В кривом зеркале (10 июня 1909 г.)

В тот самый момент, когда щедринский карась-идеалист вздумал заявить о своем, правомочии, над ним захлопнулось щучье хайло. Щучий аргумент оказался реальнее и несомненнее карасьей теории прав человека.

Впрочем, виноват, я вовсе не о том хотел говорить. Я хотел поделиться приятным впечатлением от поездки наших думских депутатов в Лондон[1]. И как-то сами собой примешались тут и карасий идеализм и щучье хайло.

Наших депутатов очень радушно встречают в столице Альбиона. Гораздо лучше, чем встретили английскую депутацию в Петербурге во время I думы. И если бы не воскресный день – в воскресенье благонамеренный англичанин и клопа не убьет, – «наших» встретили бы еще торжественнее.

Да и как не встретишь. Тут налицо лучшие люди лучших партий. И Гучков, и Милюков, и Бобринский 2-й, и Стахович, и Шидловский и даже «сам» Хомяков. Все столпы русского конституционализма, столь же могучие и устойчивые, как и сам этот конституционализм. А, главное, ныне, слава богу, ни трудовиков в онучах и лаптях, ни тем паче социал-демократов, грубых, невоспитанных, тыкающих всем в нос словечком «буржуа».

В Лондоне представлена миниатюра идеального русского парламента, просмотренного и сокращенного соответственно хорошему тону благообразного и благоупитанного конституционализма. Все недостаточно воспитанное, все шокирующее, способное скомпрометировать кадетско-октябристскую конституционность, осталось дома. Нет опасения, что за торжественным обедом какой-нибудь enfant terrible вдруг закричит «долой…» или поднимет тост за неограниченные устои. И любители умеренно-аккуратного парламентского благолепия могут наслаждаться свободным воздухом Альбиона и воображать, что они в самом деле представители парламента конституционной страны.

Впрочем, газеты сообщают, что совсем уже было наладившееся братание народов было нарушено печальным инцидентом с «Будберном»[2]. Оно, конечно, всякий понимает, что инцидент этот – простая случайность и никакого международного значения не имеет. Но… тут обиден не самый факт, а, так сказать, скрывающийся за ним символ.

Разве не провиденциальное стечение обстоятельств: вдруг нивесть зачем подвертывается английский, именно английский угольщик, не слушает холостой пальбы, не понимает криков в рупор, заставляет пустить в себя ядро. Что за причина? Уж не вообразил ли угольный англичанин, что это салютуют в честь визита Хомякова с братией в Лондоне? Вот еще карась нашелся, тьфу, опять карась!

Вот это-то совершенно непредвиденное фатальное стечение обстоятельств и вызвало смущение и омрачение лондонского благодушия. Ведь если быть суеверным и стараться вникнуть в сокровенный смысл сего почти сверхъестественного события, то можно, пожалуй, прийти к неожиданному и, если хотите, даже печальному выводу, что судьбы сближения и отдаления народов зависят вовсе не от поездки депутатов в гости, что этак, чего доброго, и самая поездка в Лондон равносильна простой увеселительной прогулке, что, наконец, и самый русский парламентаризм не настолько прочен, как можно было ожидать после усиленной поддержки центром политики П. А. Столыпина. Ведь от таких рассуждений можно стать скептиком и пессимистом не только Гучкову, но даже Милюкову…

А не приходило ли вам, господа, в голову, как бы стал рассуждать щедринский карась-идеалист, если бы случайно вырвался из щучьего хайла и оценку своей программы производил на свободе, а не в желудке щуки? Впрочем, я, кажется, опять о карасе заговорил? Довольно, точка.

1

На поездку правых и кадетских членов Государственной думы в Англию В. И. Ленин откликнулся резкой статьей, опубликованной 11 июля 1909 г. в газете «Пролетарий» под заголовком «Поездка царя в Европу и некоторых депутатов в Англию».

2

3 июня 1909 г. английский пароход «Будберн», находясь в русских территориальных водах, вблизи финского побережья, приблизился к императорской яхте «Штандарт» и группе боевых судов, сопровождавших ее. Несмотря на предупреждения со стороны русского командующего, пароход не изменил курса, в результате чего подвергся обстрелу с русских кораблей. Инцидент с «Будберном», случившийся в период пребывания членов Государственной думы в Англии, явился предметом дипломатической переписки между царским правительством и правительством Великобритании.