Письма. Том второй

Введение Элизабет Ноуэлл из книги «Избранные письма Томаса Вулфа»

Самыми интересными письмами Томаса Вулфа были те, которые он никогда не отправлял. Среди его бумаг, хранящихся сейчас в Гарварде и Университете Северной Каролины, есть множество таких писем, написанных с характерной для него искренностью, красноречием и живостью, но просто не отправленных. Причины тому были самые разные. Во-первых, Вулф обычно был слишком погружен в свой творческий мир, чтобы совершать обычные жизненные действия, такие как покупка конвертов, марок, ручки и чернил, не говоря уже о том, чтобы не забыть отнести письмо в почтовый ящик. Кроме того, его жизнь была сплошной чередой увлечений и прерываний: если что-то мешало ему закончить письмо, у него редко находилось время или желание вернуться к тому, на чем он остановился. И еще одно: его абсолютная доверчивость и отсутствие сдержанности иногда сменялись приступами осторожности или даже подозрительности: он мог вдруг почувствовать, что написанное им слишком неосмотрительно, и прерваться на середине предложения. Потом он в нерешительности ходил по комнате, задумчиво втягивал верхнюю губу в нижнюю, потирал затылок или шею, засовывал руку в рубашку, потирал грудь и говорил: «Ну, я не знаю…» и переходит к другим делам. Иногда, если вопрос, о котором идет речь в письме, неоднократно приводил его в ярость или возмущение, он наконец брался за него, дописывал, отправлял по почте и завешал этим. А иногда он переписывал его снова и снова, пока версия, которую он отправлял по почте, не превращалась лишь в краткую и ни к чему не обязывающую записку. Но ему было хронически трудно принимать решения, так что по большей части он никогда не «доходил» до того, чтобы что-то еще сделать с письмом, а просто оставлял его лежать на письменном столе.

Кроме того, многие из его писем были написаны не столько для корреспондентов, сколько для него самого. Он утверждал, что «писатель пишет книгу, чтобы забыть ее», и то же самое он мог бы сказать о письме. С юности у него была привычка выплескивать на бумагу все свои мысли, эмоции и переживания, либо в черновых записях для возможной творческой работы, либо в дневниках, либо в письмах – и грань между этими разными формами письма часто была очень тонкой. Это излияние было психологической необходимостью: это было утешением для его одиночества, апологией ошибок, путаницы и трудностей его жизни, а также предохранительным клапаном для его сильных эмоциональных реакций. Выплеснувшись на бумагу, «для протокола», как он это называл, эмоция или переживание теряли свою первую навязчивую силу и могли быть отложены и полузабыты. В первую очередь оно воздействовало на самого Вулфа: передача его другим людям – дело другое, второстепенное.

Поэтому по одной или нескольким из этих причин его письма могли валяться на столе вместе с рукописями, счетами, расписаниями, пустыми конвертами, кулями и прочими бумагами, пока их не становилось так много, что не оставалось места для письма, и тогда он брал их и переносил на каминную полку, в книжный шкаф, бюро, кресла или, за неимением другого места, на пол. Там они оставались неделями, месяцами и даже годами, пачкаясь угольной пылью Нью-Йорка, Бруклина, Лондона или любого другого места, где бы он ни находился, пока не наступало время переехать в новую квартиру или отправиться в лихорадочные путешествия, которые были для него одновременно отдыхом и обновлением. В последний возможный момент он погружался в страшную работу по упаковке вещей и запихивал все бумаги в потрепанные чемоданы или большие сосновые упаковочные коробки, которые он специально для этого приобретал у Скрибнерса. С этого момента коробки становились частью огромного скопления рукописей и других бумаг, которые он бережно хранил, фактически единственной постоянной собственностью, которая у него была.

В книге «О времени и о реке» Вулф описывает вещи Юджина Ганта: «записные книжки, письма, книги, старая обувь, поношенная одежда и потрепанные шляпы, тысячи страниц рукописей, представлявших собой накопления… лет, – это огромное и не поддающееся описанию собрание прошлых событий, предрешенных свершений и потраченных целей, сам вид которых приводил его в уныние и ужас, но которые он, обладая огромной манией приобретательства, присущей ему по материнской крови, никогда не мог уничтожить». Сам Вулф не был таким экономным, как Элиза Гант, но у него было странное нежелание выбрасывать что-либо, и оно усиливалось до слепого собственничества, когда речь шла о листе бумаги – любом листе бумаги – с его письмом на нем. И вот, подобно тому как Элиза спала в комнате, «украшенной подвесками из шнуров и бечевок», Вулф жил и работал большую часть своей взрослой жизни в череде маленьких двухкомнатных квартир, обремененных его потрепанными чемоданами и огромными сосновыми упаковочными ящиками, полными рукописей и других бумаг. Более того, когда он путешествовал, ему приходилось либо брать это огромное скопление с собой, либо хранить у своего издателя или у какого-нибудь надежного друга. Он полушутливо жаловался на это: «Быть бродячим писателем с двумя тоннами рукописей – дело нелегкое», – говорил он. Однако если кто-нибудь из благонамеренных друзей, постоянно пытавшихся навести порядок в его жизни, предлагал ему избавиться от чего-нибудь, он становился таким же отчаянно упорным, как Элиза Гант. «Вот, дайте мне это!» – кричал он в возмущенной панике. «Мне это может понадобиться! Может быть, я когда-нибудь найду, где его применить!» – и бумага тут же отправлялась обратно в ящик. Дело в том, что он считал все свои огромные скопища бумаг, будь то рукописи, случайные заметки или письма, частью «ткани своей жизни», из которой создавались его книги. «Это, насколько я понимаю, самое ценное, что у меня есть», – писал он в 1937 году своему брату Фреду. «В ней моя жизнь – годы и годы работы и кровавого пота».

Это собрание бумаг Вулфа, хранящееся в настоящее время в коллекции Уильяма К. Уисдома в Хаутонской библиотеке Гарварда и в библиотеке Университета Северной Каролины, послужило основным источником материала для данного тома его писем. По большей части в сборник вошли неотправленные или черновые письма, разбросанные среди его рукописей, а когда существовали различные версии письма, была выбрана наиболее показательная, независимо от того, была ли она отправлена по почте или нет. В этих письмах Вулф редко указывал место и дату, а также приветствие. Эти данные были предположены после изучения дневников Вулфа и других источников информации о нем: когда они, вероятно, верны, они отмечены скобками, а когда сомнительны – скобками и вопросительными знаками. Те же обозначения использованы для слов, которые были неразборчивы либо из-за разрыва или разложения бумаги, либо из-за слишком корявого почерка Вулфа. Слова всегда кипели, лились из головы Вулфа слишком быстро, чтобы он успевал записывать их на бумаге, и поэтому его письмо было своего рода стенографией: основные буквы слова он выводил с некоторой степенью разборчивости, а менее важные обозначал серией поспешных начертаний или просто прямой линией. В результате его письма невозможно читать, расшифровывая их буква за буквой: нужно взглянуть на них с высоты птичьего полета через полузакрытые глаза, уловить общую суть, а затем руководствоваться интуицией, понимая, что он имел в виду, а не тем, что на самом деле могут сказать его торопливые курносые каракули.

В этот том также включены копии многих писем, набранных стенографистками, работавшими на Вулфа в последние восемь лет его жизни; письма из архива издательства Charles Scribner's Sons, а также письма его друзей и других корреспондентов, чьи имена с благодарностью перечислены в конце раздела «Благодарности». Письма Вулфа к матери опущены, поскольку они уже были опубликованы в отдельном томе, 1943 года: также его более личные письма к Алине Бернштейн были исключены из этого тома по ее просьбе, поскольку она намеревалась отредактировать их сама. Также опущены письма-анкеты, написанные в ответ на письма поклонников, юридические или обычные деловые письма, письма, в которых почти слово в слово повторяются материалы, написанные другим людям, или письма, которые касаются дел людей, которым Вулф писал, а не его самого. Другими словами, публикуемые здесь письма были отобраны из огромного массива корреспонденции Вулфа, чтобы рассказать историю его жизни с непосредственностью ее последовательных моментов.

Как и следовало ожидать, многие письма Вулфа посвящены личным отношениям, которые оказали на него сильное влияние, а также стали причиной горьких разочарований на протяжении большей части его жизни. Например, есть письма, выражающие его раннее обожание и последующее принуждение к разрыву, сначала с профессором Джорджем П. Бейкером, затем с Алиной Бернстайн и, наконец, с Максвеллом Перкинсом. Вулфа обвиняли в том, что он «отвернулся» от этих влиятельных в его жизни людей, и даже, по словам одного из авторов сенсации, «предал» их. Однако нет такого закона, который бы обязывал человека поступать на один и тот же курс в Гарварде более трех лет подряд, или вечно любить замужнюю женщину на девятнадцать лет старше его, или навсегда остаться с одним издателем, особенно если он чувствует, что от этого страдает его общая репутация и творческий талант. Более спокойным и рассудительным описанием произошедшего было бы сказать, что Вулф «отвернулся» от этих людей или перерос их и их доминирующее влияние на его жизнь. Но в отношении Вулфа трудно быть спокойным или рассудительным: его собственная эмоциональная интенсивность имеет тенденцию отражаться на всем и на всех, кто имеет к нему отношение.

Вулф постоянно оказывался вовлеченным в эти слишком жесткие личные отношения и последующую борьбу за освобождение от них в результате того, что он называл «поиском отца». «Самым глубоким поиском в жизни, как мне казалось, – писал он в «Истории одного романа», – тем, что так или иначе является центральным для всего живого, был поиск человеком отца, не просто отца своей плоти, не просто потерянного отца своей юности, но образа силы и мудрости, внешней по отношению к его нужде и превосходящей его голод, с которым можно было бы соединить веру и силу его собственной жизни». Эти его поиски объяснялись разными причинами: ностальгией по безопасности раннего детства, нарушенной частичным разрывом родителей; простым чувством утраты после смерти отца; желанием вырваться из-под власти матери; подсознательной тоской по ней; поиском Бога-Отца в религии, которую он интеллектуально не мог принять, но в которой все еще нуждался. Во всех этих интерпретациях есть что-то общее, но не следует забывать, что нормальный импульс всех подростков – привязываться к людям, которыми они восхищаются, и что Вулф сохранил многие подростковые черты до сравнительно позднего возраста.

Во всяком случае, и в письмах, и в романах он неоднократно описывал этот поиск и то разочарование, к которому он неизбежно приводил. «Почему это было так? Что это был за тягостный недостаток или потеря – если это был недостаток или потеря – в его собственной жизни?» – писал он в романе «О времени и о реке». «Почему при его яростном, горьком и ненасытном голоде жизни, при его неутолимой жажде тепла, радости, любви и общения, при его постоянном образе, который пылал в его сердце с детства, …он уставал от людей почти сразу же, как только встречал их? Почему ему казалось, что он выжимает из их жизни всю теплоту и интерес к нему, как выжимают апельсин, и тут же наполняется скукой, отвращением, тоскливой нудностью, нетерпеливой усталостью и желанием убежать, настолько мучительным, что его чувство превращалось почти в ненависть? Почему именно сейчас его дух был полон этого яростного волнения и отчаяния против людей, потому что никто из них не казался ему таким хорошим, каким должен быть? Откуда взялось это импровизированное и непоколебимое убеждение, которое крепло с каждым отказом и разочарованием, – что зачарованный мир находится здесь, вокруг нас, готовый протянуть нам руку в тот момент, когда мы решим взять его себе, и что невозможное волшебство жизни, о котором он мечтал, которого жаждал, было отторгнуто от нас не потому, что оно было призраком желания, а потому, что люди были слишком низменны и слабы, чтобы взять то, что им принадлежит?»

Иногда он находил мужчину или женщину, например профессора Бейкера, миссис Бернстайн или Максвелла Перкинса, которые были достаточно замечательны, чтобы выдержать этот первый натиск его пристального внимания, и казались подходящим «образом силы и мудрости… с которым можно было бы соединить веру и силу его собственной жизни». Тогда его охватит великий прилив сил, радости и уверенности: он будет буквально боготворить своего друга, провозгласит его или ее превосходство на весь мир и отдаст все ведение своей жизни в его или ее руки, повторяя, как заклинание: «Если ты будешь рядом со мной, все будет хорошо». Однако он никогда не мог успокоиться, пока глубоко не проникал в характер человека и не определял, в чем его суть: казалось, он всегда искал недостатки, хотя горячо надеялся, что не найдет их. Но мужчины и женщины, которым он поклонялся, в конце концов, были всего лишь людьми, и когда он наконец находил в них недостатки, то испытывал горькое разочарование и чувство, что его предали. «Я вижу на них все бородавки и болячки, – писал он в неопубликованном отрывке из романа «О времени и о реки», – все подлости, мелочности и пустяки… и ненавижу эти увечья в них в десять раз более жестоко и горько, чем если бы я видел их в людях, которых я не знаю или которые мне безразличны».

После этого начался период его попыток вырваться из общества, вызвавший столько ран. Из-за своей эмоциональной насыщенности Вулф не мог легкомысленно отстраниться от изжившей себя дружбы, как это делает обычный человек. Вместо этого он чувствовал моральную обязанность объяснить причины своего разочарования неполноценному другу. Иногда, как в случае с профессором Бейкером, он просто излагал свои претензии в письмах, которые никогда не отправлял по почте: иногда, как в случае с миссис Бернстайн, он высказывал их лицом к лицу в сценах яростного осуждения: иногда, как в случае с Максвеллом Перкинсом, он и писал, и говорил об этом, бесконечно, пока тот в отчаянии не воскликнул: «Если вам нужно уйти, уходите, но, ради всего святого, не говорите об этом больше!».

Однако, несмотря на все эти бесконечные объяснения и обвинения, друзья Вулфа, например, миссис Бернстайн и Максвелл Перкинс, были обычно повергнуты в состояние недоумения и шока его решением порвать с ними. Они все еще были преданы ему, и после постоянного общения с его жизненной силой, эмоциями, юмором, его огромным талантом и его основной добротой и благородством перспектива жизни без него казалась им невыносимо скудной и тонкой. Но если они пытались держаться за него, его одолевала своего рода клаустрофобия дружбы и «желание сбежать, настолько мучительное, что оно превращало его чувство почти в ненависть». Цитируя его любимые слова Мартина Лютера, он должен был покинуть их, он «не мог поступить иначе». Только после того, как он добился свободы от этих слишком тесных отношений, их можно было свести к какой-либо норме: первое чрезмерное поклонение герою и последующее слишком жестокое разочарование уравновешиваются друг другом, а заключительное высказывание состоит из отстраненной, ностальгической благодарности и любви.

Ибо сильнее «поисков отца» и полностью вытеснив их в последний год жизни, Вулф испытывал потребность расти, и расти в полной свободе. «Моя жизнь, более чем у кого-либо из моих знакомых, приняла форму роста», – писал он в своем «кредо» в конце книги «Домой возврата нет». И снова в письме Перкинсу от 15 декабря 1936 года: «Все мои усилия на протяжении многих лет можно описать как попытку постичь мой собственный замысел, исследовать мои собственные каналы, открыть мои собственные пути. В этих отношениях, в попытке помочь мне открыть, лучше использовать эти средства, которые я стремился постичь и сделать своими, вы оказали мне самую щедрую, самую кропотливую, самую ценную помощь. … Что касается помощи другого рода – помощи, которая пыталась бы сформировать мою цель или определить для меня мое собственное направление, – то я не только не нуждаюсь в такого рода помощи, но если бы я обнаружил, что она каким-либо образом вторгается в единство моей цели, или пытается каким-либо фундаментальным образом изменить направление моей творческой жизни – так, как, как мне кажется, она должна и обязана идти – я должен оттолкнуть ее как врага, я должен бороться с ней и противостоять ей всеми силами своей жизни, потому что я так сильно чувствую, что это окончательное и непростительное вторжение в единственную вещь в жизни художника, которая должна быть удержана и сохранена в неприкосновенности. … Я наконец-то открыл свою Америку, я верю, что нашел язык, я думаю, что знаю свой путь. И я буду воплощать в жизнь свое видение этой жизни, этого пути, этого мира и этой Америки, на пределе своих сил, на пределе своих возможностей, но с непоколебимой преданностью, целостностью и чистотой цели, которой никто не должен угрожать, изменять или ослаблять».

Этот сборник писем Вулфа рассказывает его собственными словами историю его взросления и открытий. Трагедия, конечно, в том, что эта история осталась незавершенной – его смерть в возрасте тридцати семи лет оставила нам возможность лишь строить догадки о том, к чему бы он мог прийти, будь он жив.

Письма

Маделейн Бойд

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

8 января 1929 года

Дорогая миссис Бойд:

Сегодня вечером я получил ваше письмо из Парижа – оно было отправлено из Гарвардского клуба в Париж, Мюнхен, Вену и обратно. Я был готов написать вам в любом случае – я вернулся сюда в канун Нового года и уверен, что с тех пор звонил вам не менее десяти раз. В двух случаях я разговаривала с вашей горничной, оставил свое имя и попросил ее передать вам.

Миссис Бойд, я ужасно взволнован этой книгой. Я дважды виделся с мистером Перкинсом, и, если только я не сошлел с ума, они решили напечатать мою книгу. Впервые я увидел его на следующий день после Нового года – тогда мне показалось, что в этом мало сомнений, но вчера он подтвердил намерения. Я сказал ему, что хотел бы получить какие-то конкретные новости – что есть один друг, с которым я хотел бы поговорить. Он сказал, что я могу идти вперед; по его словам, они «практически договорились». Я сказал ему, что мне нужны деньги, и он ответил, что они дадут мне аванс. Не сердитесь на меня – я не говорил о деньгах; я попросил его дать для меня столько, сколько он сможет, и он сказал, что сможет дать 500 долларов, и что это необычно для первого романа.

В «Скрибнерс» прекрасно понимают, что вы – мой агент и что я ничего не буду делать, ничего не подпишу, пока не увижу вас. Я также хочу увидеться с адвокатом мистером Мелвиллом Кейном. [Для утверждения контракта перед его подписанием]. По вашей просьбе я посылаю вам письменное заявление, уполномочивающее вас быть моим агентом. Все, что было сказано в «Скрибнерс», я не могу изложить в коротком письме – я должен увидеть вас и поговорить с вами, – но они были удивительно щедры, как мне кажется, в том, что они готовы напечатать мою книгу. Конечно, я должен приступить к работе, и работать усердно, но у меня есть очень четкое представление о том, что мне нужно – они сделали очень подробные заметки, и мы их обсудили.

Мистер Перкинс велел мне немедленно приступить к работе, и я пообещал предоставить пересмотренную первую часть через десять дней. Он сказал, что через несколько дней я получу письмо от «Скрибнерс» – полагаю, дела должны вестись именно так. Мне кажется, миссис Бойд, в этом нет никаких сомнений.

Конечно, я прекрасно понимаю, какую огромную роль вы в этом сыграли, и если я разбогатею, ничто не доставит мне большего удовольствия, чем видеть ваше процветание. (Я полон энергии и надежды – я знаю, что мне предстоит большая работа, но с такой поддержкой я смогу сделать все. Хотя это деловой вопрос, я не могу не испытывать к вам теплых чувств, и я надеюсь, что мы оба будем процветать.

Это все на сегодня – уже за полночь, а я еще не ел. На другом листе бумаги я напишу заявление, в котором уполномочу вас быть моим агентом. Когда и где я могу с вами встретиться? Я уже почти потерял надежду застать вас дома.

Я снял квартиру на Западной 15-й улице, 27 (2-й этаж – телефона пока нет). Вы можете позвонить или написать сюда, в Гарвардский клуб, и оставить письмо. Я ничего не буду делать, пока не увижу вас.

Максвеллу Перкинсу

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

9 января 1929 года

Дорогой мистер Перкинс:

Я получил ваше письмо сегодня утром и только что пришел с беседы с миссис Мадлен Бойд, моим литературным агентом.

Я очень рад принять условия, которые вы предлагаете мне для публикации моей книги «О потерянном» [Условия издания книги «О потерянном» («Взгляни на дом свой, Ангел»), предложенные в письме мистера Перкинса от 8 января 1929 года, заключались в авансе в размере 500 долларов и роялти в размере 10% с первых двух тысяч проданных экземпляров и 15% со всех последующих]. Миссис Бойд также полностью удовлетворена.

Я уже работаю над изменениями и правками, предложенными в книге, и передам вам новое начало приблизительно на следующей неделе.

Хотя это должно быть только деловое письмо, я хочу сказать вам, что с радостью и надеждой ожидаю своего сотрудничества со «Скрибнерс». Сегодняшний день – день вашего письма – очень важный день в моей жизни. Я вспоминаю о своих отношениях со «Скрибнерс» с любовью и преданностью, и надеюсь, что это начало долгого сотрудничества, о котором у нас не будет повода сожалеть. Мне предстоит еще многому научиться, но я верю, что справлюсь с этой задачей, и знаю, что во мне живёт гораздо лучшая книга, чем та, которую я написал.

Если у вас есть ко мне какие-то вопросы до нашей следующей встречи, вы можете обратиться ко мне по адресу: Западная 15-ая улица, 27 (2-й этаж, задняя дверь).

9 января 1929 года Вулф заключил контракт с издательством «Скрибнерс» на публикацию романа «О потерянном». Три дня спустя он написал письмо миссис Робертс на шестидесяти пяти страницах, в котором поблагодарил ее за жизнерадостное письмо в начале января. Вулф дал полный отчет о событиях, приведших к принятию и публикации «Взгляни на дом свой, Ангел», и рассказал о своих последних приключениях в Европе.

Маргарет Робертс

[Написано на конверте рукой миссис Робертс: «Мейбл, не вздумай потерять это письмо»]

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

Суббота, 12 января 1929 года

[на верхней строчке]

Это ужасно длинное письмо – я хромой, и стал как тряпка, – мне жаль людей, которым придется читать это письмо, и жаль бедного дьявола, который его написал.

Дорогая миссис Робертс: Все, что вы пишете, способно тронуть и взволновать меня – мое сердце учащенно бьется, когда я вижу ваш почерк на листе бумаги, и я читаю то, что вы мне пишете, снова и снова, ликуя и радуясь каждому слову похвалы, которое вы мне возносите. Ничто из написанного вами так не взволновало меня, как ваше письмо, которое я получил сегодня, – за последнюю неделю после возвращения из Европы я переходил от одного счастья к другому, и осознание того, что Вы сейчас так щедро делите со мной мою радость и надежду, доводит термометр до точки кипения. Вот уже несколько дней я чувствую себя как человек из одного романа Ликока [Стивен Батлер Ликок (1869–1944), канадский экономист и юморист], который «вскочил на лошадь и бешено скачет во все стороны». Я буквально был таким человеком – временами я не знал, что с собой делать – я просто сидел в клубе, глядя на великолепное письмо издателя о принятии книги; я бросался на улицу и шел восемьдесят кварталов по Пятой Авеню через всю оживленную элегантную толпу позднего вечера. Постепенно я снова начинаю чувствовать себя на земле, и мне приходит в голову, что единственное, что нужно сделать, – это снова взяться за работу. Во внутреннем нагрудном кармане у меня лежит контракт, готовый к подписанию, а к нему прикреплен чек на 450 долларов, 50 долларов уже выплачены моему литературному агенту, миссис Эрнест Бойд [Нью-Йоркский литературный агент Мадлен Бойд (1885–1972). Изображена в роли Лулу Скаддер в романе «Домой возврата нет»] в качестве ее 10-процентной доли. Нет буквально никакой причины, по которой я должен ходить по Нью-Йорку с этими бумагами при себе, но в оживленной толпе я иногда достаю их, с нежностью смотрю на них и страстно целую. «Скрибнерс» уже составили контракт – я должен подписать его в понедельник, но, по своему обыкновению, они посоветовали мне показать его адвокату, прежде чем подписывать – поэтому в понедельник я иду с миссис Бойд к мистеру Мелвиллу Кейну, адвокату, поэту, сотруднику «Харкорт, Брейс и Ко» и лучшему адвокату по театральным и издательским контрактам в Америке. Я встречался с ним однажды, он прочитал часть моей книги, и с тех пор он мой друг и доброжелатель. Он сказал человеку, который послал меня к нему некоторое время назад [Алине Бернштейн], что я представляю собой то, чем он хотел быть в своей собственной жизни, что я один из самых замечательных людей, которых он когда-либо встречал. И когда вчера ему сообщили, что я продал свою рукопись, он был в восторге. Сейчас во мне столько нежности ко всему миру, что мой агент, миссис Бойд, беспокоится – она француженка, жесткая и практичная, и не хочет, чтобы я стал слишком мягким и доверчивым в деловых отношениях. Я написал в «Скрибнерс» письмо о согласии [Вулф написал Максвеллу Э. Перкинсу 9 января 1929 года: «Хотя это должно быть только деловое письмо, я должен сказать вам, что с радостью и надеждой ожидаю начала сотрудничества со «Скрибнерс». Сегодняшний день – день вашего письма – очень великий день в моей жизни. Я думаю о своих отношениях со «Скрибнерс» до сих пор с любовью и преданностью и надеюсь, что это начало долгого сотрудничества, о котором у них не будет причин сожалеть» (Wolfe and Perkins, To Loot My Life Clean, 8). Перкинс (1884–1947) – самый известный книжный редактор двадцатого века. Он начал работать в издательстве «Скрибнерс» в 1910 году в качестве менеджера по рекламе. В 1914 году он стал редактором, а в 1932 году – главным редактором и вице-президентом. Помимо писателей, которых Вулф упоминает в этом письме, среди авторов Перкинса были Марджори Киннан Роулингс, Зора Нил Херстон, Эрскин Колдуэлл и Кэролайн Гордон], в котором я не мог сдержать себя – я говорил о своей радости и надежде, о своей привязанности и преданности к издательству, которое так хорошо ко мне отнеслось, и о своей надежде, что это станет началом долгого и счастливого сотрудничества, о котором у них не будет причин жалеть. В ответ я получил очаровательное письмо, в котором они сообщали, что мне никогда не придется жаловаться на интерес и уважение, которые они испытывают к моей работе. Сама миссис Бойд была почти так же счастлива, как и я – хотя она является агентом почти всех значимых французских авторов в Америке, и публикации и акцепты для нее обычное дело – она сказала, что это большой триумф и для нее, поскольку «Скрибнерс» считают меня «находкой» и отдают ей должное за это. Все это очень смешно и трогательно – семь месяцев назад, когда она получила книгу и прочла некоторые ее части, она заинтересовалась – рукопись была слишком длинной (по ее словам), но в ней были прекрасные вещи, она подумала, что кому-то это может быть интересно, и так далее. Теперь я «гений» – ей уже жаль бедняг вроде Драйзера и Андерсона – она сказала издателям, что у этого мальчика есть все, что есть у них, помимо образования, биографии, (и т.д., и т.п.) «Конечно, они бедняги, – сказала она, – но это не их вина, у них не было возможности получить образования – и так далее, и так далее». Кроме того, она изобразила других издателей рвущими на себе волосы, скрежещущими зубами и стенающими из-за того, что они не издают эту книгу. Она дала ее почитать одному или двум издательствам – все они сказали, что в ней есть прекрасные вещи, но она слишком длинная, они должны подумать над ней и так далее, а тем временем (говорит она) «Скрибнерс» принял ее. Она сказала, что неделю назад разговаривала с одним из них (Джонатан Кейп, так его зовут) – он сразу спросил «Где ваш гений, и когда я смогу его увидеть?» Она сказала ему, что он у издательства «Скрибнерс», и (несомненно, стоная от горя) он умолял ее дать ему первый шанс на мою следующую книгу. Мы должны сгладить все это – ее галльскую стремительность, я имею в виду, – а я должен спуститься на землю и приступить к работе. Мне пришлось сказать об этом нескольким людям, и все почти так же рады, как и я, – университетские работники наперебой предлагают мне работу – я могу прекратить ее в июне, если захочу, говорят они. Это абсурд. Какая от меня польза в течение полугода – но они дадут мне больше денег, чем в прошлом году, меньше часов (8 или 10) и почти никакой бумажной работы. Теперь, когда все это случилось, я отношусь к преподаванию добрее, чем когда-либо – конечно, мои 450 долларов это лишь начало, и если книга пойдет хорошо, я должен ждать первого гонорара через 6 месяцев после ее публикации (так гласит обычный пункт моего контракта), а затем буду получать деньги каждые четыре месяца. Люди в университете искренне дружелюбны и желают мне добра – декан [Джеймс Бьюэлл Манн], богатый и прекрасный молодой человек (38 или 40 лет), в любой момент даст мне работу, но я думаю, что это скорее повышает мою ценность для них – это большое кишащее место, любящее рекламу. Люди из «Скрибнерс» хотят, чтобы я немедленно приступил к доработке романа, но они сказали мне, что думают, о том, чтомне придется искать работу позже – никто не знает, сколько экземпляров книги будет продано, конечно, и, кроме того, я должен ждать 8 или 10 месяцев после публикации романа, чтобы получить свои первые деньги (если они вообще будут). Но отбросьте эту мысль, миссис Бойд говорит, что контракт честный и щедрый – аванс в 500 долларов на первую книгу необычен – конечно, эти 500 долларов будут получены позже из моих первых гонораров. Контракт предлагает мне 10% от розничной цены книги до первых 2000 экземпляров; после этого – 15%. Поскольку книга очень длинная, она должна будет продаваться, я думаю, за $2,50 или $3,00. Вы можете прикинуть, сколько на этом можно заработать, но, ради Бога, не делайте этого.