- -
- 100%
- +
Жива.
Она жива. Совершенно детская радость, поднимавшаяся из самого нутра, заставляла рот улыбаться, а глаза – наполняться слезами. Рука сама собой потянулась к шее Вальдекриза, чтобы осторожно обхватить ее.
– Ты был прав. Это кошмар, – засмеялась Асин и потерла другой ладонью лицо. – Я… я даже не знаю, как правильно… ам… – замялась она, и глаза ее беспорядочно забегали. – Спасибо тебе. Спасибо, Вальдекриз. Если бы не ты…
– Это ты кошмар, булка, – улыбнулся он, оборвав ее на полуслове, и принялся отстегивать ремни. – И что же тебя в небо-то потянуло?
Вдалеке послышались крики. Если всмотреться в небо с завихрениями похожих на взбитые яичные белки облаков, можно было увидеть команду «Аашенвер». Несколько человек, свесившись с борта и сложив руки рупором, орали что-то. Быть может, пытались узнать, живы ли непутевые мальцы и нужна ли помощь. Вот только помочь они не смогли бы. Нескоро бриг полетит обратно – и лишь тогда на остров упадет, барабаня перекладинами, веревочная лестница. Но Асин все равно помахала в ответ, хоть и понимала, что ее вряд ли заметили.
Трава примялась под тяжелым ранцем Вальдекриза, под его обувью – когда он поднялся и принялся отряхивать штаны. Он не обращал внимания на распластавшуюся рядом Асин, а она смотрела сквозь мелкую листву на клочки неба, яркого, режущего глаза своей белизной. Щурилась и ловила ресницами блики, пока волосы ее трепал налетевший ветер, который принес с собой запах океана и первых цветов.
Наконец ей подали руку и, придержав за талию, помогли встать. Ранец отстегнули – и теперь он лежал на земле мертвой птицей с переломанным крылом. Вальдекриз сочувственно посмотрел на него, затем на свой и покачал головой. Поборов желание вновь кинуться ему на шею и засыпать словами благодарности, Асин бросила под ноги, рядом с ранцем, второе тихое «спасибо», которое потонуло в окружающем шелесте.
Длинные пальцы заботливо складывали крылья, переворачивали ранец, пытаясь сделать все осторожно. Жесткие ремни звенели пряжками, шумели, то и дело задевая растения, сбивая маленькие белые головки цветов и круглые колючие шарики. Вальдекриз опустился на колени, щелкнул одной из застежек и принялся открывать отсеки, в которых пряталось самое интересное – то, в чем разбирался папа и совсем не разбиралась Асин. Механическое сердце, приводившее крылья в движение.
– Ты что делаешь? – поинтересовалась она, присаживаясь рядом и заглядывая внутрь через левую руку Вальдекриза.
– Если окажется, что механизм был исправен, просто ты не сумела с ним совладать, тебя еще нескоро допустят до полетов. От этого спуска зависит все. Он – твой экзамен. И ты только что его провалила.
Он потянулся к небольшой сумке-коробу на поясе и извлек оттуда плоскую отвертку, которую какое-то время вертел в пальцах, разглядывая бездыханные механические внутренности ранца. Асин хотела бы коснуться их, оживить, но ее руки не способны были управиться с чем-то настолько тонким.
– А если ранец был неисправен изначально, – Вальдекриз закусил жало отвертки, – тогда проблема не в тебе. Понимаешь? Значит, виноват тот, кто сдал дефектное чудище на склад.
Асин поспешно кивнула, про себя пожалев совсем невиноватого беднягу.
– Когда полетаешь с мое, научишься двум самым необходимым вещам: чинить и портить. И головой думать. А то, вижу, ты себя поедаешь. Да не будет никто искать виноватого. Нас всех соберут, расскажут, откуда у нас руки растут и головы – вот тебе и наказание.
– И часто ты чинишь что-то? – Она подтянула колени к груди и устроила на них подбородок. Легче стало, но не до конца.
Вальдекриз лишь пожал плечами.
– А портишь? – она понизила голос почти до шепота. Будто был на этом небольшом островке тот, кто мог подслушать их разговор. И он бы явно счел ее вопросы глупыми.
– Почаще. Не ранцы, – засмеялся Вальдекриз. – А то подумаешь еще. В новом мире слишком много механизмов, которые только и хотят, чтобы их сломали.
Он убрал прядь волос за ухо. Длинная зеленая серьга, поймавшая отблеск солнца, закачалась.
– Готово. – Он потуже затянул один из болтов и попробовал потянуть кольцо. Деревянный остов дернулся, но не сдвинулся с места.
Поначалу она даже не поняла, о чем он. Лишь когда Вальдекриз кивнул на крылья и убрал отвертку к другим инструментам, Асин протянула многозначительное «а-а-а» и схватилась за кольцо. Крыло не шевелилось, лишь на ветру трепыхалась рваная ткань, то надуваясь шаром, то складываясь волнами.
– И мне поверят? – неуверенно спросила Асин. – Ну, в то, что ранец был неисправен? Их же наверняка проверяют перед отправкой.
– Тебе сложно не поверить. У тебя глаза честные, булка. – Вальдекриз упер локти в колени и принялся оглядывать остров. – А недосмотреть все могут. Только если ошибется человек проверенный, то это называют случайностью, а если новичок, значит, он попросту безрукий и у него сено вместо мозгов. Или чего похуже. Удобная система, не находишь? А знаешь, сколько человек из-за таких случайностей падало в океан?
От одной мысли об этом у Асин перехватило дыхание. Слишком живо она представила, как уходит под воду – и та смыкается гладкой блестящей синевой над ней, утаскивает все глубже. И крохотные пузырьки воздуха тянутся вверх, чтобы выбраться наружу и беззвучно лопнуть.
– Помнишь, ты спрашивал, почему меня потянуло в небо? – тихо начала она.
– Это был не… – Но Вальдекриз не договорил. Отмахнулся – все равно они застряли тут, – а после сделал приглашающий жест, чтобы продолжала.
Асин поднялась, отвернулась от него – так, чтобы ветер трепал ее волосы и, швыряя их в лицо, хлестал по щекам. С дерева рядом – широкого, с изогнутым стволом, на котором, наверное, удобно сидеть, – посыпались листья. Они медленно кружились, устремляясь к земле, а некоторые, взметнувшись, летели к краю Того-Самого-Острова. Асин поймала один, сжала в ладони – и он беспомощно смялся. Она покачнулась – слова почему-то отказывались ровно строиться в предложения даже в ее голове – и беспокойно заходила взад-вперед, шурша травой.
– Я почти с самого детства его боялась. – Асин обхватила себя руками, сунула ладони под мышки и опустила плечи, уже жалея, что завела этот разговор. – Океана. Вернее, сперва не боялась. Но только потому, что была совсем уж маленькой…
– И поэтому решила податься в небо? – Вальдекриз поднял указательный палец и медленно сделал им полный оборот. – Тебе не говорили, что ты, как бы помягче, странная? Никогда не слышала историю о том, как океаном стало небо, а волнами его – облака? – Он смотрел на Асин снизу вверх, щурясь от яркого солнца. Одной рукой он взялся за летные очки – то ли чтобы снять их, то ли чтобы опустить на глаза. – Ты просто поменяла один океан на другой.
Он рывком встал, стянул очки и кинул рядом с ранцем, а сам, отряхивая друг о друга сухие ладони, направился к краю Того-Самого-Острова, следом за недавно улетевшей листвой. Асин нахохлилась и нехотя поспешила за ним. Она понимала, что не сможет возмутиться – что-то внутри, напоминавшее стыд, не давало ей открыть рот, – но хотя бы постоит рядом и очень недовольно посмотрит Вальдекризу в спину.
У заросшей травой кромки он опустился, сел на неровный край и свесил ноги в пустоту. Асин встала позади, но тут же отступила на шаг. В голове заметалась сотня предупреждающих «а вдруг». А вдруг земля под ними обвалится, а вдруг ветер толкнет ее в спину. Но Вальдекриза ничего из этого, кажется, не беспокоило. Он поднял круглый серый камень, погладил пальцем его ровный бок и, размахнувшись, отправил в полет.
– Знаешь, что интересно? Чем сильнее люди бегут от чего-то, тем ближе оно становится. Ты бежишь от океана. – Он кивком предложил сесть рядом, но Асин вежливо и немного пугливо отказалась. – Но вот он, прямо перед тобой. Забавно, но чаще всего он забирает крылатых. Так почему тебя потянуло в небо? А, Ханна?
Медленно обернувшись, он пронзил ее взглядом. Так обычно пронзают булавками разноцветных бабочек и крупных жирных жуков. Никем из них Асин становиться не хотела, даже на пару секунд.
– Наверное, ты прав, – после долгого молчания выдохнула она. – И я просто выбрала другой океан.
А впереди простиралась бесконечная синева. Где-то вдалеке виднелся родной Первый, его Рынок с маленькими белыми домиками, напоминавшими с такого расстояния спичечные коробки с синими крышками.
– Я в детстве не понимала, что такое океан. Я знала, что такое вода. А вот океан… это какой-то сказочный зверь. – Асин улыбнулась. – Большой, живой и дышащий.
– Дай угадаю: как киты?
– Да. – Ее голос полностью утратил цвет, стал совсем серым. – Как киты.
Они больше не пели. Будто, единожды встретившись с маленькой испуганной Асин, решили навсегда исчезнуть из ее жизни. Она не видела их широких, похожих на острова спин, плавников, которыми они надрезали воздух, и выглядывающих из воды хвостов. Иногда она думала даже, что все это ей привиделось. А потом на Рынке или в стенах училища слышала разговоры. И понимала: они по-прежнему поют, только не для нее.
– У меня была мама… – сказала Асин.
Поставив одну ногу на землю, Вальдекриз повернулся боком. По ехидному взгляду и плотно сжатым губам Асин поняла, каких трудов стоило ему удержаться от очередного неуместного замечания. Она выдохнула и разжала пальцы, удерживавшие смятый лист. Подхваченный ветром, он, вместо того чтобы полететь, покатился, пока не застрял в траве у самого обрыва.
– Продолжай, – попросил Вальдекриз. Она ждала извинений, хоть каких-то, но он лишь поднял брови и склонил голову.
Отступить было бы глупо. Впрочем, как и обидеться, мысленно разделить Тот-Самый-Остров надвое – желательно очертить свою половину – и уйти куда подальше. У них слишком много времени. И слишком мало места. Асин нервно улыбнулась и легким пинком столкнула мятый лист вниз.
– Она очень любила океан. Мне кажется, все дело в ней. Она будто, – Асин махнула рукой, пытаясь точнее донести свою мысль, – посадила в меня крохотное шумящее семечко, которое раскрылось, выпустив бушевавшие внутри волны. Океан был моей болезнью, пока папа не объяснил, что он опасен.
– Рассказал, как океан забирал рыбаков? – уточнил Вальдекриз. Видимо, кто-то из родных точно так же пугал его в детстве людьми, которые не вернулись.
– Рассказал, как океан забрал маму. – Асин почти не услышала свой голос.
Повисло молчание. Улыбка Вальдекриза стерлась, но взгляда он не отвел, так и смотрел прямо в глаза Асин, иногда щурясь и прикладывая ладонь козырьком ко лбу – когда сквозь листву пробивались слепящие лучи. Асин так ничего и не объяснила. Даже сама она не понимала, почему вдруг выбрала небо, хоть папа был против и этого ее решения.
– А какой она была? – вдруг спросил Вальдекриз, похлопав по месту рядом с собой.
И пусть Асин все еще было страшно, она присела и свесила с острова ноги. Она старалась не думать о том, что качается и пенится далеко внизу. А чтобы ненароком не глянуть на неровную поверхность океана, она легла на спину и закинула руки за голову.
Конечно, она не станет говорить о том, что мама рассказывала удивительные истории. Иногда казалось, будто она побывала в каждой – не участником, так зрителем. Там были затонувшие корабли и застрявшее время, морские обитатели в три – а то и больше – человеческих роста и несуществующие города, появляющиеся лишь на миг.
Не упомянет, какие вкусные блюда мама готовила из самых простых продуктов. Даже если очень уставала. Она всегда улыбалась, стоя у стола и нарезая овощи аккуратными кругляками, чтобы потом кинуть их на шипящую сковороду. И ей помогали – любимый муж и маленькая дочка, которая скорее спешила все попробовать.
Не поделится моментами, когда мама ходила с ней, еще маленькой, на Рынок – не только чтобы купить продукты, но и чтобы очень долго смотреть на спокойную, а порой и очень злую воду. Пока Асин не закапризничает.
Потому что она не помнила ничего из этого. Ее мама собиралась из историй папы, которые звучали слишком уж идеально, и в них сложно было поверить, но она все равно слушала. У самой же Асин осталась лишь мама-внешность, мама-оболочка. И ощущение океана глубоко внутри.
– Она была… не такой, как я, – улыбнулась Асин. – Знаешь, тебе бы она, наверное, понравилась. Мне так кажется, – не слишком уверенно добавила она, вытянув руки над головой. На ладони тут же лег мягкий свет разгоревшегося утра.
По правую сторону захрустела зелень – Вальдекриз придвинулся ближе. Поерзал, повел плечами, пытаясь устроиться поудобнее, и повернул голову. Солнце укутало его собой, запуталось в волосах, превратив топорщащиеся пряди то ли в золото, то ли в огонь.
Асин говорила – о матери и не о ней, порой запинаясь на полуслове и заглядывая Вальдекризу в глаза, чтобы понять, не сболтнула ли она лишнего. А он кивал, молча, будто и правда слушал.
И не было вокруг больше никого. Только Тот-Самый-Остров. И живущая в океане мама.
Чижик
За первым полетом последовал второй, а за ним – третий. Асин, которую после неудачного спуска почти не отчитывали, разве что просили быть внимательнее, постепенно привыкала к тяжести ранца. Крылья не срастались с ее телом, были все такими же чужими, просто она потихоньку училась ими управлять – наконец не стоя на земле.
Чужим оставался и Вальдекриз – с ним Асин, можно сказать, поладила, но вне полетов надеялась не встречаться. Она ходила в церковь – но никогда не заставала его там. Она покупала хлеб – и никто не свистел ей, сунув в рот пальцы. Она гуляла одна – и наслаждалась этим одиночеством. Пока не начинались летные тренировки, Вальдекриза словно не существовало вовсе. Однажды, крепко уверившись в этом, Асин даже поделилась мыслями с папой, но тот лишь потрепал ее по волосам и сказал, что она, похоже, совсем утомилась. Она, конечно же, надулась, но согласилась: все-таки люди – не аномалии, они не возникают из воздуха и не растворяются в нем.
Папа все так же вздыхал, покачивая головой, когда она собиралась улетать. Асин чувствовала себя чуточку виноватой в такие моменты: ведь раньше они всегда были вместе. А теперь она улетала, почти большая, почти взрослая, и возвращалась обновленной.
Каждый новый день, пока длились учебные полеты, Асин помнила: вскоре у нее появится то самое право голоса, о котором говорил папа. И вот теперь грамота о том, что Ханна Асин больше не безликая ученица, гордо стояла дома, а на новой жилетке красовалась простенькая, но важная нашивка – птица на фоне штурвала. Только ощущения свободы не было. Да и старшие, в одежде, на которой пестрели значки, не слишком спешили принять Асин в свою команду. Ей говорили «позже», говорили «не сейчас», и она терпеливо ждала. Гуляла по Первому, – не заходя, конечно же, в северную часть, заросшую густыми лесами и кишащую аномалиями, – помогала папе по хозяйству или мечтала о небе, раз за разом перечитывая документ, уже дымящийся от прожигающего взгляда.
Время текло, густое, как мед, и липкое, как ягодный сок. На полях уже вовсю разрасталась пшеница, показались над грядками хвостики моркови и свеклы. В небольшой теплице, напоминавшей огромную белую гусеницу и по праву считавшейся папиной гордостью, закручивали усы и расправляли листья огурцы, собирался зелеными рюшами салат. По хозяйству Асин помогала, но все равно с непреодолимой тоской поглядывала в небо. Раз за разом бегала к причалам смотреть на корабли. И на товары, которые завезли лоточники.
Она ничего не покупала – своих денег не было, а брать у папы не позволяла совесть, – зато могла любоваться. Больше всего на свете Асин мечтала о серьгах, похожих на мутные витражи. Круглые, тяжелые, они ловили в себя солнце и дразняще переливались. Рядом лежали браслеты и кольца. Все вещицы были слегка потертые, а порой и мятые – их ведь поднимали со дна и приносили с пустых островов, еще хранивших следы старого мира. А порой – и с островов заброшенных, оставленных людьми, которые больше не могли получить ничего и покидали быстро сколоченные дома, чтобы отправиться обживать новые, богатые ресурсами земли. Но вещицы брали за большие деньги или меняли на что-то по-настоящему ценное. К сожалению, из ценного у Асин была только она сама.
Иногда к папе приезжали гости, большие люди со Второго, и привозили свой товар или странные угощения: вязкие сладости в белесой пудре, слоеные медовые рулеты с толчеными орехами. Асин приходилось сидеть ровно, как в училище, и изо всех сил держаться, чтобы не потянуться за ними через весь стол. Лишь когда папины знакомые уходили, она набивала рот гостинцами и медленно сползала со стула. Ожидание стоило того.
Большие люди – некоторых Асин помнила по именам, – конечно же, удивлялись, как она выросла. Называли папиной гордостью, хотя ею считалась теплица, и пророчили каждый свое. Чаще всего говорили о загадочном красивом мужчине, который ей обязательно встретится. Никто не называл его имени, возраста или хотя бы места, откуда он должен появиться. Поэтому такие речи Асин слушала вполуха.
По какой-то странной причине гости не говорили о небе, не сплетали судьбу Асин с ним. Будто она перерастет его со временем, как туфельки или платье, которое носила в пять лет. Асин удивлялась, ведь небо было огромным и к нему тянулись многие. Оно объединяло и, даже серое, неспокойное, грозовое, почти не пугало. Но Асин не возражала, разве что немножечко обижалась, и продолжала, качая головой, как полевой цветок на ветру, принимать странные пожелания и поглядывать на угощение.
Асин теперь немного больше походила на мать – так считал папа. Не внешне, нет, но постоянным желанием видеть бесконечную синеву, дышать ею. Папа тревожился, подолгу держал ее руки в своих и растерянно смотрел на ее тонкие пальцы. Он не говорил ничего, но Асин понимала и так, поэтому старалась возвращаться из полетов быстрее и рассказывать о чем-то постороннем – например, о подвесках-солнцах или о мальчишках, гоняющихся друг за другом у церкви. Папа улыбался и благодарил глазами, а потом обещал, что скоро, в один из праздников, обязательно подарит ей какое-нибудь украшение. Возможно, даже привезет со Второго.
А пока Асин повсюду таскала с собой птичку, ту самую, подаренную папой в далеком детстве. Она давно сломалась – трещала, когда ее пытались завести, и недовольно дергала лапками. Поэтому ключ от нее, толстый и полый, Асин оставляла дома, на прикроватной тумбочке. Зато игрушка с изящными металлическими перьями звенела внутренностями в кармане юбки и напоминала о себе, ударяясь круглым боком о бедро. Иногда Асин с ней даже разговаривала, но тихо, чтобы никто не услышал. Папа предлагал заменить лопнувшие шестерни, но пока лишних деталей не было – все уходили в работу. Так и гуляли они вдвоем – Асин и сломанная птица. Пока однажды на пороге их дома не появился Вальдекриз.
Обычно он вылавливал Асин вне дома – а тут вдруг скрипнул калиткой, прошел по выложенной камнем дорожке и несколько раз ударил кулаком в дверь. Тут же взвились собаки – принялись драть глотки, припадать к деревянному полу, скалить клыки. Асин погладила своих защитников и скинула им пару хлебных корок со стола. Псы тут же потеряли интерес к гостю, вывалили розовые языки и, подняв свернувшиеся в колечки хвосты, потрусили к внезапно свалившемуся – в самом прямом смысле – угощению.
– Здравствуй, – пробормотала Асин, распахнув дверь и спрятав руки под передник: она как раз пыталась замесить тесто для лепешек. Мука слетела с бледных ладоней и закружилась в воздухе вместе с пылинками.
– Готовишь, булка? – Даже не поздоровавшись, Вальдекриз перегнулся через порог и осмотрел широкую, залитую солнцем веранду.
Добродушно трещала огнем печка – Асин то и дело мешала кочергой дрова, подкидывала в оранжевое пламя поленца. На подоконниках стояли, забравшись друг на друга, сковороды и котелки, потемневшие и покрывшиеся разводами от времени. А на столе, рядом с глазированной миской для теста и солонкой в виде небольшого деревянного бочонка, сушились хлебные корки – их время от времени сбрасывали на пол собаки, чтобы погонять из угла в угол, а затем и сгрызть.
– Каррэ дома? – спросил Вальдекриз, все еще топтавшийся на приступке.
– А ты к нему? – удивилась Асин. Она сделала приглашающий жест, даже поклонилась, следуя правилам приличия, и отошла в сторону.
– К тебе вообще-то, – улыбнулся он и шагнул вперед. – Просто сомневаюсь, что он будет рад меня видеть. У меня с ним не ладится.
«Интересно, а с кем у тебя вообще ладится?» – про себя вздохнула Асин и только хотела закрыть за Вальдекризом дверь, как мимо, чуть не сбив ее с ног, промелькнули две молнии, подгоняя друг друга лаем. Усмехнувшись, Асин подперла дверь чурбаком – чтобы не закрывалась – и, шурша длинной юбкой, направилась к столу.
– Он ушел по делам. Вернется нескоро. – Она выдвинула ногой стул и кивнула на него. – Чего ты хотел?
Прозвучало не слишком гостеприимно: будто Асин мечтала как можно скорее избавиться от Вальдекриза. От этой неловкости кровь тут же прилила к ее щекам, загорелись уши.
– Что собираешься готовить? – Он не присел – просто наклонился, уперся локтями в столешницу и положил подбородок на кулаки.
Волосы его были заплетены в косу, но все равно рассыпались, лезли в лицо.
– Лепешки-кармашки, – смущенно ответила Асин. – Вообще, я…
– Давай помогу. А ты займешься чем поинтереснее. – На его губах заиграла лукавая улыбка, за которой не пряталось обычно ничего хорошего. Она напоминала коробочку с пружиной внутри: нажимаешь на кнопку, крышка открывается – и на свет появляется непривлекательная истрепанная кукла с пустыми глазами.
В чужом доме Вальдекриз вел себя по-хозяйски. Он живо нашел сито, сидевшее в одной из тарелок, подбросил его в воздух и ловко, тряхнув головой, чтобы смахнуть со лба длинную челку, поймал за ручку. Большой ложкой он насыпал туда муки – как говорят, «на глаз» – и принялся просеивать в миску. Да так проворно! Асин невольно засмотрелась, закусив губу, пока не поняла: она так и не сказала ему рецепт. Руки зашарили по карманам в поисках сложенной вчетверо бумажки.
– Не волнуйся, Ханна. – Вальдекриз словно понял причину ее беспокойства. – Я живу один. И неплохо готовлю. Так что ничего не испорчу. – Он осмотрелся и заметил на печи кособокую железную кружку с черной каймой. – Вода там?
Асин закивала – часто-часто. Лишь спустя мгновение поняла, что́ у нее спросили, и выдала неловкое «да». Удивленный Вальдекриз, уже снявший кружку с печи, тихо засмеялся и покачал головой.
– Ты лучше вон, – он указал на свой широкий матерчатый пояс, за которым виднелся сверток бумаги, перетянутый синей лентой, – почитай. Закончились твои тренировочные полеты, Ханна, пора браться за дела посерьезнее. Ты же понимаешь, как тут все устроено? – Дождавшись очередного глупого кивка, он продолжил: – Тебе не дадут работу, пока у тебя нет опыта. Но у тебя не появится опыта, пока ты не получишь работу.
Пока он говорил, Асин осторожно протянула руку. Накрыв другой ладонью глаза, она резко выдернула сверток у Вальдекриза из-за пояса и отпрянула. Бумага была теплой и пахла скошенной травой – и от этого Асин оробела еще сильнее.
– Но решение есть: выбираешь задание, за которое никто не желает браться, раз-раз – и ты победитель! – Вальдекриз бросил в воду щепотку соли.
А вот и она – та самая кукла из коробки. Выпрыгнула, когда Асин потянула за хвостик ленты. Она остановилась, так и не развязав красивый синий бант до конца. Сама бумага была желтоватой, а на краях темнели следы туши.
– Открывай, – засмеялся Вальдекриз, увидев замешательство Асин. – Ты должна подписать это, а не просто подержать в руках. Теперь лишь от тебя, Ханна, зависит: мечтать о небе и далеких островах – или все-таки идти к этой мечте.
– Почему… – начала она, теребя ленту двумя пальцами.
Пока Асин собиралась с мыслями, пока краснела и терялась, понимая, что ее вопрос никак не относится ни к пугающему свертку, ни вообще к теме их беседы, Вальдекриз осматривал шкафы. Для мира, в котором всё на счету, в этом доме было немало вещей и вещичек. Они томились на полках, столах и кроватях. Посуда, части механизмов, одежда – все это папа честно выменял на свой товар. Многое исчезало так же скоро, как и появлялось, но до этого момента постороннему глазу комнаты казались скорее полными. Асин – скорее пустыми: предметы, которые скоро обретут новых хозяев, она не могла воспринимать частью своего дома.
Вещи должны легко приходить и легко уходить – так учил папа. Поэтому Асин не просила оставить их, даже если очень хотела. Впрочем, бывали исключения, кое-что папа щедро разрешал забрать. Так в комнате Асин появилась шаль, цветочная вода с едва уловимым запахом свежего утра, несколько платьев и светильник. И та самая механическая птичка из детства.
Взяв стаканчик, скорее похожий на наперсток – белый, гладкий, украшенный синими ягодами, – Вальдекриз плеснул туда масла.
– Эй, Ханна, ты о чем там задумалась? – Он щелкнул белыми от муки пальцами перед ее лицом, и она крепко зажмурилась.