Девица в голубом. Анонимные холостяки. Деньги в банке. Везет же этим Бодкинам!

Глава IV

Хотя сэр Криспин охотно общался с братом, небольшая разлука не омрачила его радости. Он плохо знал Браунинга, но если бы знал получше, согласился бы с Пиппой[10], полагавшей, что Бог – на небе и все хорошо на свете. В самую точку, сказал бы он. Слова псалмопевца «А наутро – радость»[11] он помнил и поспорил бы со всяким, кто стал бы их опровергать. В общем, он ликовал.

Ликование это, заметим, ознаменовало победу духа над плотью, ибо у него болела шея, ее продуло в доме предков, где свирепствовали сквозняки. В поезде он очень страдал, но сейчас, если не дергать головой и думать о чеке, выдержать мог.

Оставшись один, он делал то, что делают люди в одиночестве. Держа голову как можно ровнее, он ходил по комнате, заглядывая туда и сюда, нюхал то и се, трогал бумаги, пытался понять тайну диктофона и уже проглядел книги, подумав при этом, что читать их не стал бы, когда дверь распахнулась и в нее ворвалось что-то тяжелое.

– Простите, Уилл, – сказало оно. – Споткнулась.

Сэр Криспин закричал и схватился за шею, которая чуть не треснула, ибо удержать голову он не смог. Массируя ее, он все же разглядел, что влетело в комнату.

То была женщина, несомненно – крупная. Человек, не массирующий шею, прибавил бы слова «веселая», «приветливая», «милая», но сэр Криспин Скроп этим человеком не был.

Первой заговорила она. Такие женщины всегда говорят первыми.

– Ой! А вы – не Уилл.

Сэр Криспин учтиво объяснил, что хозяин отлучился, по-видимому – к одному из партнеров, и скоро придет.

– Я его брат, – добавил он. – Старший. Из деревни. Женщина вскрикнула так, что посыпалась штукатурка.

– Это у вас усадьба?

– У меня.

– Я завтра туда еду. Меня зовут миссис Клейберн. Вот хорошо, что я вас встретила! Познакомимся. А то была бы, как новичок в чужой школе.

Криспин искренне удивился. Хотя она не сказала ничего неприличного, он был шокирован. Бойких он не любил, а тут – сама бойкость, дальше некуда. Представив себе, как она скачет по усадьбе, он чуть не закричал, шея просто вспыхнула. Когда же будущая гостья попросила: «Расскажите про эту усадьбу», одно лишь воспоминание удержало его от грубости.

– Уилл говорит,– продолжала она,– ее построили при Этельреде[12]. Он говорит, там мосты, бойницы и озеро. Красота какая!

Слово «красота» не казалось Криспину уместным, особенно когда речь шла об озере, которое воняло до небес, если его постоянно не чистить за большие деньги. Вечерами вода обращалась в жидкое золото, а хозяин смотрел на нее, думая и гадая, что бы с этим озером сделать. Интересно, спрашивал он, если спустить воду, вычистят его за семь месяцев семь служанок[13] с семью швабрами? Навряд ли; да и где возьмешь в наше время семь служанок?

Тем временем миссис Клейберн распелась, словно жилищный агент перед нерешительным клиентом. Как выяснилось, она читала об этих усадьбах в английских книгах, но ни одной еще не видела. У ее друзей были шикарные дачи на Лонг-Айленде[14] или в Ньюпорте[15], но это совсем другое дело, все – поновей.

– Наверное,– прибавила она,– Скропы были еще в ковчеге[16].

Прибавила – и зря, ибо Криспин вспомнил, как затопило однажды дом (ливень протек сквозь крышу), прибавив к счету сорок семь фунтов пять шиллингов девять пенсов. Рука сама собой поднялась к шее. Гостья посмотрела на него.

– Что это вы?

– Простите?

– Зачем трете шею?

– Продуло, наверное. Болит.

Вся материнская нежность Бернадетты хлынула наружу, словно кто-то открыл шлюз. Женщина служит нам, словно ангел, не только тогда, когда тоска и боль терзают нас. Сгодится и простуда.

– Посмотрим, – сказала она. – Сядьте, наклонитесь, словно вы – один из тех Скропов, которым отрубили голову.

Летописец обманул бы своих многочисленных читателей, если бы пытался убедить их, что последующие пять минут сэр Криспин был счастлив. Напротив, он редко бывал таким несчастным. Только уверенность в том, что голова прикреплена прочно, мешала подумать, что она вот-вот оторвется; и он укорял себя за податливость.

Однако еще Джон Драйден (1631–1700) справедливо заметил: отрадна жизнь, когда утихла боль. Едва Бернадетта, проговорив: «Ну, все», ослабила хватку, как сэр Криспин испытал облегчение, с лихвой окупившее его муки. Он выпрямился; боли не было; и он посмотрел на избавительницу благодарно, нет – благоговейно, не в силах понять, почему считал ее лишней в Меллингэм-холле. Именно таких женщин давно не хватало там.

– Спасибо вам огромное! – сказал он. – Совсем не болит.

– Так я и знала. Муж просил это делать, когда у него похмелье, практически – каждый день. А теперь расскажите мне об усадьбе.

Сэр Криспин был бы рад удовлетворить любое ее желание, но взглянул на часы и увидел, что надо бежать, поезд скоро уходит.

– Простите, – сказал он, – мне пора, а то я опоздаю на поезд.

– Ничего, – отвечала она, – завтра сама увижу.

– Да-да. Надеюсь, вам понравится.

– Держу пари. Кстати, о пари, вы не знаете хорошего букмекера? Хотела бы поиграть. Есть такое место, Ньюмаркет.

Сердце у сэра Криспина сжалось, он вспомнил молодость. В Ньюмаркете, вероятно, он потратил больше всего.

– Там скоро заезд. Кого вы рекомендуете?

– Я вел дела со Слингсби.

– Сейчас не играете?

– Нет. Бросил.

– Молодец. Я в этом плохо разбираюсь, но мне советовали ставить на Братолюбие.

– Братолюбие?!

– Да. Кстати, а вас как зовут?

– Криспин.

– Господи! Конечно, не мне говорить, меня крестили Бернадеттой. Правда, называют – Берни. Прошу.

– Спасибо.

– Вы можете себе представить, чтобы к человеку обращались: «Бернадетта»? Или «Криспин». Или «Уиллоуби». Хороший парень Уилл. Мы с братом у него гостим.

– Он говорил.

– Толстоват, а?

– Есть немного.

– Мой покойный муж тоже толстел.

– Да?

– Никак не могла его оторвать от калорийной пищи. Да, вам пора на поезд.

Когда Уиллоуби вернулся, он увидел, что печаль сменилась радостью.

– Привет, Берни, – сказал он. – Откуда вы взялись?

– Отовсюду. Встретила вашего брата. Криспин, это подумать! Буду звать его Криппи.

– Куда он делся?

– Побежал на поезд.

– А, да, он говорил. Чем могу служить?

– Дайте доллар-другой. Совсем обнищала. Не дадите – не поем. Похудею, это хорошо, а вообще – плохо.

– Дорогая Берни, я поведу вас в ресторан.

– Кормите алчущих?

– Там будет мой племянник. Вы не против?

– Да хоть инопланетное чудище! Мне бы поесть и выпить.

– Не беспокойтесь. Будем кутить. Я купил «Девушку в голубом».

– Кого?

– Миниатюру Гейнсборо. Девушка – в голубом. Он ее так и назвал.

– Молодец. В самую точку. Да уж, эти художники… А какой ресторан?

– «Савой».

– Идем, а то я упаду.

– Идем. Мейбл, мы уходим, – сказал Уиллоуби в приемной.

– Bon appetit[17], мистер Скроп.

– Вот как у нас! – восхитился он.

– Если спросят хозяина, – добавила Берни, – скажите, что он загулял. Ничего не попишешь, купил девицу! В голубом.

Глава V

Кутеж удался на славу и завершился часу в четвертом, Уиллоуби пошел в контору, Джерри – домой, Берни – исследовать Лондон. Брат ее Гомер в это самое время беседовал с Верой Апшоу у книжной лавки Фланнери и Мартина (Слоан-сквер).

Встреча их была неотвратима, словно в греческой трагедии. Слоан-сквер недалеко от Челси-сквер, и всякий, кто гостит у Скропа, естественно, зайдет к Фланнери и Мартину, чтобы купить книг. Гомер восхищался сборником «Ровно в семь, на рассвете», и ему не терпелось прочитать «Дни нарциссов». Что до Веры, она жила за углом и постоянно наведывалась в лавку посмотреть, как идет книга. Иногда она ходила туда утром, иногда – вечером. Сегодня она явилась днем, в то же самое время, что и Гомер.

Учтивый продавец, прельщенный поначалу сверканьем красоты, теперь боялся этих визитов. Тщетно убеждал он, что с ним не обсуждают, какие книги продавать, – она считала, что он крутит, и этого не скрывала.

Когда он отирал лоб, пытаясь понять, зачем служит здесь, если так нужны дворники, а Вера вглядывалась в полки, двери открылись, впустив нагретый воздух и толстого американца в роговых очках. Такие существа ее не интересовали, пока он не спросил:

– Простите, у вас нет книги «Дни нарциссов»?

Она обернулась, дрожа, словно ее шутки ради подключили к обнаженному проводу. Навряд ли хоть одна девушка так трепетала с тех времен, когда осажденный Канпур[18] услышал звуки волынок.

Встрепенулся и продавец, внезапно заподозрив, что его хозяева допустили оплошность. К авторам он привык, но если этот солидный человек не приходится эссеистке дядей, слова его предвещают спрос, как ливень – капли дождя. По меньшей мере они означают, что «Дни» можно читать.

Итак, продавец встрепенулся, но попытался это скрыть. Сокрушаясь о том, что сейчас нет ни одного экземпляра, он пообещал, что они скоро будут, а Гомер ответил, что уезжает. Тогда продавец предложил театральные мемуары (в том числе – Флоры Фэй), но Гомер был уже на улице, где и услышал: «Простите», обернулся – и застыл, словно его заколдовали.

– Вы спрашивали «Дни нарциссов»? – осведомилась Вера.

– Да, – выговорил он. – Их нет.

– Знаю, – горько уронила она. – Такие у нас магазины… А у вас, в Америке?

Пораженный ее прозорливостью, Гомер сообщил, что в Нью-Йорке ассортимент гораздо лучше, но он в этом не разбирается, так как читает мало.

– Я юрист, – пояснил он.

– Давно вы в Англии?

– Меньше недели. Но я здесь бывал. Я очень люблю Лондон.

– А ваша жена – Париж?

– Я не женат.

– Вот как? Да, кстати, у меня есть «Дни нарциссов».

– Спасибо, я не хотел бы вас лишать…

– Ничего, у меня их много. Я – автор.

Глаза у Гомера уподобились мячам для гольфа.

– Ах! – выдохнул он.

– Это – моя вторая книга. В прошлом году я издала…

– «Ровно в семь, на рассвете», – благоговейно произнес Гомер.

– Неужели вы ее знаете?

– Читал и перечитывал.

– В Америке ее не продавали.

– Один друг мне прислал.

– И вам понравилось?

– Еще бы!

– Очень приятно. И очень странно. Вы же мало читаете.

– А вашу книгу прочитал. Она такая… нежная. Словно сидишь у ручья, вода журчит…

Это Вере понравилось. О ее первой книге писали, но в духе «читать можно».

– Да вы поэт! – сказала она и посмотрела на него тем тающим взглядом, который на человека впечатлительного действует, как удар копыта.

– Я очень люблю стихи, – признался он.

– Сами не пишете?

– Ну что вы!

– Вы слишком скромны. Пишите. Однако мы не знакомы. Кому, куда?

– Простите?

– Кому и куда послать книгу?

– Меня зовут Гомер Пайл, но…

– Да, да, помню. Вы уезжаете.

– В Брюссель, на конференцию Пен-клуба.

– Ах! Я тоже.

– Ах! – сказал и он.

– Значит, увидимся. А книгу я дам сейчас, если вы к нам зайдете. Познакомитесь с моей матерью. Наверное, вы о ней слышали. Флора Фэй, кавалерственная дама.

Если девушка приведет домой, к матери, незнакомого человека, словно пес, приносящий кость в гостиную, она, естественно, захочет как можно скорее узнать мнение вышеупомянутой дамы. Проводив Гомера, прекрасная эссеистка вернулась, и мать взглянула на нее из глубины кресла, проговорив при этом:

– Ну как?

– Это я должна спросить.

– Ты хочешь узнать мое мнение?

– Конечно.

– Хорошо, душенька. Сейчас узнаешь.

Флора Фэй, сорвавшая нервы у неисчислимого множества антрепренеров, режиссеров, актеров и ассистентов, сохранила тем не менее мягкий, даже вкрадчивый голос. Один драматург, оправляясь в больнице, назвал ее воркующим ястребом.

– Ответ мой, – продолжала она, – зависит от того, какие качества ты имеешь в виду. Если внешность, я не уверена, что он победил бы на конкурсе красоты. Однако он – консультант американских корпораций, а опыт нас учит, что эти консультанты носят вместо белья бумажки в сто долларов. Я думаю, когда мистер Пайл дает совет компании, у той остается денег, чтобы позавтракать, но не больше. Налей мне еще чаю, душенька, и дай эту штучку с розовым кремом.

– Ты потолстеешь.

– Все хорошее или безнравственно, или вредно, или незаконно. Вернемся к Пайлу. Я тебя понимаю. Понимаю я и его, ты у меня – красавица. Мне было бы легче, если бы я знала, что там у вас с этим рыжим типом. Насколько я помню, дядя не дает ему деньги, а ты разумно ждешь, пока тупик рассосется, если тупики именно рассасываются. Нет, то – нарывы. Знаешь, ты похожа на антрепренера, у которого горит спектакль. Он гадает, снять его или ждать, пока разыграются. Я бы на твоем месте этот спектакль сняла.

– Он не горит, мама. Джеральд сегодня получит деньги.

– Откуда ты знаешь?

– Я ему сказала, чтобы получил. Долго объяснять, но по закону это можно. Он пошел в «Савой» с мистером Скропом, так что сейчас у нас все в порядке.

– Ну что ж… А зачем он тебе? У этого дивного консультанта – в сто раз больше. Да, миссис Пайл – не очень благозвучно, но мой тебе совет, соглашайся. Любить его не надо, незачем. Вот я – вышла замуж по любви, а кончился наркоз – и что же? Главное в браке – уважение. Он тебя уважает, это ясно. А ты… Как не уважать человека, который столько стоит? Вы будете в Бельгии. Ты все хорошеешь, словом – дело в шляпе. Только не тяни. Набери номер и скажи своему Рафаэлю, что все кончено. Никак не пойму, что ты в нем нашла!

– Позвонить? А что я скажу?

Флора мягко улыбнулась и, встав с кресла, поцеловала свою дочь, как целовала десятки дочерей с тех пор, как ей пришлось перейти на новые роли.

– Не волнуйся, я позвоню, – сказала она. – Чего-чего, а слов мне всегда хватает. Прикинем так: он – художник, тонкая натура, а тебе нужен сильный, надежный муж. В общем, вы – как брат и сестра, ты желаешь ему счастья. Вопросы есть?

– Ах, мама! – сказала дочь.

Глава VI

Джерри тоже плохо спал в эту ночь. Он думал.

Проблема, которую он пытался решить, весьма популярна в разделах «Советы влюбленным». Он думал о том, что делать человеку, когда он обручен с девицей А. и вдруг встречает девицу Б., предназначенную ему от начала времен.

Живи он в Америке, он бы посоветовался с матушкой Эбби или с доктором Джойсом, но в Лондоне знал только «тетушку Филлис», толстого мужчину лет пятидесяти, питавшего слабость к пиву, и консультации с ним боялся.

Утром, куря после завтрака трубку, он подвел итоги. Ситуация неприятна, но просвет в ней есть. Он обещал Вере поговорить в «Савое» с дядей и поговорил бы, если бы не Бернадетта. Дядя Уилл так резвился и радовался, что вынул бы ручку из кармана, как вынимает фокусник кролика, и последнее препятствие к браку с Верой, единственной дочерью Чарльза Апшоу и Флоры Фэй, исчезло бы. При одной мысли об этом Джерри задрожал от макушки до шлепанцев.

Однако ангел-хранитель догадался послать к ним Берни, вызвав тем самым искреннюю благодарность своего подопечного. Тот с удовольствием бы похлопал его по спине; но ангелы застенчивы, замкнуты, и общаться с ними трудно.

Да, просвет был; но такой трезвый человек, как Джерри, не скрывал от себя, что до счастливого конца далеко. Ангел ангелом, а многое придется сделать самому. Что ни говори, с Верой он еще помолвлен и, если не принять срочных мер, вскоре он пойдет к алтарю во фраке и в парадных брюках, которые, скажет она, надо бы выгладить.

Он долго и напряженно думал об опасности, пока взгляд его не упал на газету и он не увидел, что сегодня – среда, день серьезный. Пришлось встать из-за стола, побриться, принять душ и одеться поприличней. Сделав все это, он взял свою папку и вышел.

Именно по средам карикатуристы обходят газеты и журналы. Когда у дверей, за которыми сидит заведующий оформлением, наберется штук десять нервных художников, голова без тела вызывает их по одному. Атмосфера очень похожа на ту, которая царит в приемной зубного врача.

Обычно приходится обойти многих – заведующего оформлением, как королеву Викторию, рассмешить нелегко; но судьба пожалела Джерри и благородно решила хоть как-то его подбодрить. Начал он с той газеты, где печатался тетя Филлис, и у него сразу взяли там все рисунки, вроде бы даже огорчаясь, что больше ничего нет.

Такое событие надо отпраздновать. Разрезвившись, как дядя Уилл со своей миниатюрой, Джерри решил покутить на славу и, по здравом размышлении, выбрал ресторан знаменитого отеля «Баррибо».

Войдя в это лежбище магарадж и миллионеров, он сразу ощутил, что для полного блаженства ему чего-то не хватает. Все сидели парами; все – но не он. Вот если бы здесь была возлюбленная незнакомка!

Она здесь была, пила кофе за столиком у самой двери.

Он застыл на месте. Миллионер, идущий за ним, толкнул его в спину, но он едва это заметил, глядя на свою мечту, как глядел Гомер на Веру, с той только разницей, что Гомер не сомневался в ее материальности, а Джерри полагал, что перед ним – мираж или астральное тело. Тут она подняла взор, улыбнулась и помахала ему кофейной ложечкой.

Джерри рухнул на стул рядом с ней. Кто-то бил в барабан, но вскоре он понял, что это всего лишь сердце.

– Поразительно! – сказал он. – Я думал, вы у тети.

– Я там и есть, – отвечала она. – Приехала по делу.

– И уедете?

– Да.

– Это плохо. Давайте позавтракаем.

– Я позавтракала.

– Ну, еще раз.

– Нет, спасибо. А вы ешьте, мешать не стану.

– Помешать мне невозможно. Я кучу. И не говорите: «Вот свинья!» У меня большая удача. Что вы знаете о жизни карикатуристов?

– Очень мало.

– По средам они обходят журналы и газеты. Спасибо, если продадут один рисунок.

– Но сегодня?..

– Вот именно. Сегодня я продал все в первом журнале.

– Как хорошо!

– Замечательно.

– Естественно, вы кутите. Хоть бы и мне так повезло!

– В чем?

– В том деле, из-за которого я приехала. Как вы думаете, что это значит, когда тебя приглашает юрист?

– Деньги, наверное.

– Хорошо бы, а то я тоже раскутилась.

– Когда вы получили письмо?

– Сегодня утром.

– Я думаю, это – наследство.

– Вроде не от кого.

– У вас никто не умер?

– Нет. Да и вообще, они все бедные.

– Школьная подружка, которой вы помогли на хоккейном поле?

– Зачем им умирать? Они молодые.

– Да, действительно. Это тайна.

– Тетя говорит, ловушка.

– Какая?

– Ну, белые рабыни. Заманят, усыпят – и в Южную Америку.

– Почему именно вас?

– Надо же кого-нибудь.

– Как по-вашему, похоже это на правду?

– Если тетя так думает, значит – не похоже.

– А кто этот юрист? Не из портовых районов?

– Нет, с Бедфорд-роуд. Звучит солидно: «Скроп, Эшби и Пембертон». Мой – Уиллоуби Скроп, такая подпись.

– А, черт! Простите.

– Почему вы ругаетесь?

– Он – скорей мой, чем ваш. Мой дядя.

– Да? А какой он?

– Высший сорт.

– Девиц не усыпляет?

– Ни в малейшей мере.

– Это хорошо.

Пока они говорили, Джерри ел, а теперь закурил сигарету, предложив другую даме.

– И еще хорошо, что тети нет, – сказала она, выпуская дым.

– Не любит, чтоб курили?

– Да. От курения бывает бессонница, мигрень, астма, бронхит, гастрит, близорукость, ревматизм, радикулит, ишиас и сыпь.

– Хотел бы я познакомиться с вашей тетей. Какой ум!

– Ничего не выйдет, вы – художник.

– О да, русские княгини! Строгая женщина. Почему вы к ней едете?

– Надо. Да, кстати, насчет ресторана.

– Я жду – не дождусь.

– Придется подождать еще.

– А, черт! Простите. Почему?

– Я забыла, что у тети день рождения. Может, в субботу?

– Хорошо, но «А, черт!» я прибавлю.

– Значит, здесь, в шесть часов?

– Вот именно.

– Ну, я пошла, а то опоздаю на лучший поезд. Далеко эта контора?

– Не очень близко.

– Тогда посадите меня в такси.

Такси уехало. Джерри пошел домой пешком. Он сильно поистратился, а шоферы не довольствуются очарованием манер. Но он и так прогулялся бы. Ему надо было обдумать проблему со всех сторон, а он лучше думал на ходу.

Проблема требовала размышлений. Недавняя встреча окончательно убедила его в том, что жениться он может только на одной девушке. Как же увернуться от другой? Поистине, тупик из тупиков! Царь Соломон или Бригем Янг не сочли бы это проблемой; они не сочли бы – но он счел.

Размышлял он и дома. Ему припомнилась комедия, где герой говорит девице, напомнившей о помолвке: «Ах, забыл сказать! Ее нет» – и он позавидовал прыти комедийных героев, когда зазвонил телефон. Прелестный голос возможной тещи очень удивил его, она не болтала с ним по телефону, мало того – вообще избегала бесед с возможным зятем.

– Джеральд? – сказала она. – Добрый день. Я не помешала?

– Нет. Я в среду не работаю.

– Бывают же счастливые люди! У меня как раз по средам – утренний спектакль. Вы слышали, как актриса идет мимо рыбной лавки? Рыбы смотрят на нее, точь-в-точь – зрители, а она думает: «Вспомнила! У меня утренний спектакль». Но я звоню вам не для того, чтобы рассказывать анекдоты. Я проводила Веру в Брюссель, и она дала мне печальное поручение.

– Мне вас очень жаль.

– Пожалейте себя, – проворковала кавалерственная дама.

Что-что, а слово держать она умела. Обещала любимой дочери объяснить ее жениху, что свадьбы не будет, – и объяснила со свойственным ей искусством.

– Я знаю, – сказала она, – вы поймете. Вера просила передать, что вы для нее – нежный, близкий друг. До свиданья, Джеральд, всего вам доброго.

Когда Джерри опускал трубку, она дрожала в его руке. Дама Флора подчеркнула, что дочь считает его слабым, и слабым он был, если это не слишком слабое слово. Такой стилист, как Флобер, выбрал бы свой, французский аналог выражению: «Просто студень какой-то».

Произошло это потому, что он испытал облегчение. Слово и здесь – слишком слабое. Когда человек на эшафоте видит всадника с королевским помилованием, мы не говорим: «Он испытал облегчение». Чувства Джерри лучше всего сравнить с чувствами Криспина Скропа, когда тот смотрел, как Уиллоуби пишет чек.

Какое-то время счастливец просто сидел, испытывая благоговейное почтение к ангелу-хранителю; потом ему пришло в голову, что надо не созерцать, а действовать. Да, они обедают в субботу, но только сумасшедший будет сидеть до тех пор сложа руки. А в такое время – каждая минута на счету. Там, в Борнмуте, ее может умыкнуть какой-нибудь наглец. Значит, туда и отправимся. Однако сперва хорошо бы узнать ее имя.

К счастью, это легко. Она пошла к дяде Уиллу. Звоним ему.

– Дядя Уилл? Это Джерри.

Уиллоуби был суховат. Он уезжал на несколько дней играть в гольф и очень спешил.

– Ах ты, Господи! – сказал он. – Бегу на вокзал, а ты звонишь.

– Ты уезжаешь?

– Да. Играть в гольф.

– Я на одну минутку. В субботу я обедаю с одной девушкой…

– А как же твоя Вера?

– Все в порядке. Она со мной разошлась.

– Очень рад. Неприятная девица.

– А эта – нет слов!

– В чем же дело?

– Я не знаю, как ее зовут.

– Ты не спрашивал?

– Нет.

– Почему?

– Так, не довелось.

Дядя вздохнул.

– Именно этого я и боялся с тех пор, как ты упал из коляски. Ну, пока.

– Нет, нет. Ты ее знаешь. Она у тебя сегодня была. Дядя засопел, показывая этим, что Джерри удалось пробудить его интерес.

– Господи! Да, она говорила, что знакома с тобой. Ее зовут Джейн. Джейн Ханникат. Она – стюардесса.

– Я знаю.

– Работу, конечно, бросит. Получила большие деньги. Один старик, Донахью, с ней летал. Теперь он умер. Мне звонили из Нью-Йорка. Родных у него нет, все оставил Джейн. Я рад за нее, хорошая девушка. Больше миллиона, меньше двух. Ну, пока, а то опоздаю!

Глава VII

Большую часть дня Мейбл сидела за своим столом и ни о чем не думала, выходя из забытья лишь в тех случаях, когда являлся посетитель. Но рано или поздно жизнь возвращалась к ней, мысли – обращались к чаю. В тот день мгновенье это совпало с уходом хозяина. Когда его летящие фалды исчезли за дверью, она поняла, что хочет пить.