Время предавать

– Время.

– Да. Я знаю. Уже иду… Сейчас, – голос казался чужим. Высокий худой человек с седеющими висками, полжизни уже позади, и вот он – час… пришёл. Незваным.

В молодости всё казалось проще. И – легче, что ли… Да, он понимал, что будет страшно, трудно, невыносимо, но так… нелепо, ненужно… Нет, в молодости многое кажется проще.

Тёмный тяжёлый плащ вздымается ждущей шторма волной. Серебряная фибула, не украшение даже… пряжка… дешёвая, в любой лавке за гроши, если поторговаться… за два жалких дирхема.

Он провёл ладонью по полустёртой чеканке. Круг, разделённый пополам ломаной стрелой, привычной шероховатостью отозвался под пальцами…

Всё. Время. Пора.

… – Твой последний шанс…

Голос судьи твёрд, как кора столетнего дуба, и сам он такой же. Кряжистый, старый, и пальцы… Корявые корни вросшего в землю великана.

– Мальчишка, – говорит судья, – глупый самонадеянный мальчишка… Он, не ты… Ты – другой. Вор. Предатель. А парня жалко. Виселице всё одно – молод, стар, глуп, виноват, не виноват…

– Отпусти. Его, не меня, – просит он.

Потом опускает голову и смотрит в пол. Долго смотрит.

– Я… сознаюсь. Во всём.

Судья качает огромной седой головой, по-отечески усмехаясь.

– Дурак, – говорит он. – Вор. Предатель. Ты и так сознался… Пацана казнят, вздёрнут – с твоих, между прочим, показаний. А пытка… Что – пытка? Мы её применить-то не успели, такого соловья как ты, надо слушать, не ломая крыльев…

От горячей, словно кипящая смола, правды непереносимо ноет сердце.

– Шанс? Ты говорил – шанс?…

Улыбка на лице судьи – корявая трещина в стволе древнего лесного исполина…

Писарь обмакнул гусиное перо в медную литую чернильницу, хищно нацелился на белый, ни в чём не повинный лист бумаги…

– Так как писать – через «О» или «А»? Или ты не грамотный?

Человек равнодушно пожал плечами.

– Пиши через «А» – не всё ли равно. И так и так неправильно…

– Почему? – очень натурально удивился писарь, став мгновенно похож на настороженного селезня, у которого дворовый мальчишка вот-вот выдернет из хвоста жемчужное перо.

– Меня зовут Селим.

– Ну и?… – вскинул брови писарь.

– Ничего, – сказал он. – Не отвлекайтесь, господин надворный писарь, я так… размышляю. Вслух.

Герцог. Высокий, поджарый, наполовину седой, похожий на степного орла хищной повадкой.

Он. Собеседник Герцога. Ниже на полголовы, но в кости шире, скрытые тёмным плащом плечи выдают немалую силу.

Покой.

В отливающих зеленью канделябрах тускло горят фитили, бросая тревожные, рваные тени на лица собеседников. Заполночь. Сквозняки. Кутающийся в тёплую шерстяную накидку Герцог. Замерший в немой неподвижности, словно бы не чувствующий холода другой. На плече его – серебряная фибула, круг, разделённый надвое ломаной стрелой.

– И так, – говорит Герцог. Глаза его мерцают тем же зелёным огнём, что и медь канделябров. Тонкие губы цедят слова.

– И так, – говорит Герцог. – Вас зовут Салим Кандидо.

– Да.

– Это настоящее имя?

– Теперь – да.

– И вы хотите служить мне.

Герцог не спрашивает. Герцог утверждает.

– Почему? – а вот это вопрос.

– Мне нужен сильный господин. Сейчас самый сильный – Вы.

Герцог задумывается. Ненадолго, удара на три сердца.

– Хорошо. Но откуда я знаю, что ты мне не изменишь?

– Моё слово. Я буду верен вам до конца ваших дней.

– Но откуда я знаю, что ты сдержишь слово?

Теперь молчит собеседник.

– Вы – не знаете, – говорит он, наконец. – Но кто не рискует, тот…

Губы Герцога искривляются в жесткую полуулыбку…

– А всё будет очень просто, – говорит судья. – Однажды приду я, или тот, кто меня заменит, и скажет: время предавать. И ты – предашь.

– Почему?

– Потому что предавать – твой талант. Твой единственный неповторимый талант.

Он в тёмном плаще, разрываемом ветром. Под ногами – помост ратуши, впереди, насколько простирается площадь, море голов. Чернь вышла на улицы, требуя хлеба и зрелищ, вина и женщин. Крови господ и золота богатеев.

– Что вы хотите? – голос его разносится над площадью, как часом раньше – звук набата. Толпа взрывается криками.

– Стоп, – он поднимает руку. – Мне нужен человек. Человек, говорящий с вашего голоса и вашими словами. Один. Тогда я его выслушаю.

Толпа вздымается шумной волной, набегает на ворота ратуши, откатывается, снова набегает, и выталкивает из своих недр рослого темноволосого человека в одежде подмастерья.

– Это наш Голос! – вопит толпа. – Он говорит за нас!

Они стоят напротив друг друга: он, рослый, плечистый, в дорогом тёмном плаще с серебряной фибулой на плече, и Голос, не менее плечистый и рослый, одежды его просты, но если поставить их рядом, плечом к плечу – братья, не иначе, разлучённые ещё в детстве, но сохранившие фамильное сходство, несмотря на десятки прожитых раздельно лет.

– Здравствуй, Голос, – негромко говорит он.

– Здравствуй и ты, господин, – откликается Голос. – Говорить будем, иль сразу меня на дыбу – чтобы не терять время попусту?

– Сначала поговорим, – он улыбается, чем вызывает удивлённые взгляды свиты. Его не привыкли видеть таким. Его привыкли видеть мрачным, как сама смерть.

Ещё больше свита удивляется, когда он приказывает им удалиться.

– Давай, Голос. Я тебя слушаю…

– Ты предашь единственный раз, но этого раза должно хватить за глаза, – иногда судья говорит загадками. – Но чтобы предать, ты должен стать самым верным, самым честным.

– Но как?

– Любое данное тобой слово – станет камнем. Чтобы никто и ничто не заставило тебя его нарушить. Ты должен стать идеалом чести, идеалом добродетели. И неважно – кому дано слово, простолюдину или нищему, герцогу или придорожному дереву. Ты одинаково отвечаешь перед всеми.

– По рукам? – говорит он. Чем-то ему нравится этот Голос, этот простолюдин – как ни странно, именно таким он хотел бы видеть своего младшего брата, когда тот вырастет. Если вырастет…

– Ты даёшь слово? – спрашивает Голос. – Даёшь слово простолюдину? Ты – господин над господами, белая кость?

– Даю. А я не бросаю слов на ветер…

Герцог разъярённым вихрем врывается в покой, расшвыривая караул из городской стражи. И – останавливается перед ним, словно налетев на невидимую стену.

Он внешне совершенно спокоен, орлиный взгляд герцога – сверху вниз, на букашку, посмевшую иметь собственное мнение – его нисколько не беспокоит. Он молча ждёт.

– Ты! – кричит Герцог, его голос сдавлен от ярости. – Ты! Посмел ослушаться моего приказа?! Где Голос? Почему бунтовщики ещё не на плахе, почему я не слышу предсмертных криков?

– Я дал слово.

– Ты?! Я – твой господин! Моим приказам ты должен был следовать!

– Я – дворянин. Я дал слово. И пока я жив – крови в городе не будет.

Герцог весь кипит. Но пытается успокоиться.

– Подумай! Хорошенько подумай. Я – твой господин и я не хочу тебя потерять. Слово, данное простолюдину – ничто. Дворянин должен держать слово, только данное такому же дворянину!

– Моё слово – моя честь.

– Я твоя честь! – кричит герцог, брызжа слюной. – Беру твой грех на себя. Иди и убей бунтовщиков, сожги их дома… Если не можешь сам, скажи мне их имена – я пошлю кого-нибудь другого!

– Нет.

– Это твоё последнее слово? – глаза герцога опасно сверкают.

– Да.

– Стража! – кричит герцог. – Под замок его! В самый крысиный угол! Быстрее, пока я не убил его собственными руками!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.