Гори, гори ясно

Для чего тебе огонь – сварить ужин или сжечь целый город?

Все персонажи, места, заведения и события являются плодом воображения автора, совпадения случайны.

Возможно.

Так-с, пока меня снова не сбили с мысли, с колеи воспоминаний, продолжу-ка я свои записи. Что значит «снова»? О, лучше не спрашивайте. Тяжела и неказиста участь узкого специалиста. Сдернули, понимаете ли, затушить одно возгорание. Очередное: в деревне на полсотни домов за год сгорело семь из них. И клуб деревенский.

Меня вызвали, когда шепотки о поджогах перешли в громкие заявления. Вспомнили про похожие серии пожаров в других населенных пунктах, не сильно далеко находящихся. Были и другие высказывания, о происках потусторонних сил. Эти звучали тише, почти шепотом.

Как-то так приплели к расследованию меня. И шерстистый поучаствовал: он-то тоже, как услышал эту деревенскую историю о ночных огнях, высказался за неслучайность возникновения пепелищ. Каких-то жарениц поминал недобрым словом…

Скатались впустую. Никаких нечистых сил возле сгоревших домов Кошар не унюхал. Погорельцы тоже ничего эдакого не замечали. Лучше бы, чем меня дергать, кто-нибудь из местных разорился на видеонаблюдение.

Нет, человечка, шалившего по ночам, я сотрудникам компетентных органов приволок. Только чуть меньше лени, чуть больше «глазков» видеокамер – и моя беготня вовсе не понадобилась бы.

Когда я вернулся, узнал, что пропустил серьезный пожар в родном Питере. Где тоже – к гадалке не ходи, с нечистиками не советуйся – явственно торчали уши жадюг и хапуг.

Парадники, когда мне про это происшествие рассказывали, грустно вздыхали. Птицы, мол, только гнезда свили, как рядом задымило, да жаром лютым обдало. За два десятка лет знакомства с мифологической братией, я так и не перестал поражаться этой разности в отношении. Смотрите: курицу – хоть в суп, хоть на вертел, хоть в жертвоприношение, а за гнездо птицы перелетной чуть ли не слезы льют.

Выговаривали они мне за мое отсутствие (и за неоказание помощи птахам) в процессе состязания… Стоп. Что-то занесло меня. О состязаниях, как и о прочем, что из давнего прошлого за мной тянется, по порядку следует поведать. Я же для того и сел записи свои «наколачивать», как говорит Кошар. А понесло выкладывать про нынешнее… Не дело. Исправлюсь.

Этот негодник уже и кисточки на ушах навострил. Очень его веселит, как я «пыжусь и пучусь» в процессе записи воспоминаний. Хочется верить, второе, про пучение – это он о глазах говорит, о том, что большими они у меня становятся.

Прошлое…

– Помню такую пору, когда сосед соседа через челобитную обвинял в том, что смотрел тот на него зверообразно, – с серьезнейшим видом высказала Федя Ивановна Палеолог.

Мне тут же представилось, как тонет под ворохом исковых бумаг Макс Находько. Этому для зверообразного взгляда и волком оборачиваться не обязательно. В нем данная функция включена по умолчанию.

…Чуть погодя, когда летящие со всех сторон бумаги закроют Шпалу с головой, ворох белых листов, испещренных чернилами, разлетится в стороны. Выпустит на волю взъяренного волчару. И полетят клочки по закоулочкам, вместе с головами истцов-просителей…

Федя Ивановна настояла на моем к ней визите на четвертый день от безрадостного события в гараже. Проще говоря, от дня, когда я стал убийцей. Если в деревенской истории с пущей-мертвущей и старушкой-медичкой, получившей возврат проклятия «по наследству», я стал «пусковым механизмом», то тут никаких оправданий быть не могло. Я их и не искал. Огонь исполнил мою волю. И точка.

Попрекнуть случившимся меня уже кто только не успел… Сергей Крылов – за отнятую жизнь. Семен Ильич Рыков – за утрату, возможно, единственной ниточки, способной размотать клубок дела Мельникова. Ивана Афанасьевича, колдуна, погибшего при первом пожаре в том же злосчастном гараже.

Домашние нечистики ругали меня за то, что не рассмотрел художества «костюмчика». Это когда тот кисть в банку с чем-то красным обмакивал и водил той кистью по полу. Возражения о скудности освещения и плохом обзоре овинника с парадником не трогали. Я же, не вникая в их претензии, отвлеченно размышлял о содержимом банки. Может, вовсе там и не кровь была, а краска на водной основе? Или и вовсе – вишневое варенье? Или клюквенно-брусничный конфитюр?

Может, меня обездвижили, чтобы травить несмешные анекдоты, а я не мог сбежать от скуки?

Это были пустые, бестолковые думы. Ими я «завешивал» неприятную картинку в памяти.

Специалист по древностям пенять мне ни на что не стала. О погибшем она высказалась своеобразно:

– Фигуры раньше или позже оказываются в коробке, – одарила она меня очередным шахматным сравнением. – А хламу место в урне.

Фигура не справилась с пылинкой на доске – выходит, не фигура и была. Про урну: останков «костюмчика» как раз на погребальную емкость и набралось. К списку своих навыков и вероятных профессиональных качеств я теперь мог приписать услуги по кремации. Причем не обязательно посмертной.

После равнодушного шахматного высказывания Федя Ивановна отчего-то переключилась на почти забытого мной «спящего красавца». Моториста, который пострадал при другом пожаре, на теплоходе. Того мужичка, кто мог стать жертвой пламени, но не стал. Моими в том числе стараниями. Чем он не угодил Палеолог? Головой отлежал некое нежное место? Ну, когда валялся в отключке головой на саквояже, как на подушке? Серьезно, я о том мужичке и думать забыл, а она отчего-то помнит.

– Нет, каков наглец! Ему жизнь спасли, а он исками закидал всех причастных, кого только смог приплести, – не знаю, чего больше было в этом восклицании: негодования или презрения. – Времена меняются, люди остаются прежними. Миру Ночи – ветер в спину, а бедолагам – все в лицо.

Палеолог, как я понял, обывателей не жаловала. За редким исключением.

О ветре: когда Чеславу ветер донес, что его без пяти минут ученика и подручного чуть на тот свет не отправили, он – Чеслав – взъярился. Вместе с Чеславом взъярился и ветер, обратив июльскую грозу в ураган. Вырывались с корнями деревья, рвались провода, разлетались осколками окна. Движение поездов в пригородах на несколько часов остановилось.

Рабочая смена следующим вечером прошла с пустым залом и с раздевалками, полными зонтов. А уж как распирало от ехидства Борееву… «Бюро находок? Здравствуйте, моя фамилия – Смольный. Я тут крестик с позолотой потерял, вам не поступало, случайно, заявки о нахождении?»

Смольный собор, точнее, его основной купол, в результате буйства стихии лишился креста. «Крестик» золоченый в шестьсот кг весом и около шести метров в длину был сбит молнией. И другому кресту перепало, правда, без падения.

Тучеводец разошелся вовсю. Я на этот буйный шторм успел наглядеться. Сначала из салона авто, затем в провал на месте вторых уже ворот гаража. Или это прежние обратно поставили после первого происшествия?

Сергей Крылов приехал на пожарище один, без подполковника. Семен Ильич был занят попытками утихомирить Хозяина Кладбища в Пушкине. О непонятной ситуации с Казанским кладбищем служивый рассказывал нехотя.

Дело было так: кто-то сумел воздействовать на кладбищенскую нежить, а потом устроить погром с разбитыми надгробиями, с заваленными и перевернутыми крестами. Может, и еще с чем – я за что купил, за то и продаю. Сторож – человек без всяких там паранормальных сил – попытался помешать безобразию. Ему пообещали повешение: затейливое, вниз головой, с последующим кровопусканием.

Сторожу хотелось жить – нормальное стремление, я его отлично понимал. Так что беспредел продолжился. Там, на том же кладбище, еще и склеп обнаружился, изрисованный занятной символикой изнутри. Понять масштаб негодования Хозяина Кладбища (не того, который сторож, а неживого) я мог. Я бы тоже был дико зол, если бы меня вырубили в собственном доме, разнесли жилье, извазюкали стены и пригрозили бы Кошару умерщвлением.

Так что Семен Ильич с тем могильным вандализмом застрял всерьез и надолго. Самого Сергея тоже дергали который день. То одно случалось, то другое. Баламутило наш город. Одних пожаров за прошедшие дни было больше пятидесяти, и это не считая ложных вызовов. В огне сгинул один дощатый дачный домик в садоводстве… И Ковен Северных Ведьм лишился еще одной участницы. Я уточнил: нет, не Злате досталось.

Усталый парень в милицейской форме делился со мной произошедшими событиями, а в моей голове звучало: «Я столько шума наводил тут, загонял псов шелудивых. И меры принял».

Неужели это все – дело рук «костюмчика»? Ради того, чтобы под шумок расправиться с одним-единственным мной? Нет, в такой размах мне решительно не верилось. Слишком круто. В то, что охрана перепилась не случайно – верил. Это тянуло на принятые меры. Что до прочего, убежден, там иные цели преследовались. Особенно тот кладбищенский разгром.

М-да, если Хозяин Кладбища, что бы тот из себя не представлял, в ярости столь же суров, как Чеслав, то в Пушкин в ближайшее время соваться не стоит. Я бы сказал, что мне там нечего делать, но… В Пушкине живет Бартош. Живет с сестрой, и меня к себе не звала ни разу. Оно и понятно, у меня во всех отношениях удобнее. А так… нехорошо было бы поехать в гости к девушке, и отхватить случайно метко брошенным крестом. Не соборным, могильным. И услышать вдогонку что-нибудь вроде: «Низко полетел. К дождю».

Ладно, про Бартош потом. И про Чеслава потом. Судя по сведенным в линию соболиным бровям, хозяйка дома что-то мне поведать решила. А ее слова мимо ушей пропускать не стоит…

– Андрюшенька, милиция установила личность погибшего, – о каком именно погибшем речь, я понял без уточнений. – Его звали Игорь Викторович Липин.

Дальше я молча слушал, как хозяйка сухо перечисляла факты биографии моего несостоявшегося убийцы. Моей жертвы.

Тридцать три года, не состоял, не привлекался, прочие «не». Профессию я не угадал. Юрист он был, а не банковский служащий или искусствовед. Жил с матерью. У матери паралич нижних конечностей. Когда он не пришел домой, мать всполошилась. По ее заявлению и сопоставили…

Вообще, мне повезло, что таксист смог подтвердить часть истории, с совместной поездкой. И с нестандартным ее, поездки, завершением. Он, водитель такси, очнулся уже после завершения осмотра гаража Крыловым. Там же, в черном нутре дважды выгоревшего гаража, я поклялся Луной. В том, что сказанное мной – сказано без утайки, а душегубство свершилось в попытке защитить себя самого. Формулировку подсказал Сергей, сам бы до такого не додумался.

Причем я сначала эту клятву дал, а только потом подумал о Праскуне Карасичне. Об участии в случившемся дочки водника я служивому не сказал… Пронесло: видимо, не столь серьезное то было умолчание, раз не посчиталось за «утайку». Полагаю, толкование именно мои действия с моими же словами соотносило. И со словами-действиями погибшего.

Липин, который Игорь Викторович, не относился к миру Ночи. Он был обыватель – и это обстоятельство, похоже, здорово бесило Федю Ивановну.

Сейчас сотрудники правоохранительных органов, опрашивали коллег Игоря Липина, шерстили его знакомства, особенно недавние. Проявляли бурную деятельность.

Как преподнесли матери Игоря факт гибели сына, Палеолог не сообщила. Не думаю, что ее сей нюанс волновал хоть сколько-то.

– Должен остаться след, – без особой, впрочем, убежденности сказала хозяйка квартиры. – Некая «она», упомянутая в разговоре… в монологе, может быть вашей общей знакомой.

О том, кто такая «она» я думал чуть ли не постоянно. Безрезультатно: не было у меня кандидатур на эту роль. О чем я и сказал начистоту специалисту по древним рукописям и прочему, и прочему. И еще одно соображение присовокупил.

– Его мать нуждается в уходе, – с ощущением давящей плиты поверх груди озвучил я. – Что теперь с ней станется?

Взгляд Феди Ивановны потеплел. Похоже, я поторопился с выводами касательно ее отношения к простым смертным.

– Верно подмечено. Есть в вас потенциал, Андрюшенька, – похвалила меня она. – И с поиском покровителя не стали затягивать, и выводы делаете верные. Покровитель ваш, конечно, тяжел и буен нравом, зато и силен. А за догадку про старшую Липину – хвалю. Знакомые-влекомые – одно, а судьба матушки сгоревшего – другое. Не исключено, что к Зинаиде Петровне наведается кто-то из сей группы… или даже организации.

Во рту появился привкус, будто вместо цельных ягод в креме недавно съеденного пирожного были куски соли.

Тот, кто пытался меня укокошить, а в результате сам стал прахом, и тогда-то не тянул на злодея. А теперь, в свете приоткрывшихся подробностей…

Возможно, мои представления о злодеях далеки от реальности. И матерые убийцы, если не все, то через одного, рассказывают своим жертвам несмешные анекдоты, с сожалением твердят о неприятной, но жестокой необходимости. Дымят, как паровоз. А вне своей преступной деятельности заботятся о больных родителях. Как знать.

– Не беспокойтесь, меры уже приняты, – по-своему истолковала мою гримасу Палеолог. – К даме приставлена сиделка. Без пригляда она не останется.

– Когда наблюдение утратит актуальность, – я плеснул себе водички из графина, выпил одним глотком в попытке смыть воображаемые соль и горечь. – Что тогда?

Хозяйка повела плечами.

– Покон запрещает посягать на детей и родителей, – с серьезностью проговорила она. – Пусть эти люди не из мира Ночи, но вреда той женщине никто не причинит.

«Хотя бы так», – подумал я. Горчить на языке стало чуть меньше. И то еще утешило, что, случись мне набедокурить в этом самом мире Ночи, его представители не отыграются на моей родительнице. Жаль, нельзя быть уверенным в том же относительно обычных людей.

– Не отказался бы побольше узнать про этот Покон, – со всей вежливостью спросил я.

– С этим вам, Андрюшенька, к ведающим обратиться стоит, – отозвалась она. – Или к покровителю. Иным чужого подопечного наставлять не след.

Я представил, как обращаюсь с тем же вопросом к ведьме Злате, поежился. Решил, что лучше будет потолковать с планетником.

– И снова благодарю вас за беседу и ужин, – наклонил голову – она у меня не отвалится, а уважения не бывает много. – Сегодня снова обещают грозу, хотел бы обернуться до ее начала.

Палеолог довольно резко подняла руку в останавливающем жесте.

– После нашего с вами прошлого разговора у меня остались сомнения, – после недолгих раздумий сказала Федя Ивановна. – Великое множество сомнений. Верно ли я поступила, умолчав о том, что мне известно… Ведь тот, кто выступал носителем семейной истории, более не может ни о чем поведать.

Что да, то да – отец унес с собой в могилу все те знания о семейном древе, которые мне бы пригодились. Не зря же Кошар неоднократно намеками про кровь разбрасывался. И неспроста дядька Демьян что-то в доме своем деревенском накрутил. И домовика застращал…

– Ваш род был уважаем и известен, – не дождавшись от меня иной реакции, кроме задумчивости, продолжила хозяйка. – В пору величайшего своего могущества – весьма влиятелен. Не стану утомлять деталями. Возникнет интерес – ознакомитесь с книгой, я для вас одну подготовила.

Она поднялась с дивана, прошлась до книжных полок. Вернулась с томиком в зеленом переплете. Я поблагодарил, недоумевая: мне-то говорили, что фамилия нашей семьи из семьи «мастеров лаковых дел» пошла. Художников-живописцев. Какое влияние, какое могущество у людей искусства? Нет, может, я чего-то не понимаю, и вообще зря ловил мух на уроках истории, но… Как-то не вязалось одно с другим.

– Скажу сразу: я к истории вашего рода никакого отношения не имею. Кровные родичи мои со стороны матушки – те да, пересекались, устремлениями и не только, но не я, – говоря о родичах, Палеолог поджала губы. – То, что мне известно – лишь результат любопытства. Когда живете долго и не проявляете ни к чему интереса, стоит убедиться, все ли в порядке. А то, может статься, вы уже мертвы.

– Сдается мне, это и к короткоживущим вполне относится, – не удержался я от комментария.

Эти мои слова были встречены благосклонной улыбкой.

– Так вот, о годах расцвета и о пресечении рода вы, Андрюшенька, прочтете на досуге сами, – моя собеседница кистью указала на книгу. – Я же посчитала нужным сообщить вам другое. Вы – не первый из рода Бельских, кто прошел сквозь огонь и уцелел.

Я подался вперед, не скрывая своей заинтересованности. Полагаю, любой на моем месте повел бы себя так же. Сведения, что решила мне передать Палеолог, по одним только оговоркам тянули по ценности на бриллиант в дорожной пыли.

– День начался с ясного неба, безветрия и щебета птиц, – хозяйка откинулась назад, смежила веки. Вспоминая? Зазывая в давнишние воспоминания меня? – О ханском войске, обошедшем разряды, знали. Но безбоязненно ждали: воеводы успели войти в город. Вот – воины, чего за их спинами страшиться? Подлых захватчиков, железа да стрел? В домах укроемся, в церквях…

Изогнулись в усмешке губы, так, что я невольно сравнил их с движущейся змеей.

– Простите, что перебиваю, – встрял в рассказ. – Но можно ли чуть поконкретнее? Что за город, что за хан? Насколько помню, набегами куда больше одного хана занималось. Что за воеводы, опять же?

Она глянула на меня с укоризной, чего я якобы не заметил. Эта манера Феди Ивановны речь заводить не с начала, а откуда-то с середины истории, здорово сбивала с толку. Возможно, на то и был расчет. Возможно, обычный круг ее собеседников настолько «в теме», что не нуждается в уточнениях и датировках. Я не таков, и сбиваться с толку мне еще в прошлый раз не понравилось. Так что – восторженный туземец улыбается и машет. Опробованный ход, действенный.

– Город на Москве-реке. Год, когда заполнилась река эта – трупами, – вроде как ответила на мой вопрос Палеолог, но все в той же манере «сам догадайся». – Хан Девлет-Гирей. Из воевод интересен и важен один – Иван. Дмитриевич, как и ты. Иван Дмитриевич Бельский.

И пауза – я к таким в исполнении Феди Ивановны уже начал привыкать. Эх, мне бы знание и страсть к истории, как у Бартош – глядишь, и понимал бы с полуслова озвученные воспоминания специалиста по древностям.

– Царь – тоже Иван – тот берегом ушел из города, – не дождавшись от меня реакции, кроме все тех же интереса и внимания, продолжила хозяйка. – Хан же обрушил на город огнище: посад… предместье подожгли по его приказу. И сменилось безветрие шумным огненным штормом. Казалось, поджег хан само небо, и то, обрушившись, пролилось огнем на землю. Помчалась по улицам буря пламенная, срывая крыши, сжигая все на своем пути.

Пересказ событий взбудоражил. Шторм с ярчайшими молниями, на днях отгремевший над городом, стоял перед глазами. Представилось, как вместо ливня потоками хлещет огонь, как раздувается он в бешеных порывах ветра. Как выжигает во все стороны – и строения, и людей.

И как стоит в этом пламенном безумии невысокая девушка. Ее руки раскинуты, в темных глазах плещутся отблески огня.

– Впоследствии Иван Бельский был признан погибшим, – резко сменила настроение повествования Палеолог. – Задохнувшимся в подвале своего дома. Однако же, несколько лет спустя, мой знакомец, заслуживающий доверия, собственными глазами видел Ивана Дмитриевича. Живым, здоровым и необожженным. Слово того свидетеля, как и слово мое – крепко и истинно. То был он, а не кто иной.

– Как такое возможно? – удивился я. – То есть, если бы обгоревший труп приняли за него, я бы понял. А если он задохнулся…

Девлет-Гирей, горящая Москва и Иван на царстве – это который Грозный, тут даже я догадался. Первопрестольная вспыхивала неоднократно, но, чтобы так круто – не каждый год. И привязка к личностям.

Тут, пожалуй, то сыграло свою роль, что урок о набегах Девлет-Гирея пришелся на время болезни нашей исторички. Ее подменила молоденькая студенточка. И вот она урок вела так, что хотелось не только на симпатичную фигурку глазеть, но и слушать, что именно практикантка говорила. Так что в моей памяти отложился в неплохой сохранности урок про набеги эти. Один из них привел к страшному горению, и пленению тысяч мирных жителей, а второй завершился убедительной, разгромной победой над татарами. Побили, посекли – говорилось про наших; побежали, потонули – про неприятеля.

Что по тем временам было в развитии криминалистики? Полагаю, шиш да маленько, как Мал Тихомирыч выражается. Подкинуть что-то из фамильных украшений, доспехи напялить на схожее ростом и комплекцией тело. Обуглить до неузнаваемости. Готово! Формулировка «задохнулся в подвале» неузнаваемости не предполагала.

– Меня не спрашивай, «как», – покачала головой Федя Ивановна. – Способы разные есть. Может, мороком, может, подкупом. Ближе первое, так как при встрече той Иван был с колдовкой рядышком. А та как раз хороша была в наведении мороков. И знаю я, что с той колдовкой прыгали они через костер в купальский праздник. Закона то не нарушило: жена Ивана из Шуйских уже упокоилась. Знаю, что позже родился у них сын. Родовое имя тот взял по матери.

– К чему такие сложности? – задал вслух я крутившийся на языке вопрос. – Чтобы жену сменить?

– Если б только для того, – сдержанно улыбнулась моя собеседница. – Проще было несчастный случай провернуть. Не с собой, с женой. Нет. Царь, осмеянный ханом, не простил бы воеводу. С Бельскими и до того было остро да колко, а тут воевода город не уберег. Ему бы под ноги так и так углей подгребли. Может даже, ввиду высокого родства, сам царь своим посохом и подгребал бы… Нет, не жить было Ивану после сожжения Москвы. Другое любопытнее: как он из горящего города вышел?

– И как же? – не стал я разочаровывать Федю Ивановну, та явно этого вопроса от меня ждала.

– Не знаю, – с улыбкой развела руками она. – Знаю лишь, что костер с новой женой он перепрыгивал – одним из нас. Одним из мира Ночи.

– А поподробнее? – это уже самый настоящий интерес был. – Кем именно?

Серьезно, я-то уже настроился на то, что покровы тайны с картины фамильного древа будут сорваны. Целиком и полностью.

– Знакомец мой не спрашивал напрямик, – изобразила сожаление специалист по древностям. – А я не просила его, чтоб допытывался. Не столь велико было мое любопытство. Это повлекло бы за собой либо долг, либо неприязнь. Я такого не люблю.

Спрашивается: и стоило ли меня дразнить?..

– Вы предположили, что огонь признал меня за своего потому, что мой предок, возможно, с огнем был в ладах? – эту речь я произнес, скорее, для Палеолог, чем для себя. – А как так получилось, что я – Андрей – снова Бельский? Не какой-нибудь… не знаю, Петров?

– Про сродство с огнем и кровь общую вы верно мои догадки истолковали, Андрюшенька, – просияла Федя Ивановна. – Подлинно говорю: возвышение ваше – лишь вопрос времени. Про фамилию же: другой ваш предок, живший уже позже, воспылал чувствами к девице из рода живописцев Бельских. Принял сие, как знак. Вошел в род.

Значит, были-таки живописцы. А то я успел подумать, что про них мне лапшу на уши вешали.

– Безмерно признателен вам за этот экскурс, – повторно согнул шею. – За мной…

И снова взлетела кисть руки в останавливающем жесте.

– Все, что мной сказано – сказано по доброй воле, без долговых обязательств, – казенно проговорила она. – В знак моего к вам расположения.

После этого я снова засобирался, и чуть не забыл про еще один вопрос. Не то, чтобы особой важности он был, но у кого еще о таком справляться, как не у специалиста по памятникам письменности?

– Федя Ивановна, а не подскажете, почему планетника так называют? Немало я всяких новых слов узнал за последний месяц, и все они были… как бы так выразиться… О! С налетом старины. А планетник на их фоне сильно выделяется. Чужеродно звучит, я б сказал. Тучеводец – куда как ближе.

– Вам бы по стопам батюшки пойти, – всплеснула руками моя собеседница. – Раз подобное любопытство возникает. Взгляните: вы слышите слово, трактуете его на современный лад и потому замечаете нестыковку. В вашем понимании, в том значении слова «планета», как оно вам известно и привычно. Небесное тело, вращающееся по орбите вокруг звезды.

Я невольно кивнул: как слышу, так и пишу, так и выводы делаю.

– Оставим современность в стороне, – Палеолог проделала жест, будто бы и впрямь отодвигая что-то от себя подальше. – Слово это интересное. Небесная планида – так в старину говорили не только о судьбе, но и о сильной грозе. В украинской речи есть слово «планитуватий», означает «сведущий во влиянии планет на погоду». А в старопольских говорах мы встречаем слова «planeta» и «planetnik» – знакомо звучит, не так ли? Значения: «облако» и – внимание! – «человек, управляющий облаками».

– О как, – выпалил, дослушав эту импровизированную лекцию. – Был не прав. Судил поспешно.

– Это лишь недостаток знаний, – мягко сказала хозяйка. – Причем довольно специфических. Был бы с нами ваш батюшка… Простите, что напомнила о вашей утрате, Андрюшенька. Я все еще печалюсь о потере его записей, которые многое могли бы дать миру слова.