- -
- 100%
- +
Час первый
Случилось так, что Путник в полночный час оказался на дороге, ведущей вдоль старого погоста. Кругом кромешная тьма, из звёзд на небе только Oculus Tauri, остальные то ли попрятались, то ли не родились; тишина, как и положено в подобных местах, на уши давит, что и вздохнуть не дает, вдобавок ветер перестал ворошить волосы на затылке… В общем, картина совсем грустная: ни звука, ни движения.
Выставил Путник руки вперёд — как бы не налететь на чего в темноте — и начал озираться по сторонам. Повернул голову направо — мрак, повернул налево — то же самое: густой, непроглядный мрак; обернулся в отчаянии — чу, а на пригорке (и как он прошёл мимо?) слабое сияние, бледно-голубой столб, прямо из земли.
Что бы сделал ты, дорогой читатель, на месте Путника? Правильно, так же, как и я, от страха бы остолбенел и опустошил желудок, коли было чего в нём, самым скорым и неприглядным образом; а может, разинув рот, выдал бы душераздирающий вопль и попытался покинуть это место, как и содержимое чрева, наискорейшим манером, не разбирая направления и наплевав на препятствия. Но наш герой, вопреки всяческой логике, направился прямиком на светоч — правда, оговоримся сразу, на ватных, безвольных ногах.
Причина тому проста — Путник не то чтобы был из робкого десятка, скорее слыл человеком слабоумным и недоразвитым, посему прогнозировать последствия своих деяний пока ещё не научился. Подсвеченная могилка манила как-то необъяснимо, но упорно, и он, не смущаясь, топтал холмики предков, иногда падал, цеплялся то ли за кости, торчащие из них, то ли за корни, предпочитавшие оставаться наверху и не лезть в чужие, пусть и закончившиеся, жизни, вновь поднимался и, боясь потерять из вида, судорожно искал расширенными от обилия темноты зрачками свой маячок, а найдя, радовался и шёл к нему, подобно сомнамбуле, целеустремлённый и счастливый.
Последний отрезок пути к вожделенному свечению Путник преодолел на четвереньках: склон, смоченный дождём, был скользок, а редкая трава, за которую он с надеждой утопающего цеплялся дрожащими пальцами, по большей части в них и оставалась. Красный глаз Альдебарана, мерцающий прямо над головой, с усмешкой наблюдал за жалкими потугами смертного, отчаянно штурмующего могильную насыпь, перемежая при этом повизгивание котёнка с руганью портового грузчика.
Чумазый, потный, плохо соображающий, что он делает и зачем, Путник наконец перегнулся через земляной вал и, погрузив раскрасневшуюся физиономию в голубое свечение, заглянул внутрь ямы. На дне вместо традиционного гроба стояла детская люлька с младенцем. Новорождённый возлежал в свободной позе, нога на ногу, и помахивал одной рукой с ещё не отторгнутой пуповиной. Заметив гостя, он деловито и изучающе посмотрел на него.
Путник не совсем прилично икнул, скорее всего от неожиданности увиденного, а младенец, поморщившись, вдруг спросил:
— Ты, мил человек, не из беглых?
— Чего? — вылупился на дитя Путник и икнул снова, причём довольно громко, нарушив таким образом абсолютную тишину этого сакрального места.
— Не из Рая сбежал, говорю? — заорал малыш снизу. — Не глухой ты часом?
— А который час? — обиженно надул губы Путник — ему совсем не нравился такой допрос от недоросля из ямы.
Младенец бросил взгляд на положение Oculus Tauri в чернеющем небе и уверенно заявил:
— Четверть первого, но ты мне не ответил.
— А что не так-то? — уже раздражённо прокряхтел Путник, стряхивая с груди прилипшую грязь. — И почему ты решил, что я беглый?
— Да лицо у тебя глупо-радостное, — авторитетно заявил малыш, перестав наконец крутить пуповину, — как у всех, сбежавших из Эдема. Думаете, вырвались на свободу.
— Вы только поглядите, — нервно обратился к окружающей темноте Путник, — лицо моё ему не нравится.
— С такой рожей по земле ходить негоже, — философски парировал из могилы маленький нахал.
Путник возмущённо вскочил на ноги, злобно зыркая белками выпученных глаз по сторонам.
— Мне бы лопату, закопал бы тебя, и имени не спросил.
— Лопаты здесь нет, — спокойно отреагировал на угрозу младенец, — не изобрели ещё, а имя моё — Змий Искуситель.
— Не могу сказать, что «очень приятно», — буркнул в ответ, немного успокоившись, Путник, — да и времени на тебя жалко.
— Вот о нём-то и потолкуем, — усмехнулся назвавшийся Змием малыш.
— А что о нём? — Путник присел на корточки, на самый край ямы. Несколько комьев земли из-под его ног скатились вниз, прямо в люльку. Змий брезгливо проворчал:
— Аккуратней… — И, подняв пронзительно зелёные глаза на собеседника, добавил: — Со временем. Небось думаешь, есть оно и есть, без начала и конца?
— Именно так и думаю, — Путник оглянулся в темноту. — Без начала и конца.
— А вот и не угадал. — Змий весело рассмеялся и снова принялся вертеть пуповину — ну прямо как хвост. — Оно начинается здесь.
Прозвучавшая фраза заставила Путника икнуть снова.
— Здесь?
— Здесь, — повторил младенец, — уж не глухой ли ты и впрямь?
— В яме? — съязвил Путник и подмигнул странному собеседнику.
— В яме, — не моргнув, подтвердил Змий. — Всё-таки глуповат ты пока ещё, раз всё приходится повторять дважды.
— Хорошо, а заканчивается время где, тоже скажешь, здесь, в яме? — передразнивая мимику младенца, проворчал Путник.
— Молодец, догадался, — Змий оторвал от себя пуповину. — На, возьми, время пошло.
— Куда пошло? — Путник, с отвращением посмотрев на окровавленный шнур, отрицательно покачал головой.
— Время пошло, как только ты сбежал из Рая. — Малыш облизал свою пуповину и бросил её на дно ямы, под люльку. — То есть расстался с Богом. Там, — он ткнул розовым пальцем в Альдебаран, — его не было, вернее, оно… спало.
— НЕ понимаю, — Путник развёл руками. — Там не шло, а здесь пошло.
— Подле Бога замирает всё в восхищении, — нравоучительным тоном произнес Змий, — помыслы и желания, трепыхание тел, душевные треволнения, вращение сфер и движение энергий, включая и Время.
Младенец блаженно улыбнулся поражённому собеседнику.
— Подле Бога только Любовь, а она, вобрав в себя все вибрации, суммирует их в недвижимую Гармонию.
— И куда оно пришло сейчас? — Вопрос Путника прозвучал глупо, но малолетнего лектора ничуть не смутил. — Судя по положению Oculus Tauri, половина первого.
— Мне пора, — поднялся на ноги Путник и уже было развернулся, но, словно вспомнив что-то, крикнул в могилу: — А почему оно заканчивается здесь?
— Ты возвращаешься к Богу, и оно останавливается, — подмигнул Змий свесившемуся у края насыпи собеседнику. — Я думал, ты уже и сам догадался.
— Я вернусь к Богу через яму? — недоверчиво хохотнул Путник, оценивая довольно скромные габариты котлована.
— Да, — абсолютно уверенно кивнул в ответ мальчик, — я поднимусь наверх, а ты спустишься, мы поменяемся местами.
Путник явственно почувствовал холодное дыхание на груди и вздрогнул.
— Как скоро?
— Когда закончится твоё Время, — младенец удивлённо расставил ручки в своей колыбели, — я думал, ты уже и сам догадался.
— Послушай, Змий, — Путник начал привыкать к ухмылочкам маленького нахала, — а могу я узнать своё время?
— До секунды, — без толики сомнения в голосе донеслось из могилы.
— Как?
— Спускайся, скажу. — Искуситель с обаятельной улыбкой на детском личике поманил пальчиком Путника.
Меньше всего сейчас, посреди ночи, хотелось нашему герою лезть в могилу, пусть даже и подсвеченную мягким, приятным для глаз сиянием, тем паче, что приглашение прозвучало из уст назвавшегося Искусителем, хоть и в облике новорождённого младенца.
— А без спуска? — на всякий случай поинтересовался Путник, отодвигаясь при этом подальше от края ямы.
— Без возвращения никак, — Змий ухмыльнулся беззубым ртом. — В Контракт по-другому не взглянешь.
Новое для него слово «Контракт» Путнику не понравилось, от него веяло обязанностями, обязательствами, ответственностью и… неумолимостью.
— Ладно, — выдохнул он облегчённо, — обойдусь.
— И то верно, — поддакнул снизу Змий, — для тебя, в нынешнем твоём положении, лишнее знание — самая страшная вещь.
— Отчего же? — искренне возмутился задетый за живое Путник: что-то внутри подсказало ему, что прозвучало оскорбление, прямое и жёсткое.
— Соседи по территории таких не любят, могут побить камнями, а для тебя самого — полное мучение. — Младенец помахал пухлыми ножками в воздухе. — Как и для меня сейчас — моё тело.
— Знание — мучение, но почему? — Путник поднял глаза на Альдебаран и подумал: «Что за светляк висит надо мной уже…»
— А сколько времени?
Искуситель присоединился к собеседнику в части созерцания Oculus Tauri.
— Без четверти час. Знание — это Время. — Голос из могилы несколько отвердел. — Одно позволяет получить другое.
— Снова не понятно. — Путник закинул котомку на плечи. За время разговора глаза его немного привыкли к ночному мраку, и он смог различить внизу дорогу, с которой сошёл.
— Всякая Истина раскладывается через опыт, а опыт возможен исключительно во времени, — глубокомысленно заметил Змий, пытаясь встать на ноги в соей люльке, — где нет времени, есть Бог, но нет Знания, ибо все в Нём, внутри Него. Чтобы знание оказалось внутри части Его, то есть тебя, требуется оторваться от Него и погрузиться во Время.
— Мне бы это записать, — посетовал Путник, у которого постепенно разгонялась головная боль.
— Можешь выбить эти мои слова на каменной скрижали, потом, — рассмеялся Змий. Его маленькие пальцы уцепились в борт люльки, и он, шатаясь, как лист на ветру, поднялся на ножки.
— Я не запомню. — Путник наморщил лоб и развёл руками. — Да и чем выбивать, я на дороге кроме сухих веток ничего не встречал.
— Ты только что описал одну из функций Времени, — удовлетворённо заметил младенец, уже «научившийся» твёрдо держать голову и не мотать шеей.
— Какую?
— Старить живые организмы, «придвигать» их к краю, на котором мы с тобой встретились и… — Змий весело поводил языком по нёбу, на котором появились белые полоски зубов. — Сподвигать тем самым на обучение.
— Чему же обучилась сухая ветка? — рассмеялся Путник. — Отламываться ветром от материнского ствола?
— Теперь, лежа на земле, она знает, что своим существованием обязана дождям, питающим почву водой, а когда приходит засуха и сокоток прекращается, то она, ранее носившая на себе плоды и листья, может перейти в новое состояние, дать свет и тепло в очаге или послужить ножкой для стула, древком стрелы и ещё много чем, если окажется в руках человека, получающего, как и она, с помощью Времени, опыт знания. — Младенец, поучая собеседника, прикидывал, за что зацепиться рукой и куда поставить ногу, дабы начать свой путь наверх. — В общем, это ваше со-творчество, единство всех и вся, чистая любовь.
«Странный тип этот Змий», — бормотал про себя Путник, наощупь начав спуск с могильного холма. Для ребёнка имя чудное — лежит один в яме, светится, как застывшая молния. Только вчера перед ливнем видел такую над лесом, а уж речи ведёт …
Путник усмехнулся: Время, Знание, Бог, Рай — странно. Наступая на острые камни босыми ногами, бедняга ойкал и чертыхался. Возле крупного красного светляка в небе появились ещё три поменьше, однако мрака, в который был погружён погост, не рассеяли. Что-то внутри головы беспокойно зудило, мешало сосредоточиться на дороге. Путник пытался припомнить: среди множества слов, сказанных Искусителем, было одно, вертящееся на языке, но никак не всплывавшее в памяти во всей своей красоте и силе. Путник от напряжения даже вспотел и, потеряв осторожность, излишне широко шагнул в темноту. Может размытый дождями могильный холмик просел слишком глубоко, а может переусердствовал крот, но наш герой, в великой задумчивости ступив в углубление, на которое не рассчитывал, потерял равновесие и полетел вперёд, с широко раскрытым ртом и выставленными руками.
Столь смелый и неожиданный кульбит привёл в восторг местных лягушек, принявшихся наперебой верещать о ночном происшествии, событии весьма редком в этих хмурых и безлюдных местах.
Путник, стирая грязь с подбородка и ладоней, поднялся на ноги под задорный хохот с вершины холма. Он обернулся: сияющий столб над могилой обрёл форму яйца, внутри коего угадывались очертания человеческого ребёнка.
— Контракт, — довольно ясно донеслось из центра этого пульсирующего голубым и белым кокона, и Змий, а это несомненно был он, помахал своему незадачливому собеседнику рукой.
Час второй
Путник, поднатужившись, от души плюнул в сторону холма, на что оттуда, из плавающего над вершиной светящегося яйца, донёсся беззлобный смех и напоминание: «Время пошло».
Под ногами захрустели мелкие камешки вперемешку с прохладным песком, и можно было довольно сносно передвигаться в темноте, не сходя с дороги, ибо её обочины густо поросли колючкой, что в данном случае было даже кстати. Ночь пребывала в самом разгаре: птицы, мелкие грызуны, хищники всех мастей словно вымерли, и даже совы предпочли охоте глубокий сон, и одиночество бредущего во мраке не скрашивалось ни четвёркой светляков в небе, ни шуршанием песка под ногами, ни мысленным обращением к состоявшейся беседе, из которой Путник вынес, что Время и Знание связаны неразрывно и существовать порознь могут только в «теле» Бога, а выдавленные из него через «потовые железы» становятся достоянием желающих, с одной стороны, возможностью познавать себя, а с другой — делать это с ограничением существования.
Всё это звучало странно, противоречиво, дихотомично, как подскажет внимательный читатель, а посему едва умещалось в молодом сознании, что в конечном итоге привело к потере контроля над сигналами рецепторов на обеих ступнях и сходу, несмотря на колючки, с дороги. Очнувшись, Путник остановился, но под ногами уже давно расстилался мягкий и влажный ковёр травы, а мгла, словно нарочно, сгустилась ещё больше, и бедняга, не понимая, кого проклинать сейчас, просто разрыдался. Прервал этот позорный акт проявления человеческой слабости и неверия в себя голос подозрительно знакомого тембра, произнесший «Кхе, кхе» за спиной мелко трясущейся «заблудшей овечки».
Путник резко обернулся: оказывается, он, сам того не зная, прошёл в темноте мимо раскидистого, но засохшего, судя по отсутствию листьев на торчащих во все стороны ветвей кроны, дерева. Теперь, как по мановению волшебной палочки, оно было освещено бледно-голубым сиянием, идущим от самых корней.
Поражённый неожиданной сменой мизансцены, Путник, который с недавних пор (буквально за последний час) начал проявлять не просто любопытство, а осознанную тягу к новизне (уж не Время ли постаралось?), присел на корточки и заглянул внутрь причудливо сплетённых, а возможно, и чудно переплетённых лап корневища, приподнявших ствол древа над землёй, что наверняка послужило причиной его гибели, — в самый эпицентр свечения.
Знакомые насмешливые зелёные глаза внимательно уставились на него — мальчик, на вид лет пяти-шести, свернувшись калачиком, лежал на подстилке из мха и беззвучно шевелил губами.
— Змий? — вырвалось у Путника, и он потянулся к ребёнку, вытащить скорее бедняжку из, как ему показалось, этой утлой, нависающей всей своей древесной массой над хлипким тельцем, ловушки.
— Мил человек, а ты случайно не брата Авеля ищешь? — Ребёнок забился ещё дальше под ствол.
— Нет, а что? — опешил Путник и одёрнул руку. Весьма подросшее дитя снова, ка и на могильном холме, начало говорить загадками.
— Да лицо у тебя обиженно-заинтересованное, — донеслось из укрытия.
— С таким родился. — Путник устало прислонил спину к стволу древа. — Другого не дано.
— Меняй, — строго сказал ребёнок. — По земле ходить с такой рожей, на убийцу станешь похожий.
— Знаешь, Змий, — начал было Путник, желая наконец поставить на место завравшегося недоросля, занимающегося исключительно тем, чтобы устраивать засады на дорогах и оскорблять, давя на внешность, которую, к слову сказать, сам Путник не считал какой-то ужасной, безобразной или убогой, а этот мелкий наглец, жизни не нюхавший, заладил «рожа», да «рожа»…
— Я Авель, — прервал собеседника мальчик, — и если ты не Каин в этот час, можем продолжить беседу.
— О Времени, — усмехнувшись, съязвил Путник, подумав, что для человеческого дитя Авель звучит гораздо приличнее, нежели Змий, да еще и Искуситель.
— А почему в этот час я могу быть каким-то Каином?
Ребёнок подполз ближе к Путнику. Свечение из-под корней усилилось и выхватило небольшое пятно вокруг дерева. Путник вытянул ноги и пихнул под бок котомку — так легче и приятнее было слушать болтовню зазнайки и любителя порассуждать о Времени.
— Потому что это час Каина, — последовал короткий ответ.
Путник, уже научившийся понимать, что его светящийся собеседник определяет время по красному светляку, болтающемуся в небе, выразительно посмотрел на Альдебаран, «застрявший» в ветвях.
Авель улыбнулся, догадался об уловке Путника и заговорщицки подмигнул ему.
— Четверть второго.
— Хорошо. — Путник сложил руки на груди и прикрыл веки. — В четверть второго часа я могу стать Каином, так?
— Запустив Знание, Время следующим своим шагом или, если тебе так удобнее, вторым часом, активирует Разрушение. — Ребёнок слегка дёрнулся и снова отполз внутрь своей норы.
— Почему так? — Путник открыл глаза и приподнялся на локте, лицо его выражало крайнюю заинтересованность. — Странно, что Знание ведёт к Разрушению.
— Ничего странного, — донеслось глухо из-под корней, — как понять устройство мира, не сломав хотя бы части его, как узнать, что внутри человека…
—Не убив его, — медленно произнёс Путник, и эта страшная мысль поразила своей простотой, своей неумолимой логикой: ледяной и беспощадной. Он сглотнул слюну, тяжело вздохнул и спросил, почему-то снова взглянув на красного светляка: — А по-другому никак?
— Время устроено так, что его волны в «первый час» несут энергию возбуждения, на которую отзывается спящее до того сознание, но следующий «пакет» имеет вибрации разделения, разрушения, расщепления, то есть, — ребёнок на мгновение умолк, а затем выдохнул, — более глубокого погружения в суть вещей и явлений.
— Но я сейчас не Каин. — Путник непроизвольно похлопал себя по груди, словно хотел убедиться, что ничего не прячет за пазухой. — И не собираюсь разбирать на органы брата Авеля, тем паче, что брата у меня нет.
— Все люди — братья, — хохотнул в своём укрытии ребёнок, но, опомнившись, спокойно продолжил: — Каина не заботят лавры патологоанатома, он, поднимая руку на брата, «выясняет» для себя причины разделения людей на плохих и хороших, добрых и злых, любимых и... нелюбимых.
Светящийся Авель в очередной раз показал взволнованное лицо меж корней, предпочитая всё же оставаться пока под их защитой.
— Этот путь обременён тяжкими последствиями, но он быстр… во Времени.
— Не понимаю, хоть убей, не понимаю! — воскликнул Путник, звонко хлопнув себя по ляжкам.
— Я Авель, а не Каин, — гордо заявил ребёнок, — Я не могу убивать, мое Время растянуто по сравнению с твоим.
— А какое оно, моё? — Путник вновь почувствовал дыхание первого часа, неумолимую тягу к познанию.
Авель мельком взглянул на Oculus Tauri и коротко бросил собеседнику:
— Половина второго, момент абсолютного разрушения.
— Да что, что разрушать? — Путник, дрожа от нетерпения, с силой пихнул пяткой ком земли и тут же, скривившись от боли, схватился за неё обеими руками — из огрубевшей кожи торчала иголка засохшего репейника.
— Это час, когда Знание и Разрушение просто соединяются воедино, — улыбнулся, глядя на чертыхающегося собеседника, ребёнок. — Уже всё разрушено, но, разрушив, ты осознаёшь, что разрушил.
— Как такое возможно? — Путник, заметив вдруг мотылька, устремившегося из темноты на свет, с испугу хлопнул ладонями. Насекомое серым бесформенным комочком упало к его ногам.
— Каином познающий становится неосознанно. — Ребёнок цокнул языком. — Час познания сменяется часом разрушения, само Время несёт в себе противоположные вибрации.
— Я не хотел, это вышло случайно. — Путник, оправдываясь, принялся судорожно расправлять поломанные крылышки, но, поняв безуспешность попыток, в голос разрыдался.
Альдебаран чуть сдвинулся на небосклоне, оседлав соседнюю ветку, напоминающую двухзубцовую вилку, и Авель бесстрастно констатировал: — Без четверти два, время реакции на осознание содеянного.
— Я не хотел, так получилось, — продолжал всхлипывать Путник, ногтем вырывая в земле маленькую лунку для почившего мотылька.
— Все Каины так говорят, — попытался успокоить растёкшегося по корням собеседника ребёнок, — подобного можно избежать в другом мире, с иным Временем, но не здесь, не на Земле.
— Как же Бог допускает подобное? — Путник уложил мотылька и, на радость дождевым червям, присыпал его землей.
— Он-то как раз не допускает, ибо есть абсолютная Любовь, — нравоучительно заметил Авель. — Не стоит валить на Всевышнего собственный выбор.
— Разве я выбрал этот мир? — Путник сорвал лютик и примостил цветок на могилку — получилось очень трогательно.
— Да, — покивал ребёнок, и голубое свечение от его кокона запрыгало по высохшему стволу. — Ты захотел быстрее, ты выбрал себе Время и зафиксировал его в Контракте.
— Я сам выбрал себе…? — Путник поперхнулся, судорога свела челюсти, а в глазах помутилось. — Не может быть.
— Но ты же знал, — развел руками светящийся Авель, — выбор Времени, его «скорость» определяет место воплощения.
— Были другие варианты? — казалось, Путник весьма расстроился: он поджал колени и скорбно опустил на них подбородок.
— Да, сколько звёзд на… — Тут Авель выглянул наружу — Альдебаран обзавёлся пока только троицей «спутников» — и понял, что сравнение прозвучит неуместно. — В общем, бесконечное количество.
— Да уж, — посетовал, обиженно надув губы, Путник, — и выбрал я себе местечко.
Заметно подросший ребёнок вспыхнул ярко-жёлтым светом.
— Ты о других позабыл. Голые камни, раскалённые и день, и ночь, или ледяные озёра, бесконечные и однообразные до отвращения, только поверхность, отражающая пустоту, и более ничего.
Он ловко просунулся меж корней и, выплыв из своей древесной темницы сияющим шаром, смело повис рядом с Путником.
— Такую сферу, как эта, ещё поискать. Редко из тех, кто здесь побывал, находится кто-то, желающий поменять её на другую.
— Не могу поддержать твоих восторгов, Авель, — улыбнулся Путник — от светящегося соседа веяло теплом и спокойствием, — вокруг ничего не видать.
— Придёт время, увидишь, — пообещал сияющий собеседник.
— А кстати, сколько сейчас?
Ребёнок, на вид которому стало лет десять-двенадцать, как обычно при этом вопросе, обратил взор на Oculus Tauri.
— Два часа, без минуты. Тебе пора, иди дальше.
— А куда? — Путник повертел головой. — Дорогу я потерял, а топтать целину себе дороже: или угожу в яму, или, тьфу-тьфу, наступлю на скорпиона.
— Куда глаза глядят, — философски заметил Авель, разминая затёкшую от долгого сидения под корнями спину. — Твоё Время это позволяет.
— А ты, куда ты? — Путник тоже поднялся на ноги, с надеждой глядя на светящийся кокон, подтянувшийся размером почти до его груди.
— У меня нет такого выбора направлений, — скорчил довольно смешно печальную физиономию ребёнок, — моё место каждый раз строго определено.
— Кем? — Путнику совсем не хотелось оставаться одному в чернющей, непроглядной тьме.
— Контрактом, — Авель улыбнулся сквозь прозрачную голубую оболочку. — Моей подписью в нём.
— Мы ещё увидимся? — Путник в мольбе сложил руки на груди; пульсирующее сияние то и дело выхватывало из ночной пелены его глаза, полные надежды и… страха.
— Если выберешь то же направление, — весело подмигнул ребёнок, и его кокон, лопнув, как мыльный пузырь, исчез, погрузив всё вокруг в кромешный мрак.
«Желая познать, разрушаешь, а разрушив, осознаешь содеянное на обломках… — Путник устало прислонился к шершавому стволу древа.— А на обломках без сожаления начинаешь всё заново». Мысль эта показалась нашему герою довольно глупой, и совершенно напрасно, но, как догадывается проницательный читатель, ощутить всю её глубину в своём теперешнем, расстроенном состоянии, он не мог. Время, как энергия, по словам Змия-Авеля, меняло свой знак, направление, вибрацию, заставляя душу совершать действия, предписанные таинственным Контрактом, и ко всему прочему его (Энергии Времени) текучесть была строго привязана к месту, в котором и предстояло действовать душе.
«Вот сейчас проверю, — хмыкнул про себя Путник, — замру и останусь здесь, что тогда произойдет с моим Временем?»
Красный светляк в небе слез с «вилки» и перебрался на торчащую вертикально, как копьё, ветку, несмотря на то, что Путник старался даже не дышать. С досадой плюнув под ноги, экспериментатор подхватил котомку, и, не задумываясь, шагнул в ночь.