Письма. Том первый

Введение Джона Скалли Терри из книги «Письма Томаса Вулфа к матери Джулии Элизабет Вулф»

Впервые я увидел Томаса Вулфа и его мать вместе в начале января 1934 года. Том на некоторое время уединился в Бруклине и проводил дни и ночи, сочиняя и переписывая «О времени и о реке». Когда он пригласил меня по телефону, он был очень взволнован и полон энтузиазма. Как всегда, находясь под влиянием своих чувств, он запинался.

Он сказал мне, что приехала его мать, и они хотели, чтобы я пришел на ужин, который она готовила в его квартире. В его голосе звучало большое удовольствие от предстоящего ужина, он был рад приезду матери. На эту ситуацию, как и на все другие, он отреагировал просто и всесторонне, как ребенок.

Добравшись до Монтегю-Террас, 5, я позвонил в дверь Тома, щелкнул дверной замок, и Том крикнул мне, чтобы я не торопясь поднимался по лестнице. Его квартира находилась на четвертом этаже старого кирпичного здания. Именно в ней он жил до тех пор, пока ее адрес не были указаны в интервью, опубликованном в «Геральд Трибюн» [18 февраля 1935 года]; в результате Тому пришлось переехать в отель, чтобы избежать очереди из читателей, которая образовалась у его дверей в день публикации интервью.

Я вошел в большую гостиную, и Том представил меня своей матери. Представление было интересным в том смысле, что в нем рассказывалось о миссис Вулф к тем, с кем она только что встречалась, ибо она разработала свой метод. Она стояла в центре комнаты, спокойно сложив перед собой свои большие руки, и ждала. Том, на южный манер, пожал мне руку, обнял за плечи и подвел к миссис Вулф. Теплота и сердечность по отношению к друзьям были для него так же естественны, как дыхание. Он всегда заботился о комфорте и благополучии тех, кто был рядом с ним, и иногда ставил друзей в неловкое положение своей заботой.

«Джон, – объявил он, – это мама!» И затем: «Мама, это мой старый друг Джон Терри!»

Миссис Вулф взяла мою руку в свои и, улыбаясь медленно и сердечно, поприветствовала меня. С тех пор я заметил, что на всех своих встречах с людьми она говорит медленно и непринужденно, стараясь привлечь внимание нового человека. Даже на многолюдных приемах она всегда находит время, чтобы получше узнать каждого встречного. С таким же успехом можно попытаться ускорить подъем на Гибралтарскую скалу.

Сразу же после приветствия она в истинно южной манере рассказала мне все, что знала о моем родном городе, и о том, что один из ее любимых пансионеров на протяжении многих лет был родом оттуда. Затем она начала знакомить меня со своими знаниями, задавая многочисленные вопросы обо мне и моей семье. С ее стороны последовал краткий поток личных воспоминаний, который Том в конце концов остановил, спросив: «Когда же мы будем есть?»

Главным блюдом, которое Том купил нам на ужин, был восьмифунтовый, очень толстый стейк «портерхаус», одно из любимых блюд Тома. Он любил стейк с прожаркой, острый, сочный и красный – ни один из тонко нарезанных анемичных ломтиков ему бы не подошел! Это великолепное блюдо должно быть съедено сразу после приготовления и никогда не ставиться на огонь, пока не прибудут гости. В результате этого обычая мне посчастливилось услышать короткую дискуссию, в ходе которой был выявлен факт, который я запомнил о матери и сыне, – миссис Вулф привычная экономить до высшей степени, и Том, расточительный во всем.

Миссис Вулф хотела приготовить всего около двух фунтов стейка – по ее словам, этого должно было хватить на неделю.

«Нет, мама, – возразил Том, – давай приготовим стейк целиком и насладимся им прямо сейчас». Потребовалось совсем немного подшучиваний и уговоров, чтобы миссис Вулф, чтобы приготовить целый огромный кусок говядины.

Квартира, в которой все это проходило, состояла из большой гостиной, скудно обставленной, и довольно большой спальни, столь же запущенной. Главным предметом мебели был старый, чуть ли не древний, но все еще крепкий стол, потертый от работы. На нем было множество следов от сигарет, а его поверхность была помята, как щит после тяжелой битвы. Еще там стояли три строгих стула с прямыми спинками; потертый диван, у которого не хватало подлокотника, он напоминал Альпы своими холмами и долинами; одно хорошее кресло и еще одно со сломанным подлокотником. Вдоль стены, к которой обращен взгляд при входе в комнату, по бокам большого камина из черного мрамора стояли шкафы, сколоченные из простых деревянных ящиков, неокрашенных и не очень прочных, они были полны книг. Справа от входа, напротив окон, была ниша с газовой плитой, а в другой электрический холодильник, который шумел и гудел, как тогда гудели все холодильники. Том утверждал, что этот звук стимулировал его своим ритмом. На старом столе и на этом холодильнике он чаще всего писал. Три фасадных окна были большими, но из них не было видно ничего, кроме огромного жилого дома, стоявшего между домом Тома и Нью-Йоркской гаванью. Однако, он похвастался, что у него есть вид на реку Ист-ривер, и в доказательство своих слов продемонстрировал, как, высунувшись, можно увидеть ее, а также кусочки Бруклинского и Манхэттенского моста. В соседней спальне стояла лежанка, старый потертый письменный стол и стул с прямой спинкой. Лежанка выглядела неудобной, но была длинной. За последнее качество Том был благодарен судьбе, поскольку ему было трудно найти спальное место, достаточно длинное, чтобы вместить его огромные шесть футов и семь дюймов.

Повсюду были разбросаны книги, бумаги и прочие предметы, одержимого книголюба. На каминной полке стояли телефон и стопки старых писем. Самой важной вещью в комнате был огромный ящик из-под овощей, стоявший на голом полу. В нем хранились большие пачки рукописей, исписанных карандашом и напечатанные, бухгалтерские книги и другие материалы, накопившиеся за годы работы Тома. Никто, кроме Тома, никогда не прикасался к этим бумагам. Это звучит невероятно, но он мог запустить руки в эту огромную массу и через некоторое время каким-то сверхъестественным образом найти нужный сверток.

Том не был одним из тех беззаботных, утонченных холостяков, которые окружают себя прекрасными произведениями искусства, дорогой посудой, серебром, картинами и гравюрами. На стенах его кабинета не было ничего, кроме календаря банка «Кукурузная биржа». Его кастрюли и сковородки были разнообразны во всех отношениях, но они служили на пользу. На многих из его разнообразных блюд были царапины или трещины. Они также использовались в повседневной жизни.

Единственное, что действительно интересовало Томаса Вулфа в том, что касалось его жилища, – это карандаш и бумага, которые были для него самым необходимым.

Миссис Вулф занялась приготовлением ужина и, наконец, накрыла на стол; затем она попросила Тома раздобыть тарелки, ножи и вилки, но он легкомысленно отмел все подобные предложения.

Еда оказалась восхитительной. Миссис Вулф – искусный повар, она знает, как сделать еду вкусной. Но на то, чтобы просто поесть, не было потрачено времени, хотя и об этом позаботились с удовольствием. Разговор продолжался, и миссис Вулф доказала, что она может говорить более пространно, чем ее сын. Мы все были веселы и проголодались. Мы с удовольствием съели стейк, нарезанные крупными ломтиками красные помидоры, зеленую фасоль, капусту, картофель и горячие бисквиты, а также выпили по чашке дымящегося кофе. Шлюзы миссис Вулфа открылись. Она рассказывала нам историю за историей об Эшвилле и о себе. Я уже знал о многом из того, о чем она рассказывала, поскольку Том использовал это в своих произведениях.

Когда я наблюдал за ними, они так хорошо относились друг к другу, но были в равной степени эгоцентричны и самоуверенны, многие их индивидуальные черты проявились в полной мере.

Например, я заметил, как миссис Вулф спокойно передвигалась по комнате, пока готовила еду, насколько уверенной в себе она была. Она наотрез отказалась от какой-либо помощи; никто не мог по-настоящему помочь женщине, которая так полагалась на свои силы. Ее проницательные соколиные глаза, блестящие и пронзительные за стеклами очков, замечали абсолютно все. Глаза Тома были живыми, темными и пронзительными, но очень большими. В глазах обоих читалось, что они оценивают и взвешивают окружающий мир; они не просто смотрели на вещи, они наблюдали за ними. Миссис Вулф была более объективна в своих взглядах. Глаза Тома выдавали в высшей степени интроспективный ум, чувствительный, поглощающий, вкладывающий все, что он видел, в свое живое сознание. Миссис Вулф часто улыбалась или понимающе поджимала губы; ее рот был маленьким и всегда плотно сжатым, полным силы воли, самообладания, решимости. На самом деле ее губы выдавали больше чувства, чем глаза.

Когда Том говорил, его маленький рот, с полными губами был очень подвижен, иногда верхняя губа исчезала, когда он выпячивал нижнюю губу. Он говорил и ел с поразительным удовольствием. Его смех был сильным и громким, когда он издавал громкие «у-ха-ха», и, наконец, когда он больше не мог выражать таким образом свое безграничное веселье, он округлял губы и издавал громкие и визгливые «ху-ху», заглушая все остальные звуки. Он хлопал себя по ляжкам и буквально выл от смеха. Миссис Вулф была столь же весела; она тоже часто смеялась, но ее смех был тише и состоял в основном из продолжительных «хе-хе-хе». Оба, посмеявшись от души, почти всегда находили нужным вытереть слезы.

Энергия каждого из них была настолько велика, что казалось, взрывная кульминация в любой момент неминуема. Они оба были приземленными, любящими повеселиться людьми, которые ценили себя превыше всего и рассматривали жизнь как нечто такое, чем нужно наслаждаться в полной мере. У них был отличал огромный эгоизм.

Головы матери и сына были мало похожи внешне. У миссис Вулф было изящное лицо и светлая, тонкая кожа, нежная, как слоновая кость. У нее был маленький нос с сильной, но не выступающей переносицей и закругленный на конце. Маленькие скулы лишь подчеркивали плоскостность ее широкого круглого лица. Лицо Тома с оливковой кожей было крупным и необычно бледным; у него был массивный лоб, длинный нос неправильной формы, поскольку переносица у него была меньше, чем можно было ожидать. Его черные волосы всегда были непослушными, а поскольку он редко тратил время на стрижку, его огромная голова часто напоминала своим титаническим благородством и объемом бюст Бетховена работы Бурделя. Его большие карие глаза выделялись над всеми остальными чертами лица, часто в моменты глубокой задумчивости он закрывал их, словно отгораживаясь от внешнего мира и скрывая то, что с ним происходило.

Миссис Вулф рассказала, что для нее время – это смена времен года. Она думала о времени так, как мог бы думать житель первобытной колониальной Америки – с точки зрения птиц и полевых цветов, луны, солнца и звезд.

Том уже знал, что время сыграло с ним злую шутку; у него не было способности ждать, как у его матери, ждать. На самом деле его планы и мечты были как у сверхчеловека. Как он говорил снова и снова, он всегда чувствовал, что время ускользает от него, как огромная река. Для его матери время текло незаметно; она использовала его в своих целях и смирилась с этим. Время принадлежало ей.

За годы общения с Томом я обнаружил, что не было ни минуты, когда бы он не боялся, что время ускользает от него. Он не мог идти в ногу со временем; он опаздывал почти на каждую встречу, деловую или личную. Он работал вопреки времени, но никогда не шел на поводу у времени.

Огромный кофейник, стоявший на его плите в нише, наполнялся и выливался вместе с гущей ночь за ночью, чтобы стимулировать его к еще более грандиозным начинаниям.

Но, с другой стороны, мать и сын были очень похожи. Они оба были готовы немедленно приступить к действию. Они были абсолютно убеждены, что смогут добиться всего, за что бы ни взялись. Миссис Вулф осознавала свое превосходство; в этом просто не было сомнений; никто не имел превосходства над ней или над ее родственниками. Она с таким же удовольствием поболтала бы с королевой Викторией или папой Римским, как с альпинистом. Она часто, сверкая глазами, напоминала Тому, что в феврале родились три великих американца: Авраам Линкольн 12-го, Джулия Элизабет Вулф 16-го и Джордж Вашингтон 22-го. Она с одинаковой убежденностью оценивала и великое, и малое.

Однако у матери и сына были разные взгляды на ценности. Миссис Вулф был глубоко впечатлена богатством и властью в обществе. Том больше ценил людей за присущую им духовную ценность. Он всегда высмеивал богатых людей и магнатов. Миссис Вулф не скрывала своего уважения к власти и деньгам. Она была крайне склонна к авантюрам. Она планировала разбогатеть сама и, безусловно, ни на что не тратилась; она была из тех, кто экономит на деньгах.

Тома совершенно не интересовали деньги. Он тратил их щедро, пока они были в его бумажнике, а потом с недоумением заглядывал в свой пустой кошелек.

Сильная натура этих двоих проявлялась в их руках. Руки миссис Вулф были очень мужественными, как по жесту, так и по размеру; но они были гибкими и податливыми, с сильными мускулами, с заметными сухожилиями и крупными венами. В разговоре она часто делала широкие, размашистые, ораторские жесты; однако ее руки могли быть очень нежными, когда она ухаживала за больными или выполняла другие деликатные женские обязанности.

Руки у сына были огромные, с длинными изящными, заостренными пальцами. Они редко оставались в покое и были такими же выразительными, как и его слова: сильными, артистичными, властными. Чтобы контролировать их, он часто клал их на поясницу, когда стоял, или держал в карманах. Одной из любимых поз для его правой руки была вокруг большой кружки пива.

Многие удивлялись, что хрупкая женщина среднего роста может быть матерью такого гиганта. Он был ростом шесть футов и семь дюймов, но в целом его телосложение было пропорциональным, за исключением того факта, что у него были довольно длинные руки, даже для его роста.

Ни в матери, ни в сыне не было ни капли лени. Миссис Вулф было за восемьдесят лет, а она продолжала руководить пансионатом для туристов (О.К.H. – «Старый дом в Кентукки», который так часто упоминается в письмах Тома к ней). Том, когда был занят учебой или писал, становился настолько активным, что фактически забывал регулярно есть, мыться и спать. Он продолжал работать до тех пор, пока его не останавливало абсолютное физическое истощение.

И мать, и сын упорно трудились, но мать все же работала больше. Она никогда не настаивала на своем, если только это не было неизбежно, но, подобно воде, точащей камень из пословицы, в конце концов, добилась своего. У Тома было что-то от этого качества – настойчивости, но он часто работал нерегулярно и был более требователен к быстрым результатам. У него было мало терпения.

Оба этих человека любили внимание; им нравилось, когда их ценили по тому, чего они сами, по их мнению, стоили того. Миссис Вулф нравилось быть в центре внимания, как и Тому. Только после того, как он вкусил горечь славы и осознал дешевизну и мелочный эгоизм тех, кто преследует знаменитостей, он решил, что слава обманчива и приносит скудное вознаграждение.

Не было никакого сомнения у Тома и миссис Вулф, в предназначении их жизни. Миссис Вулф убеждена, что, преподавая в школе в молодости и подарив миру Тома, она внесла свой вклад в развитие цивилизации. Том также был уверен в своей ценности. Он ругал человечество за то, что оно так мало ценит художника; особенно он ругал Америку за то, что она не ценит свой творческий дух. Его раздражало то, что он считал претензией на современное образование; он испытывал отвращение к ее самодовольным предположениям, к пустой учености, которая, по его словам, выставляла напоказ знания, лишенные мудрости. Преподавание, по его мнению, должно было способствовать развитию оригинальности. Когда он находил в ком-либо, будь то ученик или друг, какие-либо признаки творческого таланта, он любил их и поощрял. Он приветствовал и лелеял любую оригинальность в людях, независимо от того, в какой области, но особенно в искусстве. Он считал, что прогресс человека произошел главным образом благодаря художнику, и был уверен, что самая важная работа человека – это работа художника. Он с гордостью заявлял, что он художник и что когда-нибудь мир узнает об этом.

Духовные убеждения Вулфа и его матери основывались на мистическом чувстве. Миссис Вулф выработала очень личную религию, странную, прекрасную смесь пресвитерианства и спиритуализма, хотя она отказалась бы от обоих названий.

Религия сына также представляла собой в высшей степени индивидуализированную философию, основанную главным образом на сильном желании увидеть человечество лучше, а для художника – величайшую судьбоносную силу.

Все эти фундаментальные характеристики, конечно, не были полностью раскрыты мне в первый вечер нашей совместной беседы. Ибо мы проговорили всю ночь напролет. Когда Том и его мать собрались вместе, они обнаружили, что у них появилось так много тем для беседы, что они не могли остановить поток воспоминаний, пока оба не почувствовали, что им нужно поспать. Однако в тот вечер мне стало очевидно, что Том и его мать во многом похожи, а позже общение открыло мне эту истину еще яснее.

Когда, через несколько дней после нашего ужина, миссис Вулф решил уехать из Нью-Йорка, она предпочла сесть на полуночный автобус, чтобы добраться из Джерси-Сити в Вашингтон. Том никогда не пытался уговорить свою мать изменить свои планы. Он знал, что лучше и не пытаться. В ту ночь, когда миссис Вулф покинула Бруклин, мы втроем прошли пешком от Монтегю-Террас, 5, до автобусной станции, которая в то время находилась на Джоралемон-Стрит. Том решил поспешить вперед, чтобы убедиться, что автобус не уедет без его матери. Его семимильные шаги быстро отдалили его за пределы нашей слышимости, и миссис Вулф призналась мне.

«Я уверена, что сама могла бы стать писательницей, – сказала она, – если бы у меня было немного больше опыта. Том думает, что он много знает о характерах людей. Хам! Его так же легко одурачить, как и любого другого! Но меня им не провести!»

Вскоре мы добрались до автобусной станции. Миссис Вулф, которой тогда было за семьдесят, поцеловала нас на прощание, села в автобус и весело помахала на прощание, когда автобус скрылся в ночи.

Миссис Вулф навестила Тома несколько лет спустя на Первой авеню, 865, в Нью-Йорке, сразу после того, как он выступил с речью перед группой писателей Боулдера в Колорадо. Однажды, незадолго до полудня, миссис Вулф, Том и я были в квартире Тома. Тома пригласила дама с большими средствами, миссис Вулф отнеслась к этому с большим презрением, так как считала ее недостойной приглашать Тома. Там должны были присутствовать еще десять выдающихся гостей – писателей, художников и драматургов. Том должен был быть почетным гостем. В то утро время шло, а Том все повторял, что не знает, что делать. Миссис Вулф посоветовал ему не беспокоиться, а просто послать телеграмму. Том уже отправил телеграмму и получил настойчивый ответ прийти на встречу. Наконец, после того, как миссис Вулф настойчиво уговаривала его пойти и позвонить, и после того, как я отказался давать ему какие-либо советы, он отправился в табачную лавку на углу, чтобы объяснить по телефону, что не сможет прийти. Примерно через полчаса он вернулся раскрасневшийся и смеющийся. Он закричал: «Ну, я разорен, просто разорен, вот и все! Она больше никогда не будет разговаривать со мной!»

«Тебе повезло!» – заметила миссис Вулф с большим удовлетворением.

«Но, – объяснил Том, – независимо от того, заговорит она со мной когда-нибудь снова или нет, в этот раз она определенно наговорила достаточно. Я никак не мог заставить ее замолчать. Я так устал от ее криков, что сказал ей, что ей не нужно отрывать мое проклятое ухо, и повесил трубку!»

Затем Том рассказал нам, как одна дама сказала, что заказала на обед двенадцать цыплят. Затем он бросил на стол большой бумажный пакет, который принес с собой, и громко расхохотался.

«Вот, – сказал он матери, – вот наш обед!»

В пакете был пучок моркови, больше ничего. Но миссис Вулф приготовила эти и другие блюда, которые были у сына в квартире, Том спустился вниз и купил кварту французского вина, и мы весело пообедали.

В тот день после обеда мы отправились на машине в хорошо известный китайский ресторан на Бродвее, чуть выше 125 улицы. Миссис Вулф говорил всю дорогу, обмениваясь замечаниями в основном с Томом. Когда мы выходили из квартиры, Том взял и сунул в карман пальто толстую пачку рукописей, отпечатанных на машинке, это была речь, которую он произнес в Боулдере. Он объяснил, что его агент по ошибке отправил в «Атлантический Ежемесячник» только треть рукописи. Она была немедленно принята по заявленной цене. Затем, когда Том обнаружил ошибку, он написал редактору, что материала было в три раза больше, чем он просмотрел, но журнал мог бы получить рукопись целиком по той же цене, что и за треть, предложенную при первом просмотре. На что редактор ответил, что статья слишком длинная для журнала, и не следует публиковать ее по частям. Затем Том сказал нам, что «Субботнее Литературное Обозрение» купило статью и планирует опубликовать ее в трех номерах.

По его словам, единственный экземпляр, который у него был, лежал у него в кармане. Мы вошли в ресторан, заказали еду и разговорились. Вдруг Том решил показать нам кое-что из рукописи. Он встал и пошел чтобы взять ее из пальто. Но карманы были пусты. Он побежал на Бродвей и через мгновение вернулся, размахивая найденными бумагами. Они были несколько растрепаны, а на многих листах были мокрые грязные разводы после купания в сточной канаве. Но все они были на месте. Позже эта рукопись была опубликована под названием «История одного романа».

Именно во время этой поездки по городу в ресторан я обнаружил то, что я знал о наблюдательности Тома, было верно и для его матери. Она могла рассказывать бесконечный поток воспоминаний. Я думал, она ничего не замечала вокруг. Но я обнаружил, что она запомнила почти все, мимо чего мы проезжали по дороге в центр, и понял, что позже она сможет подробно рассказать о том, что видела во время поездки.

Привычка миссис Вулф и Тома никогда ничего не выбрасывать, будь то воспоминания или что-то из реального имущества, является причиной того, что мы обладаем некоторыми очень ценными сокровищами. Прежде всего, книги Тома – это вымышленные рассказы того, что с ним произошло; все они выросли из его гигантских воспоминаний и были изменены в соответствии с желанием художника. Он был «парнем, который любит делал заметки». Я думаю, что эти письма, которые Том писал своей матери, будут не менее ценны, чем его романы. Ее привычка экономить, а также ее преданность Тому заставили ее тщательно хранить почти каждое письмо, которое Том когда-либо писал ей. Она считает, что были утеряны только те письма, которые она передавала другим членам семьи для прочтения.

Когда, спустя две недели после смерти Тома, я был с миссис Вулф в Нью-Йорке, я предложил ей, что она должна собрать все свои письма к семье, ибо я был уверен, что они должны быть опубликованы. Несколько месяцев спустя она приехала в Нью-Йорк и привезла с собой три больших чемодана, набитых письмами. Одну партию она нашла под задним крыльцом своего пансиона. Многие страницы были выцветшими, некоторые частично сгнили, другие были разорваны. Но большинство из них хорошо сохранились.

Эти письма были написаны на всех мыслимых видах бумаги – на желтых вторых листах, на необычной коллекции листов для письма всех размеров и форм, на бланках для гостиниц, клубов и пароходов. Очевидно, Том брал то, что ему больше всего нравилось, когда начинал писать. У Тома была привычка не нумеровать страницы, и многие письма приходилось терпеливо разбирать заново.

Наблюдение за тем, что эти драгоценные письма, по-видимому, были написаны так небрежно, напоминает о том факте, что однажды, когда Том учился в Чапел-Хилле на уроке композиции у Эдвина Гринлоу, он встал и прочитал превосходную статью, написанную им на туалетной бумаге.

Почти все эти письма, за исключением тех, что были написаны в последние три-четыре года его жизни, были написаны, по-видимому, в большой спешке, многие из них были написаны каракулями, одни карандашом, другие чернилами. Том освоил что-то вроде стенографии; например, окончания слов ing и ed обозначались простым движением пера. Удивительно, что многие из этих явно наспех написанных писем так великолепно читаются в прозе, которая зачастую не уступает лучшим образцам его романов. Единственное сомнение в том, были ли они поспешными или нет, основано на том факте, что в письмах после его смерти я обнаружил буквально десятки писем, которые он написал, но так и не отправил по почте; возможно, он переписал их и хранил для себя. Еще одним признаком тщательности является то, что в некоторых случаях существует два или три варианта незаконченного письма.