Раскол в «темном царстве»

Когда вы читаете произведения Островского, когда вы всматриваетесь в изображаемое им «темное царство», вы невольно подмечаете одну характерную черту: есть нечто, объединяющее всю эту массу типов, нечто общее и добрым и злым среди них, и бедным и богатым, и глупым и умным. Как бы они ни разнились по индивидуальным вкусам, положениям, способностям и наклонностям, как бы ни смотрели в частном случае на тот или иной вопрос, всех их объединяет одна общая, психологическая печать. Богатый Кит Китыч и бедный сирота племянник, конечно, очень различно оценивают одни и те же общественные явления, но все их разногласия во взглядах и вкусах покоятся на общей психологической подпочве, на «типичной психологии»[1] данного сословия. Различия отдельных групп этого сословия еще не настолько обострились, самые группы не настолько обособились и индивидуализировались, чтобы выработать самостоятельную характерную психологию, – одним словом, они не приобрели еще резко выраженных классовых черт, а остаются отдельными группами того же замкнутого круга, того же «темного царства». Бедный племянник, случайно разбогатев, очень скоро утратит взгляды времен бедности, ассимилируется с своими богатыми собратьями, станет тем же Кит Китычем и по отношению к ним, и по отношению к своим же бедным племянникам. Точно так же и Кит Китыч, разорившись и обеднев, не утратит своей типичной сословной психологии. Одним словом, среди различных представителей этого «темного царства», как бы ни разнились они по внешним условиям, нет принципиальных противоречий в их миропонимании, они говорят еще понятным им всем языком, хотя, конечно, одни громче, другие тише.

Эта характерная черта героев произведений Островского, или, вернее, того общественного слоя, к которому они принадлежат, еще ярче выступает, если мы сопоставим их с характеристикой другого общественного слоя в ту же эпоху и в той же стране – именно с характеристикой дворянства в повестях Тургенева. В то время как герои Островского живут, радуются и горюют, борются, страдают и гибнут в замкнутом кругу, как бы за какой-то китайской стеной сословной огражденности, у Тургенева мы попадаем в самую середину пресловутого спора «отцов» и «детей», – спора, вынесенного на широко открытую арену общественной жизни, хватившего далеко за тесные пределы дворянской среды, ставшего крупным общественным явлением. Дворянские отцы и дети той эпохи расходились не только во взглядах на тот или иной частный вопрос, их разделяло не преходящее различие возраста, способностей, взаимной зависимости, а коренное противоречие «типичной психологии». От основного ядра дореформенного, крепостнического дворянства еще за много десятилетий до эпохи освобождения начали отделяться, частью направо, частью налево, протестующие элементы, сначала поодиночно, потом все большими и большими группами; процесс этот, сдерживаемый в значительной мере неблагоприятными внешними условиями, не дававшими исхода вновь нарождавшимся силам, продолжался и рос в скрытом виде и к концу 50-х годов достиг такого напряжения, что первый внешний толчок превратил всю накопившуюся энергию в широкое общественное движение, направив правую часть на общественное преобразование, известное под названием «великих реформ», левую же – кающееся дворянство – толкнув в ряды «безымянной Руси».

Если вы проследите жизнь и борьбу этих двух направлений между собой, а равно и с породившей их главной массой старого дворянства, и проследите от первых зачатков раскола до наших дней, когда эта борьба все еще не улеглась, – вы увидите, что в процессе этого распадения однородного прежде первого сословия в государстве, в процессе этой борьбы отцов и детей, а точнее, может быть, отцов, детей и пасынков, в каждом из вновь образовавшихся слоев развивалась и складывалась особая характерная психология, отличная по существу от психологии отцов, а во многом прямо противоположная и враждебная ей.

Если мы теперь сопоставим сказанное о героях произведений Островского и Тургенева, то невольно возникает вопрос: чем же объясняется столь различное положение обоих сословий – отпорность и замкнутость одного, внутренняя неустойчивость и слабость другого? Лежит ли причина этого во внутреннем строе, в каких-либо особых качествах, присущих каждому из них, или же ее следует искать в более или менее благоприятных внешних условиях? Относительно последнего мы знаем, что внешние условия вообще более благоприятствовали дворянству, предоставляли ему больше возможности и власти обеспечить прочность своего существования, и тем не менее это же дворянство, представлявшее прежде такое же замкнутое солидарное целое, не могло уберечься от раскола. Но мы также знаем, что внутренний строй какого-нибудь общественного слоя только до тех пор представляется крепкой стеной, пока удовлетворяет самосознанию этого слоя, то есть «типичной психологии» его членов. Но лишь только в его кругу возникают потребности и запросы, противоречащие этой «типичной психологии», замкнутый круг лопается, солидарность исчезает. Таким образом, мы должны исследовать, какие силы сдерживают цельность «типичной психологии» данного общественного слоя и какие влияния в силах нарушить эту цельность, вызвать распадение этой психологии. Из такой постановки вопроса следует наше основное положение: существуют известные общественные процессы и явления, обусловливающие ту или другую «типичную психологию», существуют условия, при которых психология эта глубоко проникает данные общественные круги, царя в них безраздельно и безапелляционно: существуют, наконец, условия, которые подкапывают устои этой психологии, выдвигая противоположное ей миропонимание, разрушая существующий общественный слой и создавая новые. Если это положение верно, то и для «темного царства» может прийти момент, когда «отцы» и «дети» перестанут понимать друг друга, когда между ними непроницаемой стеной станет различие их «типичных психологии». И этот момент, по-видимому, наступил. Литература, изучающая и характеризующая быт и нравы «темного царства», развившаяся с легкой руки Островского и составляющая теперь уже целую библиотеку, – обогатилась в последнее время двумя произведениями, разбирающими в той же форме – драматической – наболевший, по-видимому, вопрос: столкновение «отцов» и «детей» в среде «темного царства». Одно «Дети Ванюшина» г-на Найденова, другое – «Мещане» г-на М. Горького. Постараемся же присмотреться к тем условиям, которые могли вызвать это столкновение, и проверим наши выводы по наблюдениям г.г. Найденова и Горького.

Положим, что мы имеем перед собой какую-нибудь общественную группу: например, купеческое сословие времен Островского. Группа эта возникла и сложилась в историческом ходе по основному закону – закону приспособляемости психологии к общественно-экономическим условиям и потребностям. Люди, живущие в тех же общественно-экономических формах, снискивающие себе существование тем же родом занятия, приобретают по необходимости те же характерные психологические черты, выражающиеся в тождественных моральных и правовых понятиях, в аналогичных взглядах, вкусах, потребностях, в сходственном мировоззрении. Эта «типичная» психология данной группы находится, таким образом, в полном соответствии с ее общественно-экономическим бытом, является его производной и, со своей стороны, обусловливает все активные проявления группы: ее стремления, идеалы, ее роль в обществе и отношения к другим группам. Конечно, эта приспособленность психологии к хозяйственным потребностям группы возникает не сразу, не с первого дня зарождения самой группы, а слагается путем медленного, тяжелого, подчас очень мучительного, полного борьбы, процесса. Более или менее полная приспособленность наблюдается лишь на ступени полного развития, когда первоначальный процесс образования можно считать законченным. Это, если можно так выразиться, момент внутренней гармонии данного общественного агрегата, момент группового самосознания, насколько такое самосознание может развиться на почве взаимоотношений разных групп в данном обществе в данный исторический момент[2]. Таким образом, мы видим, что это групповое самосознание, эта «типичная психология» является сложной функцией общественно-экономических потребностей данной группы и вне групповых влияний на нее остального общества. Это значит, что при изменении какой-либо из этих переменных должна меняться и сама функция их, то есть сама психология группы: а мы знаем, что с течением времени меняется в ходе эволюции весь общественный строй, меняются, стало быть, и те элементы, которые составляют общественно-экономический фундамент нашей группы, меняются и те, которые через посредство других групп так или иначе воздействовали на психологический уклад ее. Наряду с этим активным фактором истории действует и пассивный фактор ее – общественная инерция. Эта инерция выражается в том, что, как отдельные личности, так в еще большей степени общественные группы не способны воспринимать и привносить в свою психологию все мелкие, постепенные изменения в жизни общества. Объективный ход развития в его бесконечно малых приращениях, бесчисленный ряд мелких изменений, входящих в жизнь, как частью сознательный, частью несознанный результат индивидуальной борьбы и работы, недоступны во всех своих подробностях коллективному сознанию. Только когда целый ряд их суммируется в более крупную величину, становятся они фактором, способным влиять на психологию групп. Наряду с этим фактом общественной инерции не менее важную роль играет способность всякой общественной группы видеть и познавать общественные явления лишь сквозь призму своей «типичной психологии»; как цветное стекло пропускает лишь лучи определенного цвета, поглощая все прочие, так и эта психология пропускает в сознание людей лишь те элементы внешней жизни, которые так или иначе укладываются в рамки этой психологии. Очевидно, что из-под ярма общественной инерции легче выйти единичному сознанию, чем коллективному, легче личности, чем группе. Мало того; более чуткой к общественным изменениям, более объективной в их оценке, более прогрессивной является личность, так или иначе стоящая вне группы, вне влияния ее «типичной психологии», то есть личность, ушедшая из данной общественной группы или же еще не совсем вошедшая в нее. В первом случае мы имеем дело с так называемым declasses, продуктами разложения, о чем ниже будет еще речь, во втором – с молодым поколением, еще не усвоившим вполне психологию отцов и не обретшим прочной опоры в участии в хозяйственной жизни своей группы. В силу этого накопившиеся изменения легче оказывают действие на молодые, несложившиеся умы, чем на завершившие свое развитие, остановившиеся на определенном образе мышления; другими словами, молодые поколения легче усваивают новые потребности и новые веяния, и внутренний перелом в жизни общественных групп по преимуществу выражается в форме столкновения «отцов» и «детей».

Присмотримся ближе к этому процессу. Под влиянием окружающих ребенка явлений, понятий, взглядов, вкусов, симпатий и антипатий рано слагается в его душе фундамент того, что со временем становится его душевным строем, его «психологической формой»[3], в которой он будет воспринимать все явления внешнего и своего внутреннего мира, тем психологическим априори, от которого он уже не отделается во всю жизнь, без которого немыслим ни один реальный человек. Среда, окружающая ребенка, может быть, конечно, очень разнообразна: семья, школа, внешкольное общество, улица, соприкосновение с чуждыми ему группами, чтением и т. п. Под перекрестным влиянием этих факторов и плюс ещё природных качеств индивида слагается психологический облик будущего гражданина, слагается и его обособленная, индивидуальная физиономия, и ее видовой, общественный оттенок. Влияния эти, вообще говоря, бывают очень сложны и очень различной силы и нередко кажутся случайными. Вопрос о закономерности их и об исторической и психологической необходимости преобладания тех или других – очень сложный вопрос, и здесь, конечно, не место браться за решение его, но мы попробуем наметить некоторые существенные пункты, которые укажут нам на существование известной закономерности в группировке факторов и в их влиянии на душевный уклад человека.

Всю совокупность указанных выше влияний мы можем разделить на две больших группы: в первую зачислим сумму всех тех явлений и влияний, какого бы характера они ни были, которые способствуют сохранению в ребенке черт, присущих душевному укладу его родителей и той общественной группы, к которой они принадлежат. Эти влияния назовем охранительными факторами. Ко второй группе отнесем все те влияния, которые стремятся ослабить или уничтожить действие факторов охранительных и внести в психологию подрастающего человека новые черты, чуждые, нередко даже враждебные миросозерцанию породившей его группы. Это – факторы разрушительные. Столкновение и борьба этих двух групп факторов определяют направление, в котором сложится психология данной личности. Здесь перед нами целая гамма оттенков, в зависимости от величины того или другого слагаемого. Личность может получиться точным портретом своих отцов, но может, в другом крайнем положении, почти ничего не иметь с ними общего. И подобного рода «отщепенцев» от своей общественной группы мы можем найти всегда и всюду. Но чтобы это явление утратило свой индивидуальный, случайный характер и стало общественным фактом, необходимо, чтобы причины, вызывающие его, носили широкий общественный характер, другими словами, чтобы преобладающие факторы, преобладающие влияния обусловливались общественными, историческими процессами и воздействовали на широкие общественные круги и, таким образом, были не индивидуального, а общественного свойства. Для этого нам придется вышеизложенное взаимодействие двух групп факторов, так сказать, поставить на общественную почву; тогда мы увидим, что соотношение их определяется сочетанием двух исторических моментов: роли данной общественной группы в жизни всего общества и ступени исторического развития этой группы. Между этими двумя явлениями существует известная внутренняя зависимость, но мы не будем входить в ее рассмотрение, так как это только усложнит вопрос, нисколько не способствуя его ясности.

Всякая группа, то есть общественный агрегат, связанный единством материальных и общественных интересов, самым фактом своего существования поставлена в необходимость борьбы. В борьбе этой и состоит ее развитие, а в развитии этом можно отметить три крупных этапа: борьба за самосознание, борьба за правовое обеспечение, борьба за власть. Как иллюстрацию можем привести историю рабочего класса в Германии за последние полвека. Деятельность Лассаля, утверждавшего, что немецкий рабочий так жалок, что он даже сам этого не замечает, была первой стадией этой борьбы. Нужно было людям разъяснять их же положение, их же классовые интересы. Вторая стадия – борьба за право – вылилась в современном парламентаризме. Третья стадия составляет пока главным образом предмет теоретических споров. Но такое плавное развитие указанного класса возможно было только благодаря громадному значению самого класса в жизни общества и благоприятным общественно-правовым условиям. Обыкновенно же ход развития осложняется столкновениями и борьбой с другими общественными классами, стремящимися тем же путем к той же конечной цели. Так, например, мы знаем уже, что старое русское купечество, достигнув только правового обеспечения своих материальных интересов, замерло на этой ступени, и для дальнейшего развития пришлось ему путем тяжелого процесса разложения преобразоваться и приспособиться к изменившимся требованиям жизни. Поэтому для уяснения себе общественных условий, влияющих на уклад «типичной психологии» групп и личностей, необходимо принять во внимание взаимоотношение обоих указанных исторических моментов: общественной роли данной группы и ступени ее развития.

Относительно этих двух моментов можно установить следующие общие положения: чем более крупную роль играет известный общественный слой в жизни страны, то есть чем сильнее и могущественнее он, тем сильнее сказывается группа охранительных факторов, тем отпорнее данный общественный агрегат на чужие влияния, тем прочнее сохраняется и передается в нем традиция, тем полнее, стало быть, перенимают и усваивают молодые поколения миросозерцание отцов. И наоборот, чем слабее данная общественная группа, чем ничтожнее ее роль в жизни общества, тем более поддается она внешним, чуждым влияниям, тем сильнее оказывают свое действие на молодое поколение разрушительные факторы, тем легче отпадают от этой группы более даровитые и активные члены, тем больше она подвержена процессу диффузии – взаимного обмена с другими группами.

То же самое можно сказать и о втором историческом моменте. Зарождающиеся общественные группы страдают обыкновенно всеми недостатками слабых общественных групп. Но по мере того как группа растет, усиливается, она начинает приобретать известные специфические черты, а вместе с тем в ней развивается и крепнет групповое самосознание. С этого момента она начинает заявлять о своем миросозерцании, ставить свои требования, одним словом – играть определенную общественную роль. С этого же момента начинает расти ее внутренняя солидарность и сила, развивается ее ценность и отпорность в сохранении своих видовых черт и устранении чужих влияний, – иначе говоря, охранительные факторы берут безусловный верх над разрушительными. И это продолжается до тех пор, пока она не достигнет кульминационной точки в своем развитии. Но общественная группа не может вечно покоиться на лаврах, направляя свою, прежде боевую, энергию на заботу о сохранении приобретенных благ; как бы ни старалась она «психологически» изолировать себя от всего общества, она не может так же изолировать область своей экономической деятельности, составляющей только часть хозяйственной жизни общества. И эта хозяйственная жизнь в постоянном развитии вовлекает в это развитие и хозяйственные интересы нашей группы, внося таким образом разлад между ее психологией и изменяющимися потребностями. А лишь только наступил этот момент, тотчас же проявляется в данной группе внутреннее разложение, равновесие сил нарушено, и разрушительные факторы начинают все более и более преобладать над охранительными. Возникает разлад между «отцами» и «детьми», «дети» бегут, и всю общественную группу охватывает указанный выше процесс диффузии. Но в дифференцированном обществе, где существование личности, вообще говоря, невозможно вне групповых делений, разложение общественной группы должно сопровождаться или образованием новых групп, или проникновением отложившихся элементов в существующие уже группы. И действительно, в истории наблюдаются оба эти явления: с одной стороны – возникновение общественных новообразований, с другой – поглощение продуктов разложения данной группы другими существующими группами. Но, разумеется, этот факт перераспределения элементов распадающихся групп, свидетельствующий о закономерности и о единстве процесса развития общества, проявляется только тогда, когда самый этот процесс принимает широкий общественный характер. Общественные законы считаются только с крупными массами, безжалостно давя личности. Группы разлагаются не сразу: десятки, сотни одиночек, «лишних людей» гибнут, прежде чем подготовится почва для работы таких же, как они, прежде чем найдется для них место и функция в общественном механизме.

Итак, сочетание двух исторических моментов – роли данной группы в обществе и ступени ее развития – создает общественную почву, на которой то или другое взаимодействие указанных выше воспитательных факторов, та или другая равнодействующая их, приобретает широкое общественное значение, обусловливая собой целые направления или течения в общественной жизни. Пойдет эта равнодействующая ближе к направлению охранительных факторов, – и человек выйдет верным сыном своих отцов, в противном случае он может совсем выродиться и отречься от родной группы. Между этими крайними типами, очевидно, существует целый ряд переходных типов, тяготеющих к тому или другому полюсу. Для последующего изложения нам нужно остановиться на среднем типе, то есть на таком, в котором и охранительные и разрушительные факторы вошли очень крупными слагаемыми. Очевидно, что таким образом не может выработаться цельный общественный тип, и мы имеем здесь перед собой очень интересный образчик раздвоенной психологии. Принимая в себя элементы двух чуждых и непримиримых мировоззрений, этот тип не может найти в своем «я» единой исходной точки, с которой весь мир представлялся бы в правильной перспективе. У него таких точек две. И он бессознательно прилагает к одному ряду явлений одну точку зрения, к другому – другую, в зависимости от того, какие явления в процессе его развития обыкновенно сочетались с влиянием охранительных и какие с влиянием разрушительных факторов. Особенно резко сказывается эта психологическая двойственность при сопоставлении общественной и личной жизни людей.

От этого среднего типа переход к крайним определяется перевесом того или другого слагаемого. Если мы еще немного остановимся на изображенной нами механической схеме, то можем заметить, что почти немыслимо, чтобы охранительные факторы превратились в нуль, а следовательно, невозможно и равнодействующей слиться с другим слагаемым: это значит, что личности почти невозможно всецело отрешиться от влияний той общественной группы, из которой она вышла. Иначе говоря: как бы цельно и полно не усвоила себе данная личность психологию и миросозерцание новой группы, в ней сплошь да рядом сохраняются, хотя бы в Зачаточном состоянии, элементы «типичной психологии» породившей ее группы.

Та мещанско-купеческая среда, которую приходилось наблюдать и изображать Островскому, представляла законченный и вполне сложившийся общественный организм, приспособленный к определенным условиям жизни. Условиями этими были: с одной стороны, хозяйственный строй дореформенной Руси и роль торгового класса в этих хозяйственных отношениях, с другой – социальная роль этого класса и то место в обществе, которое было отведено ему другими классами. Политическая энергия класса, не найдя себе применения извне, обратилась внутрь, уйдя вся на создание той замкнутости, цельности и внутренней дисциплины, – сплошь да рядом нечеловечно-жестокой, – которую мы встречаем в картинах, рисуемых Островским. В этих картинах перед нами встает крупная общественная группа, вполне сложившаяся и достигнувшая высокой степени развития, с сильно развитым самосознанием, резко выраженной «типичной психологией», очень цепкая и отпорная.

Самым важным явлением быта дореформенной Руси было взаимоотношение двух главных общественных классов – поместного дворянства и крестьянства, – взаимоотношение, выразившееся в крепостном праве. Оно определяло весь хозяйственный строй страны, а следовательно – и тот уклад торговых отношений, какой мог сложиться при отсутствии свободного труда и широко развитой промышленности, при полунатуральном хозяйстве, отсутствии транспортных средств и т. п. Психология «темного царства» должна была приспособиться к этим условиям хозяйственного быта, а фиксация сложившихся общественных классов в форме сословий придала особую силу внутренней дисциплине группы, обеспечив надолго преобладание охранительных факторов. Быт «темного царства» пришлось изучать Островскому накануне эпохи реформ, то есть накануне крупного переворота во всей русской жизни. Каковы бы ни были реальные условия, вызвавшие акт 19 февраля, несомненно, что в производственных отношениях и во всем хозяйственном укладе страны многое уже переменилось, назрели элементы новой жизни и так или иначе отзывались на психологии отдельных групп общества. Эти изменяющиеся условия необходимо должны были влиять и на хозяйственный быт «темного царства», порождая там новые потребности, интересы и в связи с этим новые понятия, взгляды, вкусы. Эти новые черточки в психологии некоторых элементов не могли проявляться наружу в силу того гнета сословной атмосферы, который насильственно сдавливал все до уровня общепринятых сословных понятий. Но они существовали, существовали в скрытом, потенциальном состоянии. Они ждали только того толчка, который освободит их от пут, двинув все «темное царство» на путь развития или разложения. И действительно, как ни стеснительны были для развития всего общества, в том числе и мещанско-купеческого класса, внешние условия жизни дореформенной Руси, – класс этот настолько приспособился к этим условиям, что довольно было устранения их, довольно было предоставить возможность свободного развития, – и внутреннее разложение началось. Такую решающую роль по отношению к «темному царству» сыграли известные реформы 60-х годов. Они открыли широко двери новому хозяйственному порядку, пахнули свежим воздухом в затхлую атмосферу царства Кит Китычей, а вместе с тем выволокли и самих Кит Китычей из их темных углов на свет, выволокли и вовлекли в сутолоку широкой общественной жизни. Новая жизнь быстро начала проникать в замкнутую среду, вызывая новые мысли, создавая новых людей. Но, конечно, легче всего поддались новым веяниям те более живые и восприимчивые элементы, о которых мы только что упоминали, психология которых созрела уже на почве изменившихся условий; доминирующее течение в «темном царстве» налагало свой отпечаток на всю группу, подавляя до поры до времени все несоответствия и противоречия. Но как только внешние и внутренние условия подорвали авторитет доминирующего течения, – все эти скрытые несоответствия и противоречия прорвались и резко выступили наружу. Но чтобы разъедающее начало, которое развитие вносит во всякий разлагающийся организм, проникло в самое сердце «темного царства», нужно было время. Время это шло, и в настоящий момент мы имеем возможность присутствовать при самом процессе разложения – том историческом процессе, который в лабораторных условиях показывают нам г.г. Найденов и Горький в своих драмах.