Чертежи Вселенной в коммунальной квартире

Мы принялись за дело с усердием людей, отчаянно создающих островок нормальности. Торт, чай, анекдоты… Наш смех становился всё громче, превращаясь в звуковую завесу, в стену, которой мы пытались отгородиться от реальности.

Но реальность, как назойливый кредитор, скреблась в дверь. Буквально. Робкие, почти мышиные поскрёбывания пьяного родителя нет-нет да и прорывались сквозь наши весёлые истории. Мой друг и его жена инстинктивно повышали голос, пытаясь утопить этот звук в потоке слов.

И тут тишину разорвал скрежет – звук уже не просящий, а требующий. Звук победы инженерной мысли над хлипкой преградой. Пьяный профессор, очевидно, вспомнил свои научные навыки и проделал в двери смотровое, а затем и пролазное отверстие. Отогнув доску, он начал протискиваться в коридор с одной-единственной целью – пробиться на кухню и восстановить социальную справедливость. Поздороваться.

Желание отца пообщаться с гостем было пресечено с армейской резкостью. Мой друг и его малютка-жена, действуя как слаженный спецотряд, перехватили тело и затолкали профессора в ванную. А чтобы у него окончательно пропал соблазн появляться на людях, с него сняли всю одежду и, оставив абсолютно голым, погрузили отмокать в ванну.

Возбуждённые, но гордые своей победой хозяева вернулись на кухню. Миссия была выполнена. Можно продолжать общение.

И тут произошло то, чего не могла предсказать даже самая смелая фантазия.

Профессор, судя по всему, сдаваться не собирался. Неуёмная жажда общественного внимания требовала выхода в свет. Он не мог отказать себе в этом маленьком удовольствии. Его предусмотрительно лишили не только одежды, но и полотенец – сын с невесткой были уверены, что стыдливость не позволит родителю явиться на свет Божий в костюме Адама.

Но они недооценили его настойчивость. Профессор нашёл выход.

На вешалке в ванной сушились крохотные стринги. Артефакт женского туалета, настолько миниатюрный, что моим друзьям и в голову не пришло бы, что взрослый, потрёпанный жизнью пожилой мужчина сможет натянуть на себя это произведение из ниток и кружев.

Они ошибались. И то, как именно он это сделал, мы смогли лицезреть в полной, незабываемой красе.

Дверь на кухню распахнулась. Улыбаясь, вошёл профессор.

– Здрасьте!

Все замерли. Время сгустилось, как заварка в стакане. У меня перехватило дыхание, а рвущийся наружу хохот застрял где-то в районе солнечного сплетения. Хохотать было верхом неприличия, поэтому я, стиснув зубы, отчаянно пытался отвести взгляд от представшей передо мной «картины маслом».

Явление было достойно кисти фламандских мастеров гротеска. Перед нами, озарённый кухонной лампой, стоял улыбающийся голый и волосатый дед. Единственным предметом его туалета служили те самые Дюймовочкины стринги. Это была не просто одежда, а целая инженерная конструкция. Профессор, проявив недюжинную смекалку, умудрился упрятать свой основной мужской атрибут под узкую защитную полоску ткани, в то время как седые вспомогательные причиндалы симметрично и, надо сказать, довольно живописно расположил по бокам.

Мой приятель первым очнулся от шока.

– Вон отсюда! – заорал он таким голосом, каким, наверное, изгоняют бесов.

Бедный дед, обиженно поджав губы, попрощался со мной кивком и развернулся для выхода.

Но лучше бы он этого не делал.

В этот момент нам открылась вторая часть Марлезонского балета, ещё более сочная. То, что мы увидели с тыла, придумать было просто невозможно. Мохнатый и седой профессорский зад, решительно перечеркнутый тонкой нитью, впившейся в ягодичную складку, – это было зрелище, которое оставляет шрам даже на сетчатке.

Вы когда-нибудь видели клок собачьей шерсти, небрежно перетянутый шнурком?

У истории с тем пожилым человеком, как выяснилось, был трагический и довольно поучительный финал. Протрезвев, он узнал от соседей о своих ночных подвигах. Стыд, который его накрыл, был такой силы, что, кажется, мог бы сжечь дотла не только его душу, но и всё вокруг. Это переживание вогнало его в такое чувство вины, которое изнутри заточило его, словно нож, и привело к тяжёлому недугу.

Пить-то он бросил. Намертво. Но болезнь, рождённая стыдом, оказалась куда безжалостней зелёного змия. Он угас очень быстро.

И хотя мы с друзьями ещё долго травили эту байку, смеясь до слёз, с каждым разом в горле у меня першило всё сильнее. История переставала быть анекдотом и медленно превращалась в притчу, смысл которой я тогда ещё не до конца понимал.

*****

Мой личный квест по поиску просвещённых учителей в итоге занёс меня в далёкое бурятское село. По знакомству меня свели с одним дедом – личностью в тех краях легендарной. За символическую плату и посильную помощь по хозяйству этот «продвинутый и просветлённый» старец вызвался вправить мне мозги и открыть глаза на мир.

Деда я зауважал с первой минуты. Это был не просто старик, а настоящий сибирский волхв, ясновидящий и яснослышащий. Казалось, не было такого вопроса во Вселенной, на который у него не нашлось бы ответа. Он не сыпал цитатами, а говорил просто, но каждое его слово попадало точно в цель. Мудрость древних в нём уживалась с поразительной ясностью ума, что в его-то преклонные годы выглядело настоящим чудом.

Именно этот бурятский дедок и показал мне изнанку того, что мы зовём пьянством.

Он ввёл меня в глубокий транс, в какое-то изменённое состояние, где видишь не глазами, а чем-то другим. Объектом для наблюдений у нас был что надо – их деревенский сосед, который уже второй месяц не выходил из запойного штопора, заливаясь сивухой с утра до ночи.

И я увидел.

Я увидел, как с каждой выпитой рюмкой его астральное тело – тонкая, светящаяся копия человека – начинала медленно смещаться и отслаиваться от физической оболочки. Чем больше он пил, тем сильнее становился этот сдвиг, подобный бреши между душой и телом.

А как только смещение достигло критической точки, началось самое страшное. Откуда ни возьмись, в образовавшуюся пустоту, словно голодные пиявки к ране, устремились устрашающие тёмные сущности. И вот что поразительно: едва эти… гости… проникали в него, как в голове у мужика рождались самые абсурдные, бредовые идеи. Чем больше их набивалось в его тело, тем уродливее и злее становилась его агрессия.

Эти создания целиком и полностью управляли им. Они дёргали за ниточки его сознания, как кукловоды.

Тогда-то до меня и дошло, почему алкоголь – это не просто вред для печени. Пьющий человек добровольно, собственноручно открывает дверь и говорит: «Заходите, гости дорогие!». Он отдаёт своё тело и разум на растерзание собственным демонам, которых сам же и приманил.

У этих сущностей нет своей энергии. Они пришли жрать. Пожирать его свет, его жизненную силу. Алкоголик, по сути, становится для них кормовой базой, фермой. И делает он это сознательно, раз за разом распахивая двери своей души новыми попойками, привлекая всё больше и больше астральных нахлебников.

Они постепенно завладевают его разумом. Гости извне провоцируют своего донора на злобу, на слёзы, на скандалы – на любые эмоциональные всплески, чтобы получить новую порцию энергии. А если человек перестаёт видеть разницу между собственными чувствами и теми, что ему нашептали, – всё, он становится настоящим рабом. Безвольной куклой в чужих руках.

То, что я увидел, меня потрясло до глубины души, потому что это была правда. С того дня я никогда больше не напивался.

Нет, я не стал абсолютным трезвенником, фанатично шарахающимся от спиртного. Я мог пригубить шампанского на Новый год или выпить стопку хорошего коньяку на дне рождения друга. Но на этой дозе всё всегда и заканчивалось. Урок бурятского гуру не прошёл даром. Я научился у него управлять своим сознанием, а значит – обрёл силу управлять самим собой.

К тому же дед научил меня главному – входить в особое состояние счастья, которое оказалось в десятки раз мощнее, пьянее и слаще любого алкоголя. Ведь оказалось, что у каждого человека внутри есть скрытые резервы, своя собственная «электростанция», способная устроить любой праздник для души и тела. И главное – без вреда для здоровья. Без похмелья. И без потери контроля над единственным, что у нас по-настоящему есть, – над самим собой.

Так что всё в наших руках! Было бы желание…

КонЁк – горбунЁк

Есть люди, которые всю жизнь проводят во сне наяву. Они выбирают себе образ, как костюм в театре, и так в нём и существуют, являясь актёром не только для окружающих, но и, что самое печальное, для самих себя. А Вселенная – дама с юмором, которая терпеть не может самозванцев. Поэтому таким персонам она частенько подбрасывает ситуации, которые должны бы их разбудить и заставить включить осознанность на полную катушку. Но человек – существо упорное. Он будет краснеть, потеть, сгорать от стыда, но упрямо ковылять по привычной ему тропинке самообмана.

Вот об одном из таких упрямцев я и хочу вам рассказать.

В приёмном отделении нашей больницы, где я имел сомнительное счастье проходить практику, со мной в смену частенько попадал врач-травматолог Тарас Сергеевич Николенко. Личность он был, прямо скажем, выдающаяся. Его внешний облик настолько бросался в глаза, что любой пациент или посетитель мгновенно принимал его за главного врача, а то и за министра здравоохранения, случайно заглянувшего на огонёк.

Было ему шестьдесят пять лет, но на фоне своих сверстников он выглядел довольно моложавым орлом. И немудрено – природа отсыпала ему внешних данных, от щедрот своих, полной горстью. Высокий, статный, с благородной сединой, он был поразительно похож на голливудского актёра Лесли Нильсена. Разница между ними была лишь в том, что Нильсон был комиком, а наш Николенко по своей внутренней сути – трагиком. Его монументальная серьёзность вызывала у младшего медперсонала и студентов священный трепет. Казалось, этого человека не интересует ничего, кроме спасения человечества в отдельно взятом травмпункте.

Особенно этот трепет усиливался, когда кто-то неправильно произносил его фамилию. Тарас Сергеевич носил в себе осколок выдуманной аристократии, и простая украинская фамилия никак не вязалась с этим образом. За глаза его звали Николенко, но в лицо следовало обращаться исключительно как НикОленко, с бархатным ударением на «о». В эти моменты его плечи расправлялись, а по лицу скользила тень такого триумфа, будто он только что одержал победу как минимум в Аустерлицком сражении.

Но вся эта театральщина была рассчитана на публику. В реальности Тарас Сергеевич был человеком совершенно другого пошиба. А ведь когда-то, в туманной молодости, он был талантливейшим хирургом, оперировал где-то в Европе и получал баснословные деньги. Но две страсти – азартные игры и лошадиные бега – пустили его состояние по ветру и привели прямиком к алкогольной зависимости. Так блестящий европейский хирург скатился до рядового врача в районном травмпункте, запойного пьяницы и любителя игральных автоматов типа «однорукого бандита».

Даже с преклонным возрастом маниакальная страсть к азартным играм так и не угасла, а потому денег у него не было никогда. Золотые руки врача обеспечивали какой-то доход, но всё спускалось под ноль – так, что не хватало даже на выпивку. Из-за этого Николенко тайно сливал в перевязочной медицинский спирт, а когда ручеёк иссякал, не брезговал и суррогатами вроде «Тройного одеколона» или жидкости для мытья окон.

Знали об этом все. Но молчали из уважения к его сединам и врождённому таланту настоящего врача. Ведь врачом он был от Бога: пациенты его любили за вежливость, деликатность и, конечно, за профессионализм, который не пропьёшь. Так что на любые чудачества Тараса Сергеевича все давно закрыли глаза.

Настоящему аристократу нужен верный оруженосец. У Николенко он был в лице загадочной личности Вити Стацюка, работавшей обыкновенным санитаром. Друзей у Тараса не водилось, а Витя заполнял ему эту пустующую нишу.

Маленький, щуплый, с крошечными бегающими глазками, Витя двигался резко, но при этом как-то невероятно плавно, чем неуловимо напоминал хорька. Он был из бывших сидельцев, о чём красноречиво свидетельствовали церковные купола, вытатуированные на его спине. Из-за судимостей на работу его нигде не брали, и тогда-то на горизонте и появился Тарас Сергеевич, замолвивший за него словечко перед главным врачом.

Так Витя стал санитаром. Зарплата – слёзы, но Стацюк так трепетно и честно исполнял свои обязанности, что пациенты проникались к нему симпатией и то и дело пытались отблагодарить. Витя от подачек не отказывался. Это был его маленький гешефт. За скромную плату он мог сгонять в магазин за тортиком или оплатить в Сберкассе квитанции. Всё делал честно, сдачу приносил до копейки, а потому давно реабилитировался в глазах окружающих. Уголовником его, конечно, считать не перестали, но относились по-дружески.

Тарасу Сергеевичу Витя был благодарен до гроба и всячески пытался угодить своему спасителю. А Николенко милостиво принимал эту дружбу-службу, что позволяло ему иметь под рукой вечного «мальчика на побегушках». Денег за услуги он Витьку не платил, но, когда выпадала возможность, угощал спиртным. К этому все так привыкли, что уже не удивлялись одинаковому перегарному амбре, которое шлейфом тянулось за высоким статным травматологом и его юрким дружком санитаром.

Стоит заметить, что времена были дефицитные. Водку выдавали по талонам. Медицинский спирт в больнице был под строгим учётом. Поэтому наши собутыльники периодически ухищрялись наклюкаться чем Бог пошлёт. В кабинете травматолога то и дело обнаруживались пустые флакончики из-под одеколонов «Саша», «Ландыш», «Шипр» и, конечно, бессмертного «Тройного» – бальзама для души советского алкоголика.

И вот однажды, в дежурство нашей парочки, в приёмное отделение привезли женщину с очень сложным переломом голеностопного сустава. Бригада «скорой помощи» завезла страдалицу в кабинет и, подписав бумаги, испарилась. Николенко приступил к осмотру и через минуту выяснилось, что врач и пациентка – одноклассники, не видевшие друг друга сорок лет.

Для душевных бесед момент был, прямо скажем, неподходящий. Женщина постанывала и умоляла унять боль. И тут Сергеич блеснул своим профессионализмом. Подобные переломы обычно требовали операции, но Тарас, желая показать класс перед давней знакомой, совершил чудо. Он вправил кости настолько искусно и идеально, что операция просто не понадобилась. Пациентке наложили гипс, боль утихла, но для наблюдения её всё же требовалось госпитализировать.

Витя отвёз одноклассницу в палату, а сам Сергеич засобирался её навестить – поболтать о былом. Идти с пустыми руками было как-то не по-аристократически, поэтому он дождался Стацюка и отправил его в магазин.

– Значит так! – произнёс он с театральной паузой, обводя свидетелей взглядом римского сенатора. – Вот тебе деньги! Сбегай в магазин и купи три гвоздики.

После этих слов Тарас хитро подмигнул Вите и громко добавил: – И что-нибудь закусить!

Стацюк взял деньги и пулей вылетел на улицу. Вернулся он на удивление быстро. С пакетом в руке он вошёл в ординаторскую, где Тарас в кругу своих коллег, предавался воспоминаниям о школьной дружбе с пострадавшей. Настроение у него было великолепное.

– Ну что? Принёс? – спросил он у Витька.

– Конечно! Как заказывали! У нас как в аптеке! – подмигнув, ответил тот.

С этими словами Стацюк торжественно выложил на стол содержимое пакета: две банки шпрот, двести граммов «Докторской» колбасы, четвертушку чёрного хлеба, два помидора, пучок зелёного лука и… три флакона одеколона «Гвоздика».

В ординаторской повисла тишина, плотная, как вата. Витя смотрел на своего благодетеля с глуповатой и преданной улыбкой. Николенко обескуражено смотрел на стеклянный набор цветочного парфюма и молчал. На лицах врачей медленно проступала ироничная усмешка.

Паузу нарушил один из докторов. Он тяжело вздохнул, встал и, дружески хлопнув Тараса по плечу, произнёс:

– Ну что, Сергеич! Иди дари гвоздику! Дама ждёт!

Случай с «гвоздикой» заставил Николенко сгорать от стыда. Удар по его аристократическому самолюбию был сокрушительным. Образ светского льва дал такую трещину, что Сергеич навсегда завязал с употреблением парфюмерных суррогатов. Пить, впрочем, он не бросил. Это было выше его сил.

Но всему приходит конец. Правда, конец бывает разный: либо позитивный, с выходом на новый уровень, либо печальный – с погружением на самое дно маразма.

Как-то весной в наше отделение заглянул бывший пациент, чтобы отблагодарить Николенко за удачную операцию. Мужчина преподнёс Тарасу огромную корзину с фруктами, в центре которой, словно солнце, сияла бутылка шампанского «Veuve Clicquot». Сергеич с достоинством принял дар, отволок корзину в буфет, чтобы угостить коллег, а бутылку прилюдно спрятал в шкаф, заявив, что разопьёт её с женой на Новый год.

В воздухе повис коллективный скепсис. На дворе стоял май, и поверить, что этот напиток доживёт у Николенко до зимы, было невозможно.

Подарок принесли утром. Сидеть на работе рядом с томящимся в шкафу пузырьком для пьющего человека было пыткой. Тарас держался до обеда, но потом не выдержал. И надо же было такому случиться, что именно в этот день в больницу нагрянул «линейный контроль» – медицинская служба, проверяющая работу персонала. Страх получить выговор боролся с жаждой, и жажда победила. «Один глоточек не повредит, – решил он. – От шампанского и запаха почти нет. Заем апельсином». С этими мыслями он отправился в ординаторскую, выставив на стрёме верного Витю.

И вот он, заветный нектар. Трясущимися руками Тарас попытался открыть бутылку. Но пробка сидела в горлышке мёртвой хваткой, не давая Сергеичу никаких шансов. Николенко, обернув её полотенцем, тянул, крутил, пыхтел – всё впустую. Нектар был так близок, но совершенно недоступен. От нетерпения его начало колотить, и он решился на отчаянный шаг: сжав бутылку обеими руками, он с силой её встряхнул.

В этот самый момент в ординаторскую влетел Витя с диким криком: – Сергеич! Линейный контроль!

И как только он договорил, раздался хлопок.

Шампанское рвануло на свободу. Но Тарас был к этому готов. Он сработал молниеносно, инстинктивно присосавшись к горлышку. В следующую секунду на него стало страшно смотреть. Лицо и шея побагровели, щёки раздулись до немыслимых размеров, а глаза вылезли из орбит, вращаясь в такт судорожным глоткам.

Дверь распахнулась. На пороге нарисовалась целая делегация. Белые халаты. Строгие лица. И наша сестра-хозяйка Фёдоровна, выглядывающая из-за их спин.

Одновременно с этим Тарас рухнул на колени, пустая бутылка отлетела в сторону, а из его ноздрей, словно из двух пожарных брандспойтов, с характерным шипением ударила обильная, шикарная пена мадам Клико.

Врачи из «контроля» остолбенели, превратившись в соляные столпы. И в этой гробовой тишине из уст старушки Фёдоровны вырвалась бессмертная фраза:

– Боженьки мои! Це ж Конёк-ГорбунЁк!

История эта закончилась не так весело. В течение трёх дней КонЁк-ГорбунЁк был уволен по статье. Образ, который он так долго и мучительно строил, рухнул не просто с треском – он испарился с шипением шампанского. Тарас потерял любимую работу, а вместе с ней – и веру в собственный аристократизм. Он мог бы окончательно потеряться, кануть в небытие. Но, к счастью, этого не произошло. Вселенная, с её своеобразным чувством юмора, сбила с него корону, чтобы он наконец смог разглядеть небо.

Пить он бросил. Совсем. И с головой ушёл в Православие. Говорят, в последние годы своей жизни он бесплатно принимал и лечил бездомных в каком-то волонтёрском центре. Видимо, настоящий аристократизм духа проснулся в нём только тогда, когда умер его придуманный аристократ.