и подобрал команду в полном соответствии с требованиями эпохи. Каждый умел делать что-то одно, но зато умел хорошо, как никто, и каждый отвечал за свой участок работы. Ограбление планировалось, как секретная операция войсковой разведки, и это очень понравилось Недосекину. Все-таки Петр Иванович был правильный мужик; чувствовалось, что в недавнем прошлом он, как и Паша, носил камуфляж и погоны, только на погонах этих красовались не лычки, как у Недосекина, а офицерские звезды, о размере и количестве которых оставалось только догадываться.

Назвали Паше и сумму, на которую он мог рассчитывать в случае успеха. Сумма оказалась такой, что ради нее действительно стоило рискнуть. Поэтому Недосекин послал к черту последние сомнения и с головой окунулся в подготовку к налету, тем более что его обязанности были не слишком сложными. Он был, по словам Петра Ивановича, «стрелок на подхвате», и подготовка его заключалась в основном в изучении поэтажных планов музея и тренировках с новым для него оружием – пневматическим ружьем, которое стреляло не пульками и не шариками, а специальными дротиками, вроде тех, с помощью которых добывают крупных хищников для зоопарков и отлавливают бродячих собак.

Петр Иванович не торопился. До назначенного дня оставалось больше месяца, когда Павлу опять позвонил Сало и предложил встретиться в «Веселой вобле». Он сказал, что дело очень важное, и Павел, который вовсе не горел желанием снова увидеться с этим уголовником, был вынужден согласиться. В конце концов, это Сало познакомил его с Петром Ивановичем, помог вернуться к настоящей, полной напряжения и риска, истинно мужской жизни…

Сало не стал долго ходить вокруг да около, а сразу выложил карты на стол. У него было к Павлу деловое предложение – так, по крайней мере, он это назвал. Сало предложил Недосекину работу – разовую, но очень хорошо оплачиваемую – и выдал аванс в размере пяти тысяч американских долларов. За успешное выполнение работы ему было обещано еще десять, и Сало не стал скрывать, что отказ или неудача также не останутся без соответствующего «вознаграждения». «Такой расклад, братан, – объяснил Сало, – что деваться тебе некуда. Меня в угол зажали, а я, видишь, тебя зажимаю. Короче, если не сделаешь, что у тебя просят, или капнешь кому, тебе не жить. По-любому не жить, понял? Я тебя не пугаю, я тебе дело толкую, как оно все в натуре случится, если станешь вести себя как баран».

Пораскинув мозгами, Павел пришел к выводу, что быть бараном ему нет никакого резона. Здесь, на гражданке, были свои законы, совсем не те, что на войне, и Недосекин давно понял, что лучше им подчиниться. Иначе его очень быстро затопчут. Плетью обуха не перешибешь, и кодекс чести, утверждающий, что бегство позорно, не работает, когда на тебя с ревом и лязгом мчится тепловоз… Надо просто блюсти собственную выгоду, заботясь о том, чтобы тебе ничего за это не было, и только при этом условии ты станешь хозяином жизни.

Поэтому он принял предложение, положил деньги во внутренний карман, поближе к сердцу, допил щедро разбавленное водкой пиво, распрощался с Салом и покинул «Веселую воблу».

Он отправился домой пешком, хотя идти было не близко – считай, на другой конец города. Паша ощущал настоятельную необходимость в такой вот прогулке по ночному морозцу – надо было, во-первых, проветрить затуманенные «ершом» мозги, а во-вторых, обдумать свое дальнейшее поведение.

Ясно было, что военный пенсионер Павел Недосекин угодил в вилку, состоящую из двух, и притом одинаково неприятных, вариантов развития событий. Что бы он сейчас ни предпринял, что бы ни решил, риск все равно оставался очень большим. И предугадать, чем все закончится, не было никакой возможности. Оставалась только арифметика…

Арифметика была простая: вариант, предложенный Салом, обещал сделать Пашу Недосекина богаче на целых пятнадцать тысяч долларов. Пять из этих пятнадцати тысяч сейчас лежали у него в кармане, согревая душу. Это были не обещания и посулы, а живые, реальные деньги, имеющие свободное хождение по всему земному шару. Конечно, Сало – уголовник, урка, и верить ему нельзя, но денежки – вот они, делай с ними что хочешь – перебирай, пересчитывай, трать, в конце концов…

Вдохновленный последней мыслью, Паша свернул в гостеприимно распахнутые двери магазина и вскоре вышел оттуда, запихивая в глубокий карман бушлата бутылку водки. Он знал, что назавтра у него будет зверски трещать голова, но это будет завтра, а сегодня он ощущал настоятельную потребность выпить – выпить хорошо, по-настоящему. Он не собирался напиваться в баре или на улице, где мог ненароком начудить по пьяному делу, а направился домой. В конце концов, новую работу следовало не только обмозговать, но и обмыть, как полагается, чтобы все прошло гладко – без сучка, без задоринки…

И, подумав об этом, Паша понял, что решение уже пришло – само пришло, можно сказать, без его участия. И сразу успокоился, потому что был солдатом и очень не любил все эти колебания и раздумья.

Родной подъезд встретил его теплом и ярким светом, который был особенно приятен после непроглядной тьмы скованной последним мартовским морозом окраинной улицы. Металлическая дверь знакомо клацнула магнитным замком, закрывшись у него за спиной, и Павел, шагая через две ступеньки, стал подниматься к себе на третий этаж.

Навстречу ему кто-то неторопливо спускался, и, миновав площадку второго этажа, Паша увидел какого-то незнакомого мужичонку – невысокого, в аккуратном черном полупальто и зимней шапке пирожком, с бритым невыразительным лицом, на котором поблескивали, отражая электрический свет, узкие прямоугольные очки в тончайшей металлической оправе.

Павел окинул его быстрым взглядом, автоматически, в силу давно укоренившейся привычки, оценивая незнакомца как потенциального противника, и пришел к выводу, что может заломать этого мозгляка одной левой даже при условии, что правую ему привяжут за спину, а у мозгляка в руках будет нож или даже топор. Вынеся этот вердикт, Недосекин мигом потерял к повстречавшемуся ему на лестнице человеку всякий интерес.