Комбат. За свои слова ответишь
- -
- 100%
- +
– Как это все?
– А вот так.
На вешалке в прихожей висел пятнистый бушлат без погон, с многочисленными карманами.
«Военный или мент, наверное, – подумал Никитин, – правда, какой-то странный, необычный. Матом не ругается, не орет, разговаривает негромко, но очень властно. Попробуй такого не послушаться, так голову двумя пальцами оторвет.»
– Давай раздевайся, что смотришь? Глянь, сколько пены, – Рублев вошел в ванную, закрыл воду. – Иди, иди, не стесняйся, я на тебя смотреть не буду. Вот тебе чистая майка, – и Комбат вытащил из стенного шкафа аккуратно сложенный тельник, подал пареньку. – Настоящая воздушно-десантная.
– Не может быть!
– Точно тебе говорю, настоящая.
Сергей уже успел заметить в комнате над диваном большую фотографию, на которой были солдаты с автоматами – много солдат – и среди них хозяин этой квартиры.
– Ну что ты медлишь? Стаскивай свою грязную куртку, снимай разбитые обувки, все это оставляй здесь.
Сергей закрылся в ванной комнате. Ему даже хотелось повернуть защелку, но потом он подумал, что этого делать не стоит: хозяин обидится. Забрался в ванну. Вода была приятная, горячая, и Сергей вспомнил, что последний раз мылся недели две с половиной назад. Он сидел в ванной, смотрел по сторонам на белую плитку в капельках воды, на зеркало, на стеклянную полку с одинокой зубной щеткой и бритвой.
«Да, странный тип. Как-то у него все не так, как у людей.»
А Борис Рублев в это время распаковывал баул, присланный Бурлаком. И чего в нем только не было! Даже запах ткани, в которую были завернуты продукты, и то вызывал прилив слюны и посасывание под ложечкой. А пахло травами, перцем, лавровым листом, мясом, рыбой и сушеными грибами.
– Ну, Гриша! Ну, клоун! – приговаривал Борис Рублев, разбирая увесистый баул. – Мяса пруд пруди, роту можно накормить. И на кой черт мне все это? – радостно думал Комбат, поднося к носу огромный окорок. – Ну и запах! Ладно, Сережку накормлю.
Для себя Борис Рублев почти не готовил, питался наспех, с уважением относился лишь к завариванию чая. А вот ко всему остальному отношение было, в общем-то, пренебрежительное, хотя готовить он и любил, и умел. Но ведь не станешь же готовить для одного себя! Никто, кроме тебя, не оценит таланта.
Сейчас же в квартире появился гость, ради которого стоило постараться. Хотя и стараться-то, в общем, не надо было, ведь еды и продуктов у Комбата хватало. А тут еще и посылка Бурлакова подоспела, так что можно было бы устроить шикарнейшее застолье.
«Вот, правда, пить я себе запретил», – поглядывая на литровые штофы с золотистой водкой, размышлял Комбат.
В водке плавали какие-то травы. Комбат знал лишь одну, длинную, плоскую, – зверобой. Остальные травы ему были неизвестны. Ни сопроводительного письма, ни даже маленькой записки в бауле не нашлось. Хотя, что тут пояснять, и так все видно, и так все ясно.
Комбат резал мясо, рыбу, хлеб, мазал бутерброды, ставил на плиту чайник. Все делал быстро, расторопно, умело – так, как это может делать лишь мужчина, умудренный жизненным опытом, и никогда не научится делать женщина.
Все, что оказалось на столе, выглядело настолько соблазнительно и аппетитно, что Рублеву хотелось тут же сесть на табуретку, набросать себе на тарелку всего понемногу, выпить рюмку сибирской водки, настоянной на травах, затянуться крепкой сигаретой и улыбнуться в усы. Но делать этого Комбат не стал.
«Всему свое время, каждому овощу и фрукту свой час и свой черед», – подумал Борис Рублев и услышал, что вода в ванной уже перестала шуметь.
– Ну, как ты там? – громко спросил Рублев.
– Ничего, – услышал в ответ чуть испуганный голосок.
А голос у Сережи уже начинал ломаться и из детского превращаться в подростковый, юношеский. Иногда звучали басовитые нотки.
– Все хорошо, Борис Иванович, все хорошо.
– Ну-ну, давай поторопись, а то чай остынет.
Борис Рублев на кухне разлил по чашкам кипяток, добавил заварки, себе много, а гостю чуть-чуть, для аромата. Уже через десять минут мужчина и паренек сидели напротив друг друга. Комбат почти не ел, он смотрел, как жадно, огромными кусками отправляет себе в рот мясо и рыбу его гость.
– Ты не стесняйся, ешь, – говорил Комбат, а сам лишь прихлебывал круто заваренный чай.
У него даже сердце сжималось, когда он смотрел, как ест паренек.
– Давай не стесняйся. Вот этот кусок возьми, он повкуснее будет, – и Комбат, аккуратно подцепив вилкой снедь, накладывал и накладывал гостю то из одной тарелки, то из другой.
А паренек все ел и ел.
– Давненько ты, наверное, не сидел за столом? – произнес Рублев.
– А что, заметно? – двигая челюстями, с полным ртом, пробурчал Никитин.
– Говорю, за столом ты давно не сидел.
– Да, давно, Борис Иванович, – почему-то Сергею хотелось называть этого мужчину по имени-отчеству. Он даже не делал для этого над собой какие-либо усилия, получалось самопроизвольно, словно бы Рублев был его классным руководителем или любимым учителем.
– В школу ты, конечно, не ходишь.
– Конечно, не хожу.
– А хочешь?
– Не очень, – признался Никитин.
– А почему так?
– Да я уже полтора года в школу не хожу.
– А сколько классов закончил?
– Пять, – признался Никитин.
– Всего пять?
– Пять классов закончил, и даже без троек.
– Потом что?
– А потом началось. Но я не хочу рассказывать про это.
– Про что – «про это»?
Паренек замкнулся, даже жевать перестал, лишь пил чай.
– Закурить можно?
– Нет, нельзя, – строго сказал Комбат.
– Хоть одну сигарету, хоть половинку…
– Я же сказал нельзя, значит, нельзя!
– Тогда какого черта они лежат прямо на подоконнике? Издевательство форменное!
– Силу воли надо воспитывать.
– Какую силу? Какой воли? Зачем?
– В жизни пригодится.
– Ничего мне уже не пригодится! Да и к черту такую жизнь!
Паренек говорил убежденно, у Комбата от его слов даже мурашки по спине побежали. Как это можно в тринадцать лет так не любить жизнь? И он почему-то вспомнил себя в таком возрасте. Вспомнил, как не мог дождаться лета, вспомнил все свои развлечения, рыбалку, речку, лес, теплую воду, теплые дожди, смех друзей. Почему-то вспомнил лошадей, велосипед.
– Послушай, Серега, а где твои родители?
– Нет у меня родителей.
– Слушай, с ними случилось что-то, погибли?
– Да, погибли.
– Родственники у тебя есть, братья, сестры?
– Сестра была.
– А с ней что случилось? – негромко осведомился Рублев.
– Ее изнасиловали, а потом застрелили.
– Кто? – задал вопрос Комбат.
– Бандиты.
– Какие бандиты?
– Кто ж их разберет, какие они? Фамилию я у них не спрашивал.
– А с тобой что случилось?
– Они думали, что меня тоже убили, а я вот взял и выжил.
– Тебя убить хотели или случайно вышло?
– Не спрашивал. Сюда мне саданули, – Никитин слез со стула, задрал тельняшку, показал на правом боку под ребрами большой красный шрам. Такие шрамы Комбат знал очень хорошо, он даже вздрогнул.
– Сейчас уже ничего, зашили, вылечили, в больнице три месяца лежал. Есть у меня тетка, да она меня видеть не хочет.
– Что же это за тетка такая?
– Она с мужем живет, мне, в общем, не родная. Сволочи они, мешочники.
– Чего?
– Мешочники они.
– А ты откуда сам?
– Из Таджикистана. Мы жили возле границы.
– Если не хочешь, не рассказывай.
– Не хочу.
У Никитина уже дергалась щека и левое веко. Комбат понял, его гость нервничает и разговор этот для него слишком тяжел.
– Ладно, на, закури, – Комбат взял пепельницу, сигареты, зажигалку и положил все это перед гостем. – Бери, бери, если уж так тебе тяжело, закури, может, легче станет.
– Не-а, – сказал Никитин, – не станет. Но я закурю.
Парень для своих лет говорил слишком серьезно, слишком по-взрослому.
– А занимаешься ты чем?
– Когда?
– Ну вообще.
Никитин передернул плечами.
– Ворую, машины мою.
– Что воруешь?
– Что придется, Борис Иванович.
– Так ты вор или кто?
– Наверное, вор.
Борис Рублев заметил на тонкой худой шее Никитина черную тонкую нитку.
– Что это у тебя, крестик? – спросил он.
– Нет, не крестик.
Паренек вытащил из-под тельника, который был ему велик, небольшой медальон величиной с пятикопеечную монету. Комбат смотрел. Сережа снял через голову черный шнурок, несколько секунд медлил, затем протянул Комбату.
– Он открывается? – спросил Рублев.
– Да, только плохо. Давайте я сам.
Через полминуты медальон открылся.
– Вот, смотрите, это мать, а это я с сестрой.
В медальоне была очень маленькая фотография.
– А отец где?
– Как это где, – улыбнулся Сергей, – он же нас фотографировал.
– Документы у тебя какие-нибудь есть?
– Не-а, никаких. Зачем они мне?
– Как это зачем? У каждого человека должны быть документы.
– Так это у человека. А я ведь кто – вор, попрошайка, мойщик машин.
– А если тебя милиция схватит?
– Они, Борис Иванович, документы не спрашивают, завезут в спецприемник, а там уже разбираются. Меня, кстати, там знают, уже четыре раза там побывал.
– И что? – как-то грустно задавал вопросы Комбат.
– Ничего. Я от них убегал.
– Как убегал?
– Не могу я там находиться, душа свободы просит.
– Чего-чего? – переспросил Комбат.
– Свободы душа просит, – Сережка взял сигарету, сунул в рот, щелкнул зажигалкой, затянулся. И тут же закашлялся.
– Нельзя тебе курить, Серега, молод ты еще.
– Но я, между прочим, не только курю, но и пью, – принялся перечислять свои пороки Сергей Никитин.
– И что в этом хорошего?
– А что плохого? Выпью – легче становится.
– Наркотиками не балуешься?
– На наркоту деньги нужны, а их у меня нет. Правда, иногда бывают.
– Когда что-нибудь сопрешь?
– Ага.
– Наелся?
– Я могу есть долго, я, кстати, могу все это съесть.
– Тогда съедай, не стесняйся.
– Вот передохну, Борис Иванович, а потом все съем.
– Ну, ну, давай, – улыбнулся Комбат.
– А вам не жалко?
– Чего? – спросил Рублев.
– Ну, еды, например…
– Не жалко, Серега. Мне тебя жалко.
– А чего меня жалеть? Вы меня жалеть не должны, вы же мне не родня.
«Да, не родня, к сожалению», – подумал Комбат и почувствовал ужасное одиночество, такое одиночество, от которого даже в висках закололо.
Глава 3
Виталий Конопацкий уже второй месяц околачивался в Москве. Не жил, не работал, а именно околачивался – так он сам определял свою теперешнюю жизнь. Приехал он в российскую столицу из Горловки, которая под Донецком. В свое время отслужил в воздушном десанте. Демобилизовавшись, подался в милицию, но к тридцати годам не заработал ни на квартиру, ни на машину. Друзья, его одноклассники, кое-как устраивались в жизни, кто хуже, кто лучше, но все уже обзавелись семьями. И жены бывших друзей не очень-то радостно встречали холостяка, когда тот приходил в гости, хотя за глаза и любили поставить его в пример мужьям. Мол, много не пьет, не курит, каждое утро занимается спортом.
И наконец-то по прошествии десяти лет – после армии – Виталий Конопацкий понял, что его неустроенность в жизни идет от нехватки денег. Не хватало их ему катастрофически. Завод, на котором он работал, простаивал три недели в месяц, зарплату же выдавали чем придется и когда придется, обычно сахаром. А попробуй продай его за живые деньги на Украине, когда всему городу выдали зарплату тем же самым, чем и тебе! Российские перекупщики, иногда приезжавшие в Горловку, скупали сахар мешками за смешные деньги, которые позволяли хоть как-то прожить месяц.
Виталий из газет знал, сколько стоит сахар в Москве, и поэтому чувствовал себя обделенным, когда подсчитывал истинную стоимость мешков, скопившихся в квартире, где он жил вместе с родителями. Из теленовостей он знал, что деньги у русских в провинции такая же редкость, как и в Горловке, водятся они лишь в крупных городах да в столице, там и сто баксов, казавшихся ему заоблачным богатством, не деньги.
Дни проходили за днями, а уверенность в том, что перекупщики бессовестно наживаются на нем, не покидала Конопацкого. Не раз в мечтах он уже представлял себе, как со своим сахаром отправляется в Москву и продает его по настоящей цене за российские рубли. Меняет рубли на доллары, а потом преспокойно живет целый год в Горловке, не опасаясь очередного витка инфляции, вновь собирая мешки, заставляя ими подвал, кухню и коридор. Он представлял себе это так отчетливо, что даже слышал хруст новеньких купюр, полученных в обменнике. Но вся загвоздка состояла в том, что ему не на чем было отправиться в Москву, не загрузишь же свой неподъемный товар в проходящий поезд!
Возможно, мечты так и остались бы мечтами, если бы не сосед Виталия, работавший водителем грузовой машины – тягача с фурой – в одном из автопредприятий города. Сосед любил выпить и постоянно ходил по подъезду, одалживая деньги. Отдавал их, правда, регулярно, но не из зарплаты, которую полностью забирала жена, а из сэкономленных командировочных. Деньги соседи давали ему не с большой охотой, но с уверенностью, что они вернутся назад. Командировки случались часто, иногда и в Россию, и тогда соседу Конопацкого платили огромные по местным понятиям деньги – по десять долларов в день.
Вот уже неделю Виталий Конопацкий находился в отпуске. Он специально придержал его до осени, потому что летом на заводе работы было больше, цеха старались загрузить на тот период, когда не надо тратиться на отопление. С наступлением же осенних холодов работа на заводе замирала окончательно.
После обычной утренней пробежки Виталий вернулся домой и, облившись холодной водой, – горячую в дом не подавали уже с полгода – принялся за завтрак. На кухне было не повернуться, всю стену от самого холодильника и до двери занимали мешки с сахаром, колючие и серые, на вид абсолютно несъедобные. Но, как бывшему десантнику, Виталию такой интерьер даже нравился, словно бы дом готовили к долговременной осаде и через день-два мешки водрузят на окнах, соорудив из них огневые точки.
В дверь позвонили. А чайник в этот момент, как назло, лишь закипал, его свисток отдавался глухим сипением.
«Черт, – пронеслось в голове Конопацкого, – может, опять инспектор из Энергонадзора? У меня за электричество уже полгода не плачено, вновь начнут грозить, что отключат от сети…»
Но потом вспомнил, что оба последних раза инспектор Энергонадзора наведывался вечером, когда люди приходят с работы.
«Можно и открыть», – решил Конопацкий и пошел к двери.
Сквозь неплотно прилегающую дверь он уловил резкий запах перегара, адскую смесь дешевой водки, лука, чеснока и залежалого сала.
«Снова Иван деньги одолжить пришел», – подумал Виталий и захотел на цыпочках отойти от входной двери. Отказывать соседу он не умел, а денег оставалось в кошельке всего двадцать гривен.
– Эй, Виталик, – в дверь несколько раз ударили кулаком, – это сосед, открой!
Виталик затаился, боясь выдать свое присутствие.
– Да я же слышал, ты дома. Думаешь, я деньги одалживать пришел?
«Именно так я и подумал», – решил Конопацкий, но тут же сосед поспешил уверить его в обратном.
– Отдать, сосед, пришел, открывай!
Получалось неудобно: сперва притворился, что его нет, а потом открыл. Но Иван был человеком без комплексов. Он широко улыбался, упершись двумя руками в дверной проем, чтобы не упасть, по его глазам было видно, выпил он совсем недавно, глаза еще не утратили утренней свежести и здорового блеска.
– Во… иду и думаю, надо же деньги отдать, прежде чем домой идти, – произнеся слово «домой», Иван вспомнил о жене и покосился на нижнюю площадку, где располагалась его квартира. – Дай, думаю, сосед, к тебе зайду, а то моя змея услышит, выбежит и вмиг отберет.
– Мог бы и позже отдать, – сказал Виталий, пропуская Ивана в дом.
Иван тут же закрыл дверь и навалился на нее спиной. В саму квартиру дальше прихожей Виталий соседа никогда не пускал, зная, что стоит тому сесть, как поднять его можно будет только подъемным краном, настолько словоохотливым родился Иван.
– Я вот что подумал, если не отдам сразу, то с утра пропить могу.
– Что ж, справедливо, – ответил Виталий, подумав, как это его соседа еще держат на автобазе шофером, как он ухитряется проходить медкомиссии, не попадаться ГАИ за рулем с остаточным алкоголем.
Понадежнее прислонившись к двери, Иван принялся копаться в многочисленных карманах пиджака. Из каждого он доставал несколько купюр, мятых, переложенных в несколько раз.
– Я их чего в разных карманах держу, – пояснял Иван, – как пить начинаю, то вытащу из одного кармана и подумаю, что уже все, а потом, утром, – хлоп, смотрю, еще есть! Сколько я тебе должен?
Эту фразу Иван произносил каждый раз, когда приходил отдавать деньги. Одалживал он понемногу, но часто, иногда приходил в таком виде, что сразу становилось понятно: через десять минут он забудет, где брал деньги и брал ли вообще. Какую бы сумму долга ему ни называли, он всегда соглашался. Можно было бы и сейчас сыграть на этом, но у Виталия совесть имелась.
– Сейчас, – он сбегал на кухню и вернулся очень быстро, боясь, что Иван пройдет в квартиру. Но тот нетвердо держался на ногах и не рискнул лишиться опоры. – Вот, – Виталий развернул помятый блокнотик, где на одной из страниц имелись графы, сколько и когда одалживал Иван.
– Молодец, что записываешь, а то Петренко, – и Иван несильно стукнул головой в дверь, тем самым он хотел напомнить, что Петренко живет в квартире напротив, – никогда, гад, не записывает. А потом я сам должен помнить. А где ж ты упомнишь, я же пьяный беру, сколько дал, столько и взял! Говорит, мол, сам вспоминай! А я и ошибиться могу. Нет-нет, ты мне не показывай, – тут же замахал руками Иван, когда Конопацкий попытался показать ему записи, – верю тебе. Сколько?
– Двадцать две гривны.
– Ни хрена себе, – вырвалось у Ивана, – это сколько же я водки выпил! Нет, – тут же призадумался он, – сам столько выпить не мог. Друзья, сволочи, сами денег не дают, бутылочку принесут, а потом за добавкой мне бегать. Нет-нет, ты не подумай, я не отказываюсь, – и он принялся мусолить деньги.
Расставался с ними Иван легко, зная, что, раздав долги, сможет снова с легкой душой ходить и побираться по соседям вновь хоть сегодняшним вечером.
– Я же не бомж какой, – приговаривал он, – а водитель, зарабатываю, в командировки езжу. Если я взял, то знай – отдам. Вот теперь в Москву посылают. А знаешь, сколько платят? – Иван хитро улыбнулся. – Одних командировочных десять баксов в день.
Эту новость Иван сообщал каждый раз на протяжении всех последних лет.
– В Москву? – переспросил Виталий сперва машинально, лишь для того, чтобы поддержать разговор, а затем повторил более осознанно: – В Москву командировка, говоришь?
– Наши в гараже заказ исполняли, коммерсанты какие-то пять движков от «ЗиЛа» отгрузили. Наши им капитальный ремонт сделали, теперь назад повезу. Они хитрые, нашим копейки платят, а свои, московские, за такую работу не берутся. Вот, двадцать и две, – Иван протянул деньги. – Чего не берешь? Если сейчас не отдам, то пропью.
– Один едешь или с экспедитором?
– Один. На кой хрен мне экспедитор, если всего пять движков на всю фуру? Что я, не посчитаю до пяти, что ли? Не дурак.
– А пассажиров тебе брать можно?
– Место в кабине есть, – еще не поняв, к чему клонит сосед, сказал Иван.
– Сахар мой завезти сможешь?
– Завезти-то не проблема… А на кой хрен его тебе в Москву переть, родственники там живут, что ли?
– Нет, я продать хочу.
– А, – заулыбался Иван, – так я и свой сахар везу, у меня тоже два мешка дома стоит. Сеструха у меня там живет, мужик у нее в ментовке работал, а потом посадили его, так она теперь в однокомнатной осталась. Я ей сахар вместо квартирных заплачу, а она мне – бумажку организует, будто я в гостинице жил, – Иван захихикал, потому что, глядя на него, невозможно было представить, что такой человек может останавливаться в гостинице, ведь там живыми деньгами платить надо, а их куда приятнее пропить.
– Надолго ты туда?
– Дня на четыре, на пять, как получится. Начальник говорил, будто попутный груз из Москвы есть, ждать придется. Я сам твой сахар не продам, покупателя искать нелегко. Бензин, масло моторное я продавать умею, а сахар – нет.
– Я сам с тобой поеду, можно?
Иван задумался.
– Можешь деньги пока не отдавать, это за использование твоей машины, идет? – Виталий всмотрелся в пьяное лицо Ивана. Тот пьянел на глазах, скорее всего выпил прямо за углом дома вместе с дружками, и теперь водка его догоняла.
– Чего ж не свозить, свожу, – и Иван вновь принялся рыться по карманам. Извлек пластиковую папку, скрученную в трубку, а из нее накладную, присел на корточки и расправил на колене. К тому, что его не пускают в квартиру, он уже привык и не обижался. – Сколько у тебя мешков сахару?
– Десять.
– Так… И моих два, – Иван достал ручку, но не решился писать на тонкой бумаге прямо на колене, поняв, что прорвет накладную. – Возьми, Виталий, допиши вот здесь к пяти двигателям еще двенадцать мешков сахара.
Подделка была настолько идиотской и наивной, что Конопацкому показалось, в нее не поверит ни один милиционер.
Но Иван поспешил успокоить его.
– Я уже не раз так делал. Фирма, куда двигатели везу, липовая, им бумаги на хрен не нужны, там не спросят, что это за мешки такие в накладной появились. А накладную выкину на хрен, все равно она поддельная, с начальством москвичи наличными рассчитывались. А ее так, для проформы выписали, чтобы менты не цеплялись.
Дрожащей рукой Виталий вывел цифру двенадцать, затем еще в скобочках добавил прописью, стараясь подделаться под почерк, которым писали накладную, и внизу поставил большую букву «Z».
– Порядок! Послезавтра едем. Сеструхе позвоню, думаю, и ты у нее поживешь, деньги сэкономим.
Затем Иван тупо посмотрел на двадцать две гривны, зажатые в пальцах.
– С ними что делать?
– Себе оставь, за то, что мои мешки провезешь.
– Да нет, Виталий, нельзя так. Я тебя просто так свожу, ты же мне деньги одалживаешь.
– Не пойдет, я же не крохобор какой-нибудь! – Виталий взял купюры и засунул их в нагрудный карман Ивану.
Лишь после этого сосед успокоился.
– Все, заметано, – Иван сложил руки замком над головой и потряс ими. – Готовь сахар, едем.
– Ты не забудь о нашем уговоре!
– Да нет, я только о деньгах и о выпитом забываю, но если что пообещал, то делаю обязательно. Перед выездом на накладную гляну, увижу, что десяти мешков не хватает, и сразу про тебя вспомню. Я же пьяный за руль не сажусь, а трезвый все вспомню.
Иван еще долго тряс руку Конопацкому, потом вышел и благодарил, уже стоя по ту сторону двери, он даже не сразу заметил, что та закрыта. А через час Виталий уже сносил мешки с сахаром в подвал, откуда их было бы удобнее перегружать в машину.
* * *В Москву они ехали без особых приключений. Да, их останавливала милиция, сперва своя, украинская, но долго не держала. Директор автобазы, в которой работал Иван, умел хорошо договариваться с милицейским начальством. Не цеплялись и первые посты на российской стороне, влияние начальника простиралось и на территорию сопредельного государства. Лишь на территории Московской области пришлось расстаться с двумя мешками сахара, которые стражи порядка безапелляционно затребовали выгрузить из машины, ничего не объясняя и не выписывая, естественно, никаких бумаг. Но Виталий не особо расстроился, ведь он понимал, без взяток проехать не удастся, еще хорошо, что взятки взяли натурой, а не деньгами, которых у него практически не было.
– Не расстраивайся, всяк в жизни бывает, – философски заключил Иван, к удивлению Виталия ни разу не приложившийся к бутылке за все время их путешествия, – сегодня они нас, завтра мы их. Лучше радуйся тому, что десять мешков осталось.
– Два из них ты уже твоей сеструхе обещал.
– Минусуй еще два, она четыре потребует за нас двоих, жилье в Москве дорогое.
Жила сеструха Ивана, которую звали Наташей, на первом этаже девятиэтажного дома, облицованного белой смальтой, почти при самом въезде в Москву с южного направления. Иван загнал свой «ЗиЛ-130» за контейнеры с мусором и отправился звонить в дверь. Конечно же, сеструхи дома не оказалось.
– Ты с ней хоть созванивался?
– Она сказала, что сегодня будет, но когда – хрен ее знает.
– Она кем у тебя работает?
– На вещевом рынке в палатке шмотками торгует.
Иван несколько раз рванул дверную ручку, но стальное полотно даже не дрогнуло.
– Сучка траханая, – ласково произнес он, – ждать придется. Может, выпьем? – предложил Иван.
– Нет, я не пью.
– Знаю, – с отвращением произнес сосед Конопацкого. – Тогда вот что: на тебе деньги, пусть у тебя побудут.