Неопрятный мальчик

У Чехова есть глубоко трагический рассказ о том, как некий чиновник, сидя в партере театра, чихнул и попал на лысину сидевшего перед ним штатского генерала[1]. Чиновник оцепенел. До самого антракта он сидел, как на иголках, а когда опустили занавес, он робко подошел к генералу и почтительно начал просить извинения. Это было очень хорошо. Почтительность – признак хорошего тона.

Генерал пробормотал: «ничего, ничего» – и поспешил скрыться. Но чиновник не мог успокоиться. Он еще раза два подходил, прося извинения, заходил за тем же к генералу на службу, наконец, отправился к нему на дом. Доведенный до белого каления генерал спустил его с лестницы. Потрясенный чиновник, придя домой, лег на диван и… умер.

Такая же трагическая история разгорается на наших глазах, но в несколько усложненном виде.

Во время прений по бюджетному вопросу Родичев громко чихнул в сторону самой элегантной ложи. Правда, он не только не побежал извиняться за причиненное беспокойство, но спокойно сел, обвел торжествующим взглядом соседей и, нисколько не смущаясь их испуганными лицами, громко произнес: «Будьте здоровы, Федор Измаилович!»

Но не так легкомысленно посмотрели на дело его родители. Кутлер тотчас же послал записку Струве, и оба побежали в буфет, где допивал седьмой стакан чаю Павел Николаевич, отирая струившийся по лбу пот[2].

Начался быстрый обмен мнений, шепотом, озираючись, как кучка заговорщиков.

Отголоски шепота поползли по коридору, и в одно мгновение за соседним столом пил уже пиво Остен-Сакен[3], а из пор стен выступило, как привидения, с полдюжины так называемых служителей…

Но было уже поздно. Вопрос был решен. Кутлер, нервно обдергивая сюртук, первый направился к «павильону», за ним остальные. Через пять минут послышалась мягкая речь: «Не извольте подумать, ваше прев-во, это он не по злой воле, это у него такой органический недостаток, он всегда у нас так, такой уж неопрятный… А так он очень вежлив и хорошо воспитан, смею уверить…»

– Ничего, ничего… – пробормотало его прев-во, стараясь ускользнуть от объяснений.

Депутаты ушли, но тоскливое чувство беспокойства щемило им грудь.

– Нет, не успокоили мы его; сердится, – в один голос произнесли они, очутившись опять в буфете.

Через час его прев-во выходило из думы и уже занесло ногу на подножку экипажа, когда к нему опять подошли трое.

– Вы уж, пожалуйста, не обижайтесь, ваше прев-во, потому это вовсе не от дурного воспитания; напротив, даже его воспитатели все говорят…

– Да я нисколько, пожалуйста, ничего, ничего, – быстро проговорило прев-во и, приподняв цилиндр, вскочило в пролетку. Лошадь помчалась.

– Нет, все еще сердится, – со вздохом сказали трое и, потупив голову, грустные пошли в комиссию по проверке подписей Лидваля.

Вечером состоялось совещание фракции по этому поводу, была выбрана специальная комиссия, были приглашены в качестве экспертов все предводители дворянства, и на другой день утром специальная депутация отправилась на квартиру прев-ва.

Прев-во с недоумевающим видом встретило депутатов. Выступил сам председатель.

– Вчера, ваше прев-во, произошло печальное недоразумение. Во время бюджетных прений… Неожиданный случай… Оратор… чихнул… Он собственно…

(Дальнейшие сведения еще не доставлены репортером).

В основу фельетона положен факт, имевший место во время прений по бюджетному вопросу в Государственной думе. Этим же прениям В. И. Ленин посвятил свою статью «Дума и утверждение бюджета» (Сочинения, т. 12, стр. 270-275), опубликованную в том же номере газеты «Наше эхо», что и фельетон Воровского.

Выступая в думе, член кадетской фракции Ф. И. Родичев употребил в своей речи против смертной казни выражение «столыпинский галстук». Председатель Совета министров П. А. Столыпин, присутствовавший на заседании, вышел демонстративно из зала и удалился в министерский павильон. Вскоре пришло известие, что Столыпин решил вызвать Родичева на дуэль и посылает к нему секундантов.

Кадетский депутат растерялся… Взволновалась и вся кадетская фракция, которая срочно собралась для обсуждения создавшегося положения. Лидер кадетов П. Н. Милюков посоветовал Родичеву извиниться перед премьер-министром. «Все еще взволнованный и растерянный, – писал в своих мемуарах Милюков, – Родичев пошел извиняться».

Инцидент в думе и послужил Воровскому поводом для осмеяния угодничества и пресмыкательства кадетов.

Разоблачения большевистской печати вызвали злобные выпады против газеты «Наше эхо» со стороны кадетской «Речи», отрицавшей тот факт, что кадеты извинялись перед Столыпиным. В ответ «Наше эхо» писало: «Юпитер, ты сердишься, стало быть, дело не чисто! Мы охотно допускаем, что были введены в заблуждение, что по этому поводу депутация к г. Столыпину не ходила. Но разве это хоть на йоту изменяет подобострастно-почтительное отношение кадетов к власть имущим, их подозрительную уступчивость и предупредительную „готовность к услугам“? Дыму без огня не бывает. Отмежуйте себя, господа, от правительства и в политике и в закулисном политиканстве, и тогда сама собой исчезнет почва для „клеветнических“ слухов» («Наше эхо», 1907, № 4).

1

Речь идет о рассказе А. П. Чехова «Смерть чиновника».

2

Федор Измаилович – Родичев; Кутлер – деятель кадетской партии; Павел Николаевич – П. Н. Милюков.

3

Остен-Сакен – член Государственной думы, октябрист.