Аминь

Дизайнер обложки Мария Дубинина

© Елена Воздвиженская, 2026

© Мария Дубинина, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-7490-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

— А что у всех бабонек раз в месяц бывает, на то и сделано тебе, Егор Андреич, — дедок с седой бородкой, сухонький и жилистый, сидел на кровати, свесив ноги в растоптанных тапках, и смотрел на врача пристальным взглядом пронзительно-голубых глаз. Видно было, что лет ему уже немало, однако же, выглядел старик ещё довольно бодро. Для своего возраста и вовсе держался молодцом. А исполнилось Степану Афанасьевичу на этой неделе уже восемьдесят девять лет. В тот день с утра пораньше, ещё до обхода, к нему в одноместную палату, на которой настоял его сын, оплатив пребывание сразу на десять дней, пришла целая толпа (и как только вахтёр пропустил?). Сын со снохой и внуки с правнуками чуть ли не на цыпочках, чтобы не нарушать порядок отделения, прокрались в палату, и тут уже начался весёлый гомон — разговоры, смех, обнимания да целования. Все разом заговорили, шикая друг на друга, мол, тише, не то выгонят. Степана Афанасьевича поздравляли с днём рождения и желали всяческих благ, нажелали столько, сколько и на десятерых человек с лихвой бы хватило. Дед, довольный вниманием и заботой, сидел на постели, принимая пожелания, и светился, что медный самовар, хотя для виду держал сурьёзной вид и соблюдал манеры.

— Ну, чаво разгомонились-то? И тут от вас покою нет. Вот чичас доктор придёт, заругается! — сурово молвил он.

Но близкие знали, что дед ворчит лишь для проформы, а на самом деле это святой человек, что ни мухи зазря не пришлёпнет, ни травинки не стопчет, а потому лезли к нему смело с поцелуями и объятиями. Степан же Афанасьевич, лаская маленьких правнуков, отмахивался от детей и внуков.

— Ступайте ужо, обход скоро. И начто вообще меня сюды уклали? Ничего у меня не болит, сам лечусь своими травками всю жиссь.

— Знаем, папа, — ответил сын, седовласый деловой мужчина лет пятидесяти с небольшим, — Ты у нас молодец, но всё-таки сердечко подлечить не помешает. Отдохни немного, ну чего ты, право, как маленький? Оглянуться не успеешь, как уже снова дома будешь.

— Эх, — вздохнул дед, — На болотине огневица зацвела надысь, собрать надобно успеть, а я туточки прохлаждаюсь. Одно расстройство. Уж какое тут леченье. Ну, всё, всё, ступайте, скоро Егор Андреич придёт, он шибко сердитый, а вы тут, ей-Богу, как цыгане, всем табором набились в палату, гомоните, что голуби, только что не дрищэте.

Все ещё по разу обцеловали деда и направились к выходу.

— Спасибо, что навестили! — напоследок всё ж таки смилостивился он, обтирая бороду, — Ишь чаво, намуслякали-то всего.

— С днём рождения! — прозвучало в последний раз, и гости исчезли за дверью.

Палата опустела и дед выдохнул, а после расцвёл довольной улыбкой. От шумных гостей на столе, по которому прыгали солнечные зайчики, остались стоять огромный торт, две коробки яблочного сока, фрукты, большая самодельная открытка (правнуки постарались!) и огромная тарелка мантов, ещё дымящихся паром и присыпанных обильно зеленью (это уж сношенька любимая порадовала). Под потолком игриво качался в потоке свежего воздуха, приносимым из приоткрытого окна, воздушный шарик. Степан Афанасьевич распахнул окно пошире, вдохнул всей грудью, наслаждаясь хвойным духом — больница стояла посреди парка — и поспешил вдруг к тумбочке. Пошарив там, он вынул из пакета горсть орехов, и вернулся к окну. Тут же на подоконник прыгнула с ветки ближайшей ели белка.

— Ишь, какая смелая! Совсем, как у меня дома, в нашем Рогозинском лесу, — умилился дед, протягивая орешки, — Ну, ешь, ешь, давай, угощайся. А то нанесли мне на три жизни вперёд. Нешто я столько съем?

Степан Афанасьевич

_____________________________

Степан Афанасьевич родом был из села Рогозино, где прожил всю свою жизнь. Оттуда ушёл он двадцатилетним парнем на фронт в 43-м. Туда вернулся с Победой в июне 45-го. Там же, в Рогозино, женился на хорошей девушке Клавдии, с которой дружил ещё до войны, построил дом, посадил не одно дерево, а целый колхозный сад. Всё ладно. Только вот детей им Бог дал всего двоих, а он мечтал, чтобы полон дом был ребятишек. Да и то ладно — и сын, и дочь есть — комплект, как говорится. Только дочка Анютка — востроглазая и курносая рыжуля недолго прожила на этом свете. Сгорела от болезни, которую тогда не умели ещё лечить, когда ей было восемь. Только-только второй класс окончила. Умница, отличница. Вот тогда-то, от горя и запил, было, Степан. И допился до того, что однажды увидел чертей, которые нагло посмеивались и манили его к себе, указывая на болтающуюся под потолком петлю. Спас его дед Микола, которого уж лет тридцать к тому времени в живых не было. Увидел Степан его как наяву. А оплеуха, отвешенная им, таким жаром отозвалась на лице, что дня три ещё после того лицо горело и до скулы было больно дотронуться. Дед чертей шугнул, да те и сами в его присутствии как-то смутились и быстро растаяли, а внуку своему сказал так:

— Ты чего ж это удумал, сучий ты потрох? Нешто для того ты с войны живым вернулся, чтобы теперича в петлю лезть? А то, что Анютку забрали, так тому быть судьба. Плата это. Дар у нас передаётся по роду, по мужской линии. Кто его дал и за что — того не ведаю, идёт он из глубины веков. Через каждое поколение переходит. Я им владел. Отец твой только перенёс для тебя, сына, сам ничего не умел, не знавал. А тебе снова им владеть. А за этот дар берут с нас плату — одного наследника забирают. Ничего бы ты не сделал, не вини себя.

— Да на кой мне этот дар? — хрипел с жаром Степан, стуча себя по груди кулаком, — Вот здесь, здесь всё горит, мочи нет!

— А ты что же, думал, мы по своей воле детей хороним? — вскипел дед Микола, — Кабы могли, давно бы отказались. Да не в нашей власти это — решать обладать силой или нет. Так что крепись. Надо жить. Самое страшное уже случилось, а теперь начнёшь работать мало-помалу. Знания сами потекут. Будешь понимать, что кому ответить, чем полечить. Травы опять же ведать станешь, слышать всякое… Ничего. Привыкнешь. Поначалу только страшно.

— Это что же я, знахарем что ли заделаюсь?

— Знахарем — не знахарем, а особый человек будешь отныне. Люди к тебе поедут. Никому не отказывай и платы никогда не назначай. Иначе плохо будет. От того, что принесут — не отказывайся, не обижай людей. А жить хорошо станешь. Горе ты уже пережил. За всё расплатился с лихвою. Ну, а теперь бывай, внучок. Дальше всё у тебя хорошо будет.

Как сказал дед в том видении (или ж наяву всё было?), так и случилось. Степан Афанасьевич, а тогда ещё просто Степан стал ведающим. Поначалу смотрели на него односельчане, как на дурачка. Жалели даже. Мол, такое пережили Стёпка с женой, немудрено и умом тронуться. А после стали подмечать, что вовсе и не блажь он несёт, а всё с толком выходит. То одному подскажет, чем спину полечить, то другого упредит, чтобы завтра дома не покидал, не то пожару быть, то третьему совет даст, где избу ставить или колодец копать. А после и потянулись в дом Степана вереницей страждущие. Степан наказ деда помнил, блюл. Денег за помощь не брал, от гостинца не отказывался. Так и дожил до своих лет. А вот теперь стало у него сердечко барахлить. Видать, срок его пришёл. У каждого он есть на этом свете. Никто ещё вечно не жил. А сын, вишь, засуетился — ложись в больницу, да ложись в больницу. Кардиолога, де, тебе лучшего нашёл. К нему в отделение и ляжешь. До того замучил, что махнул Степан Афанасьевич рукой — везите, только отстаньте. Жену Клавдию похоронил он пять лет назад, жил теперь один. Сын и внуки — в городе. На выходные приезжают, пособить где что, да он и сам со всем справляется неплохо. Лады, полежит, полечится с десяток дён, не убудет с него, а после домой скорее — на волю, на широкие просторы. Душно ему туточки, в бетонных палатах, в бездушных стенах. Дома-то всё живое — дерево кругом дышит, в холод греет, в жару холодит. Печка русская до сих пор на пол избы стоит. Газ-то, он, конечно, провёл в избу, но пользовал только изредка, да и то для плиты, когда побыстрее воды нагреть требовалось или ещё чего. В остальное время — только печь. В ней и готовил, возле неё и травы-коренья сушил, на ней и немочи свои лечил. Вот вернётся домой, так надо будет подлатать маненько матушку — щель пошла по правой стороне до самого подпечека.

И вот на сегодня шёл уже восьмой день пребывания Степана Афанасьевича в кардиологическом отделении городской больницы. Скоро и домой. И дед, сидя на постели, задумался о своём докторе Егоре Андреиче. То, что у него с душой нелады, это он сразу подметил, в первый же день. Шёл у доктора полнейший разлад между сердцем и головой. Не своей он жизнью жил, а навязанной. А позади доктора, когда бы он не вошёл в палату, маячила зыбкая серая тень той, кто всё это и навела.

— Присуха на тебе, Егор Андреич, — решился однажды сказать дед врачу о том, что видит.

Тот поднял брови под самую белую шапочку:

— Что, простите?

— Присуха, баю, на тебе, мил человек.

— Это что же такое? — доктор смутился услышав смутно знакомое слово, слышанное ещё в детстве у бабки в деревне, когда те шептались со старухами-подружками промеж собой.

— Колдовство это, вот что. И давненько уж ты эдак живёшь, лямку тянешь, — дед сощурился, — Лет пятнадцать ужо. Кой-кто хочет, чтобы ты по чужим правилам жил. Твою-то собственную жизнь всю закрыли.

Егор Андреич повёл плечом.

— Ну что вы такое говорите, Степан Афанасьевич, ей-Богу? Какие ещё присухи? — доктор протёр лоб, неловко откашлялся, — Я к вам с новостями про ваши анализы.

— Да погоди ты с анализами-то, — отмахнулся дед, — Успеется. Ты вот что скажи, Егор Андреич, как луна молодая становится, что серпик, тяжелее всего бывает на сердце-то, верно? В остальное время привык уже за пятнадцать лет, знаю.

Доктор покраснел, словно дед сейчас подглядел нечто постыдное за ним.

— Степан Афанасьевич, давайте закончим эту беседу!

— А мы её ещё и не начинали. Да и знал я, что иначе ты и не ответишь. Тебе ж своим умом-то жить не дают. У тебя и ноги и руки путами окручены. Как марионетка ты, понимаешь? За какую струну потянут, так и плясать станешь.

— Вовсе не поэтому, — возразил врач, — Я человек науки и в подобные глупости не вер

— Если бы то глупости были, — вздохнул Степан Афанасьевич, — Не было бы на свете столько несчастных людей, кто вдвоём одинок. Жаль мне тебя, потому и решился без спросу влезть. Обычно-то люди ко мне сами за этим делом идут. Хороший ты человек, Егор Андреич, береги себя.

Егор Андреич молча вышел из палаты. Бледная, как моль, тень метнулась за ним, поплыв за его спиной, а Степан Афанасьевич, задумчиво поглаживая бородку, подошёл к окну и беззвучно что-то зашептал.

Глава 2

Странный он был, этот дедок из его палаты номер восемь на третьем этаже обычной городской больницы, коих много есть на белом свете. Доктор Егор Андреич ехал за рулём своего автомобиля по оживлённой улице, и из головы его никак не шёл вчерашний разговор. Что он там ему сказал? Порча? А, присуха, да… Это вроде как приворот, насколько он понимал. В детстве Егор слышал от своей бабки всяческие рассказы на этот счёт, передаваемые деревенскими кумушками друг дружке на вечерних посиделках. Да ведь это всё лишь байки, разве бывает такое на самом деле в нашем цивилизованном прогрессивном мире? Ерунда. Блажит дед. Возраст почтенный уже, немудрено. Егор Андреич остановился на светофоре и прибавил громкость магнитолы.

— И немного ностальгических ноток из прошлого, — закончил фразу ведущий, а следом тут же зазвучала музыка.

Егор Андреич вздрогнул от совпадения, ведь именно сейчас он думал о той, с кем так неразрывно была связана эта песня. Точнее же сказать — он никогда не забывал о ней.

— Такое бывает на свете

Чужая судьба не по ноше,

А помнишь, мой друг, наше лето?

Ах, сколько в нём было дорожек…

Егор Андреич отстукивал пальцами по рулю в такт музыке, напевая строчки почти двадцатилетней давности, и незаметно для себя погрузился в воспоминания…

Егор Андреевич

_____________________________

Сейчас Егор Андреич был уважаемым доктором, с приличным стажем работы и богатым опытом ведения самых сложных пациентов. Его ценили коллеги, прислушиваясь к его мнению и советуясь с ним в различных ситуациях. К нему направляли студентов медицинского вуза, потому что он, как никто иной умел легко и доходчиво говорить о самых непростых вещах, доносить информацию до юных умов так, что будущие врачи усваивали её, если не с первого, то со второго раза точно. По нему вздыхали молодые медсёстры, когда Егор Андреич своим бархатным, негромким голосом который сам по себе уже являл терапевтический эффект и благотворное влияние на пациентов, отдавал распоряжения насчёт лечения больных. Когда он шёл по отделению — высокий, плечистый, светловолосый, приветствуя своих пациентов и коллег мягким светом тёплых серых глаз — начинали улыбаться даже старушки, кивая вслед доктору и вздыхая, вспоминали о чём-то далёком, ушедшем, но неизменно трепетном и настоящем, таком, что не повторяется в жизни дважды. Как там говорится в строчках у поэта? «Мы в жизни любим только раз, а после ищем лишь похожих».

Нельзя было сказать, что Егор Андреич был красавцем, если рассуждать об идеалах и общепринятых стандартах. У него имелись залысины и небольшая сутулость, присущая почти всем высоким людям. Но было в нём нечто большее, чем красота внешняя, хотя он и был в целом недурен собой. Некая сила добра — древняя, истинная, неизменная, текла в нём, касаясь волнами каждого, кто хоть раз соприкоснулся с ним, обогревая, утешая и вселяя надежду. Ему на роду написано было стать врачом, в этом нашёл он истинное своё призвание, находясь вне всяких сомнений на своём месте. Даже если он уставал, то ни разу не позволил себе поднять голос на собеседника, который многократно переспрашивал или что-то не дослышал (как это часто бывает с пациентами), кто обращался к нему во внеурочное время или даже не по вопросам его компетенции. Так уж был устроен этот человек, что не мог отказать нуждающемуся, это был благородный рыцарь, случайно оказавшийся не в своей временной эпохе. Но когда-то, двадцать лет назад, был Егор Андреич худеньким долговязым мальчишкой — студентом медицинского вуза, полным восхищения перед миром медицины и врачевания, открывшемся его уму в университете через почтенных седовласых профессоров и доцентов. Егор учился на отлично, ночами просиживая над учебниками, атласами и дополнительной литературой. Его жадному пытливому разуму всегда было мало той духовной пищи, которую он получал. И потому он непрестанно искал насыщения в трудах великих учёных (для чего самостоятельно изучил два иностранных языка), в изречениях древних философов, в произведениях великих писателей и поэтов. Ему нравилась астрономия, и он приобрёл дешёвенький телескоп, какой смог приобрести на стипендию, копив почти полтора года, и в ясные ночи наблюдал за движением светил. В общем, был Егор Андреич юношей возвышенным, немного не от мира сего, хотя и не чуждым весёлым студенческим компаниям. Ему удивительным образом удавалось совмещать и успевать всё. Наверное, потому, что всё, что бы он ни делал, он делал с любовью.

В то лето его, студента почти уже пятого курса, направили для прохождения практики в уютный, маленький городок, в нескольких часах езды от родного города. На месте Егора встретили тепло, предоставили комнату для проживания, а точнее — просто крохотную одноместную палату, не занятую пока никем в связи с проводившимся в ней ремонтом. Ремонт на время проживания студента был приостановлен, а Егор, и без того не привыкший к роскоши (его и младшую сестрёнку мама воспитывала одна, отец умер совсем молодым), а в силу своего склада характера и вовсе не замечавший неудобств, разместился вполне себе с комфортом. Потекли дни практики, полные новых знакомств, интересных событий, неожиданных поворотов. Больница, куда попал по распределению кафедры Егор, была районной, и, следовательно, в неё везли пациентов со всей округи. Случаи попадались весьма и весьма любопытные. А более того, поражала Егора тактика врачей, которые в условиях весьма скудной обеспеченности препаратами и оборудованием делали невероятные вещи. Складывали раздробленные кости при переломах конечностей, ювелирно сшивали раны, выводили из статусов и приступов хроников, оперировали и ампутировали. Словом, жизнь здесь была насыщенной и нескучной. И хотя приехал Егор по одному профилю, однако же, его радушно провели по всем отделениям больницы, уделяя на каждое, как минимум по паре дежурств. Егор вёл дневник практики, писал отчёты, курировал под руководством наставника Валерия Константиновича двух собственных пациентов, а ещё, по заведённой привычке ежедневно записывал события в личный дневник.

В то утро Егора отправили с поступившим по скорой пациентом в рентген-кабинет, чтобы лично проконтролировать процесс и немедленно получить снимок на руки, а затем доставить его Валерию Константиновичу для определения дальнейшей тактики. И едва Егор бодрым шагом переступил порог кабинета и завёл пациента, как обомлел. Перед большим окном, вся осиянная ярким летним солнцем, стояла она — юное милое создание, принцесса из средневековых крепостей. Она быстро обернулась и, смутившись, поправила белую шапочку и прядь волос, выбившихся из-под неё, схватила зачем-то со стола учётный журнал, положила обратно, потом поправила и без того строгий и отнюдь не короткий халат, и произнесла:

— Здравствуйте, слушаю вас!

— Здравствуй… те, — произнёс Егор, — Нам нужно посмотреть нашего пациента, вот направление к вам, снимок, пожалуйста, сразу.

— Да, конечно, — медсестра быстро взяла направление из рук Егора, не сводящего глаз с хрупкой, точёной фигурки, которой было бы самое место где-нибудь на подиуме, а не в стенах больницы провинциального городка, и заполнила журнал, а затем обернулась к пациенту, — Проходите, пожалуйста вот в эту дверь. Мы сделаем снимок, а потом вам нужно будет совсем немного подождать, и наш врач Марат Данилович сделает описание. Потерпите? Как вы себя чувствуете?

Егор не знал, как чувствовал себя больной, наверное, не очень, судя по тому, что под вопросом стоял перелом плечевой кости, но сам он чувствовал себя откровенно неважно. Его бросало то в жар, то в холод. Всегда красноречивый и не знающий смущения, сейчас он попал в некий ступор, язык его не слушался, он заикался, краснел. Наконец, разозлившись сам на себя, он взял-таки себя в руки, и кое-как объяснившись с Маратом Даниловичем, получил снимок и вышел со своим пациентом из кабинета под любопытным взглядом больших зелёных глаз прекрасного неземного создания. А в тот же вечер, придумав какой-то совершенно глупейший предлог, он снова стоял на пороге заветного кабинета. Оказалось, что эфемерное создание, зовётся Юлией, а ещё её рабочий день уже окончен и, если Егор не против, то они могут прогуляться в парке, что располагался прямо рядом с больницей. Егор, конечно же, был не против. Они говорили обо всём на свете, смеялись, и им казалось, что они были знакомы всегда, просто однажды их разлучили, а вот теперь они встретились. Егор был очарован начитанной, умной девушкой. И в тот же вечер в его личном дневнике появилась запись: «Кажется я влюбился. Впервые в жизни». Потекли дни, полные новых эмоций, радости и чего-то неизведанного, светлого, тёплого и окрыляющего. Наверное, это и зовётся земной любовью, о которой сложено так много песен и романов, стихов и цитат, но которая никогда не сможет полностью отразить в них свою глубину, потому что нет таких красок и слов на земле, что смогли бы воспеть её достойно. Ибо любовь есть великая тайна. И настоящее чувство приходит лишь раз в жизни, а всё остальное является лишь утешением, попыткой найти, отыскать то ясное, забытое, светлое, утерянное…

Егор в силу ответственности и характера не стал, конечно же, хуже выполнять свои обязанности практиканта, однако же, мысли его заняты были Юлией. В ней он нашёл свой идеал, так гармонично сочетались в ней внешность и склад характера, что он решительно не мог найти в ней хоть одной черты, что расстроила бы его, разочаровала или оттолкнула. Всё в ней было родным, близким, желанным. В один из дней он решился и поцеловал девушку в том самом кабинете, где они впервые встретились. Получилось неловко и неумело, но это было неважно. Совсем. Важно было то, что две души нашли друг друга сквозь вереницу веков и звёздной пыли, сквозь столетия разлук и пустоты. Ведь души влюблённых уже были однажды вместе на этой планете, оттого и тоскуют так их сердца друг без друга. Оттого и так радостна бывает встреча в новой жизни, когда они вновь находят друг друга на большой планете. Не всем выпадает такая удача и часто бывает так, что проживает душа одиноко всю свою земную жизнь — не с тем, не с той. Егор и Юлия понимали один другого с полуслова, один начинал фразу, а другой заканчивал её. Она переписывала в свой блокнот цитаты философов из его записной книжки, а он мог часами слушать её описания того или иного события, рассуждения по поводу каких-либо открытий, исторических фактов и прочего. Они были ровесниками, и многое сближало их. Вскоре их отношения замечены были коллегами и про них стали шептаться. «Какая красивая пара!» — слышалось то тут, то там. «Это судьба, они созданы друг для друга» — говорили другие. «Не теряйте друг друга, ребята!» — вздыхая о чём-то своём, наставляли их пожилые коллеги, которые знали о жизни поболее молодых. Но всё однажды закачивается. Вот и Егору пришло время уезжать в свой город. На удивление они расставались легко, зная, что судьба не позволит им разлучиться навсегда. Они обещали писать друг другу письма и звонить, и, конечно же, непременно встретиться в скором времени.

Глава 3

Егор Андреич занял своё место на парковке возле больницы (тут у каждого сотрудника было «своё» негласное место), и направился к главному входу. Сегодня ему предстоит ночное дежурство, а на завтрашний день нужно будет подготовить выписки по историям болезней тех пациентов, которых после утреннего обхода он отпустит домой. Среди этих людей будет и Степан Афанасьевич, удивительный и чудаковатый старичок из палаты номер восемь. Егор Андреич хотел, было, снова усмехнуться дедовым причудам про порчу, да отчего-то ухмылка вышла не насмешливая, а какая-то жалкая. И Егор Андреич даже знал почему. Себе-то врать бессмысленно, чего уж там. Он прекрасно понимал, что их семья с Тамарой — одна лишь видимость счастливого брака, на самом же деле счастье давно покинуло стены их дома. Счастье? Было ли оно? Или так — один мираж, иллюзия, в которую так приятно было верить?

— Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад, — процитировал мысленно Егор Андреич великого классика и вновь горько усмехнулся.

Невольно взгляд его скользнул по окнам девятиэтажного здания, за угол которого ему предстояло завернуть, чтобы оказаться у главного входа. Отделение кардиологии располагалось на третьем этаже, и в одном из окон Егор Андреич разглядел знакомую фигуру. Это был Степан Афанасьевич. Он пристально смотрел на него и Егор Андреич даже как-то смутился. Он поспешно кивнул, и дед ответил ему тем же, а затем окно скрылось за густой листвой деревьев, в изобилии росших здесь. Степан Афанасьевич отошёл от окна и покачал головой, присев на кровать. Сейчас он убедился, что ему не показалось, и он не ошибся в отношении врача — при ясном свете летнего дня Степан Афанасьевич только что снова разглядел ту самую тень, которую видел за спиной доктора и здесь, в отделении. Значит, ему не почудилось, не подвела его интуиция. Всё так и есть — за Егором Андреичем ходит по пятам лярва, что высасывает из мужчины все силы, и идёт это уже давно. Будь на месте Егора Андреича человек послабее духом, уже помер бы (причём вряд ли своей смертью), или же спился. Такое дело, что над ним совершено, бесследно не проходит. Но Егор Андреич ничего, держится пока ещё. Пока. Ключевое слово. Степан Афанасьевич потеребил бороду:

— Силы-то не бесконечны, ресурсы подходят к концу. Спасать тебя надо, мил человек. Иначе труба дело.