- -
- 100%
- +
Разумеется, современная археология не может с абсолютной уверенностью утверждать, что найденные печати изображают именно Ришабху или другого джайнского тиртханкара. Слишком мало письменных источников той эпохи дошло до нас, слишком многое остаётся загадкой. Однако иное объяснение предложить трудно: культура Хараппы была неведийской, она не знала коней и колесниц, не практиковала жертвоприношения животных в том виде, в каком их описывают Веды, но при этом в ней были ярко выражены аскетические и медитативные практики. Всё это удивительным образом совпадает с тем, что мы знаем о раннем джайнизме и других шраманских движениях, которые также противопоставляли себя ведийской ортодоксии. Не означает ли это, что шраманы являются прямыми наследниками доарийской цивилизации, сохранившими её духовные ценности даже после того, как сами города Хараппы пали под натиском завоевателей?
Падение этой цивилизации, случившееся примерно в 1900 году до нашей эры, до сих пор остаётся одной из самых интригующих тайн древней истории. Неизвестно, что именно вызвало упадок: изменение климата, истощение земель, вторжения чужеземцев или внутренние социальные конфликты. Но одно ясно — города опустели, торговля замерла, письменность была забыта, и на смену городской культуре пришли сельские общины, которые вели гораздо более простой образ жизни. Однако духовные идеи, возникшие в ту эпоху, не исчезли бесследно. Они ушли вглубь, в леса и пещеры, где отшельники продолжали свои медитации, передавая знание из уст в уста. Спустя тысячелетие, когда в Гангской долине вновь начали расти города и возрождаться торговля, эти идеи вновь вышли на свет, обретя новую форму в учениях Махавиры и Гаутамы Будды.
Важнейшим археологическим свидетельством, связывающим древнейшие пласты индийской культуры с джайнизмом, являются так называемые пещерные храмы, вырубленные в скалах Бихара и Ориссы. Многие из них, такие как пещеры Барабар и Нагарджуни, датируются третьим веком до нашей эры и содержат надписи, принадлежащие императору Ашоке. Однако некоторые более древние пещеры, по мнению ряда исследователей, могут относиться ещё к доарийскому периоду. Внутри этих пещер не найдено скульптур или алтарей, но их стены идеально отполированы, а геометрия помещений отличается невероятной точностью. Джайнские монахи веками использовали эти пещеры для своих затворничеств, и традиция настойчиво связывает их с деятельностью тиртханкаров, живших задолго до Махавиры. Отрицать эту связь на том лишь основании, что мы не имеем письменных источников той эпохи, было бы несправедливо по отношению к той огромной работе, которую проделала устная традиция.
Устная традиция — это не просто случайные рассказы, передаваемые из поколения в поколение. Это сложная мнемоническая система, в которой каждый стих, каждая метафора и каждое имя строго фиксированы, чтобы предотвратить искажение. Джайны разработали невероятно совершенные методы запоминания, включавшие ритмическое повторение, ассоциативные ряды и даже специальные жесты, помогавшие удерживать в памяти целые трактаты. Благодаря этим методам, содержание древних текстов могло сохраняться столетиями и даже тысячелетиями без существенных изменений, задолго до того, как их начали записывать на пальмовых листьях. Поэтому то, что мы называем мифологией, на самом деле может быть весьма точным отражением исторической реальности, пусть и облечённой в поэтическую форму.
Однако не следует упрощать картину и представлять доарийскую Индию как некий «золотой век» джайнизма. Эта эпоха была чрезвычайно сложной и многогранной, и в ней существовали самые разные верования — от анимизма и почитания предков до сложных философских систем, о которых мы теперь можем судить лишь по косвенным данным. Джайны, как и другие шраманы, впитали в себя множество элементов этой древней культуры, но переосмыслили их в соответствии со своими собственными принципами. Например, почитание природы, столь характерное для хараппской цивилизации с её изображениями животных и деревьев, нашло отражение в джайнском учении о том, что все живые существа обладают душой и заслуживают сострадания. Но если в древнейшей культуре это почитание носило, вероятно, магический характер, то джайны превратили его в строгий этический принцип, основанный на философском анализе природы бытия.
Не менее интересен и вопрос о том, каким образом джайнская традиция объясняет происхождение самой человеческой цивилизации. Согласно учению, в начале каждой нисходящей половины колеса времени люди были совершенными существами, которые не нуждались в пище, одежде и жилищах, ибо они питались нектаром, парили в воздухе и жили десятки тысяч лет. Однако по мере движения времени их способности деградировали, и они вынуждены были искать пропитание в растениях, строить убежища и изобретать орудия труда. Именно тогда на сцену вышли тиртханкары, чтобы наставить человечество на путь дхармы и помочь ему не скатиться в полное варварство. Эта схема удивительным образом напоминает современные представления о переходе от охоты и собирательства к земледелию и урбанизации, но только облечена в форму космического цикла, где деградация и прогресс чередуются друг с другом бесконечно.
Можно ли считать, что джайнская космология, с её подробными описаниями древнейших времён, содержит реальные исторические сведения? Большинство учёных склоняются к тому, что прямые свидетельства здесь почти неотделимы от символики, но некоторые детали поражают своей точностью. Например, в джайнских текстах говорится о том, что в древности люди использовали огонь не для жертвоприношений, а исключительно для приготовления пищи и защиты от холода, и что они поклонялись не богам, а своим предкам и наставникам. Эти утверждения резко контрастируют с ведийской традицией, где огненные жертвы занимали центральное место, но зато прекрасно согласуются с археологическими данными о хараппской культуре, в которой не найдено следов алтарей для жертвоприношений животных. Совпадение ли это, или же джайны действительно сохранили память о той эпохе, когда их предки жили в долине Инда?
Ответ на этот вопрос, вероятно, никогда не будет однозначным, но сам факт существования таких совпадений заставляет смотреть на устные предания с гораздо большим уважением, чем это было принято в науке столетие назад. Археология, лингвистика и антропология всё чаще приходят к выводу, что мифы — это не просто выдумки, а закодированные знания, требующие правильной расшифровки. И джайнские мифы, с их скрупулёзными перечислениями имён царей, династий и событий, выглядят именно как такой код, ключ к которому пока не найден полностью, но который уже начинает поддаваться усилиям исследователей.
Не менее значимы и археологические находки, сделанные на территории современного Гуджарата, где с древнейших времён существовала развитая морская торговля с Месопотамией и Египтом. Здесь, в портовых городах, таких как Лотхал, археологи обнаружили доки, склады и мастерские, свидетельствующие о высоком уровне организации торговли. Джайны, как известно, с древнейших времён были связаны с торговлей и мореплаванием, и их общины процветали в прибрежных регионах. Не наследие ли это той древней морской культуры, которая существовала на побережье Аравийского моря ещё до прихода ариев? И не там ли лежат истоки джайнского учения о ненасилии, которое так органично сочеталось с жизнью купцов, заинтересованных в мирных отношениях со всеми народами?
В этом контексте особый интерес представляет джайнская традиция о двенадцати великих царствах, которые существовали в глубокой древности и были уничтожены в результате катастроф. Некоторые из этих царств, такие как Магадха и Каушамби, действительно известны из более поздних исторических источников, но другие, как, например, Хастинапур и Курукшетра, больше связаны с эпической традицией Махабхараты. Джайны включают эти топонимы в свою космологическую схему, утверждая, что они соответствуют определённым географическим регионам в различные эпохи. Эта синхронизация разных культурных пластов в единой хронологической сетке является одной из самых замечательных особенностей джайнского мышления — оно пытается примирить и объединить всё знание, каким бы разрозненным оно ни казалось.
Конечно, современная наука скептически относится к возможности выстроить подобную универсальную хронологию, но сам подход достоин уважения. Ведь в конечном счёте любая историческая реконструкция — это лишь гипотеза, которая может быть оспорена новыми находками. А джайнская версия истории, при всей её фантастичности, обладает одним важным преимуществом: она внутренне непротиворечива и учитывает не только человеческую историю, но и историю всей Вселенной, включая её небесные и подземные миры. Такой холизм, такое стремление охватить взором всё сущее в его временной протяжённости — это, возможно, самое ценное наследие, которое древние джайнские мыслители передали своим потомкам.
Исследования последних десятилетий показали, что доарийские культуры Индии были гораздо более разнообразными и сложными, чем предполагалось ранее. Кроме Хараппской цивилизации, существовали и другие — в Ориссе, в Бенгалии, в Центральной Индии, — которые оставили свои следы в виде мегалитических памятников, петроглифов и погребальных сооружений. Каждая из этих культур по-своему осмысляла мироздание, каждая создавала свои мифы о происхождении мира и человека. И хотя большинство этих мифов утеряно навсегда, джайнская традиция вобрала в себя многие из них, переплавив в своём философском горниле и придав им универсальное звучание.
Так, например, джайнские представления о многоярусной Вселенной, о расположении горы Меру в центре мира, об океанах и континентах — всё это имеет параллели в мифах многих народов, населявших Индостан. Это позволяет предположить, что джайны не просто придумали свою космологию заново, но синтезировали знания, накопленные их предками на протяжении тысячелетий. Такая синкретическая природа джайнского учения делает его уникальным феноменом, в котором слились воедино архаические верования, философский рационализм и глубокая этическая интуиция. И каждый раз, когда археологи находят новый артефакт, который перекликается с древними джайнскими описаниями, эта связь становится всё более очевидной.
Но не следует думать, что эта связь — односторонняя. Джайнизм, в свою очередь, оказал огромное влияние на формирование тех культур, которые возникли на Индостане после упадка хараппской цивилизации. Многие элементы джайнской космологии проникли в индуизм и буддизм, стали частью общеиндийского культурного багажа и распространились далеко за пределы собственно джайнской общины. Так, например, учение о чакравартинах — вселенских владыках, правящих на протяжении долгих эпох, — встречается не только в джайнских, но и в буддийских и индуистских текстах. Но именно джайны разработали эту концепцию с наибольшей подробностью, создав целую галерею образов великих царей, чьи деяния были столь же грандиозны, как движение планет по небосводу.
Вглядываясь в эти древние пласты, поднимаемые на свет лопатами археологов и просеиваемые через сито академических дебатов, невольно испытываешь благоговение перед теми безымянными мудрецами, которые сумели не только пережить крах своих городов и гибель своих империй, но и сохранить для грядущих поколений самое главное — знание о том, что мир не случаен, что он подчинён высшему закону, и что человек, даже самый слабый и ничтожный, может прикоснуться к этому закону и обрести свободу. Эта вера, подкреплённая археологическими доказательствами, которые всё накапливаются и накапливаются, превращает джайнскую традицию из простой религии в мощный исторический и философский феномен, понимание которого требует от нас не только учёности, но и воображения, способного проникнуть сквозь толщу веков к тем далёким истокам, где всё начиналось.
Именно там, в этих истоках, кроется ключ к пониманию не только джайнизма, но и всей индийской цивилизации с её удивительной способностью сохранять преемственность при внешней изменчивости. Ведь то, что мы наблюдаем сегодня — джайнские храмы, ритуалы, календари, астрологические практики, — есть результат непрерывного развития традиции, которая никогда не прерывалась, даже когда менялись языки, правители и религиозные учения. И эта непрерывность, подтверждаемая археологией, делает джайнскую космологию не просто музейным экспонатом, а живым свидетельством того, как человеческий дух, несмотря на все катастрофы, способен создавать и сохранять картины мира поразительной красоты и глубины.
Таким образом, тени доарийской древности, которые проступают сквозь археологические слои, оказываются не просто туманными призраками, а реальными предтечами той великой традиции, которая получила полное развитие в учениях Махавиры и его последователей. И хотя многие тайны этой эпохи ещё не раскрыты, каждое новое открытие приближает нас к пониманию того, как именно сформировался тот уникальный синтез космологии, этики и метафизики, который мы сегодня называем джайнизмом. И это понимание, в свою очередь, помогает нам по-новому взглянуть на самих себя, на своё место в бесконечной череде поколений и на ту Вселенную, которая, как учили древние мудрецы, существует вечно, не имея ни начала, ни конца, и лишь меняет свои обличья в ритме космического танца времени.
Глава 3. Вардхамана Махавира: жизнь, странствия и рождение общины
Был ли он человеком, или в нём воплотилась некая высшая сила, которую смертные не способны до конца постичь? Этот вопрос веками занимал умы джайнских богословов, но для историка Вардхамана остаётся прежде всего человеком — плотью от плоти своего времени, своим народом и своей землёй. В шестом столетии до нашей эры, когда политическая карта долины Ганга представляла собой калейдоскоп соперничающих царств и республик, когда от Афганистана до Бенгалии гремели колесницы и звенели мечи, на свет появился ребёнок, которому было суждено изменить духовный ландшафт не только Индии, но и всего человечества. Впрочем, тогда никто не знал об этом, и даже астрологи, которые непременно составляли гороскопы для знатных семейств, вряд ли могли предвидеть ту невероятную судьбу, которая ожидала новорождённого.
Махавира, как его называют сейчас, появился на свет не в бедности и безвестности, а среди роскоши и власти, в семье, где каждое желание удовлетворялось прежде, чем оно успевало оформиться в слова. Его отец Сиддхартха был не просто местным правителем, а главой могущественного клана Джнати, чьи владения простирались вдоль берегов реки Ришукула, притока Ганга. Мать Тришала, происходившая из легендарного дома Личчхавов, славилась своей мудростью и благочестием, а потому именно её выбрали боги, чтобы она выносила будущего спасителя. В джайнских текстах подробно описываются знамения, предшествовавшие его рождению: сны, в которых Тришала видела белого слона, золотого льва и прекрасную богиню, предвещавшие, что её сын станет властелином мира. Но то был властелин не над царствами и городами, а над собственными страстями и привязанностями.
Первые годы жизни Вардхаманы протекали в атмосфере всеобщего обожания. Он рос крепким и любознательным мальчиком, легко усваивал науки и воинские искусства, был любим слугами и наставниками. Однако с самого раннего детства в нём угадывалась какая-то особая отстранённость от мирских радостей. Когда другие дети веселились на праздниках, он часто уединялся в саду, под сенью баньяна, и подолгу смотрел на полёт птиц или на движения облаков, словно пытался разгадать тайну, скрытую за повседневностью. Родители не придавали этому значения, полагая, что с годами он перерастёт свою задумчивость и станет достойным наследником престола, мудрым правителем, который сможет расширить границы отцовского государства и приумножить его богатства.
Юность Вардхаманы была безмятежной, как вода в озере, которое никогда не знало ветра. Он женился на Йашоде, прекрасной девушке из соседнего царства, и вскоре у них родилась дочь, которую назвали Приядаршиной. Казалось, что жизнь идёт по накатанной колее, как и у всех его сверстников из высшей знати: управление хозяйством, участие в военных походах, религиозные церемонии и светские развлечения. Но Вардхамана с каждым годом всё больше чувствовал, что эти занятия не дают ему настоящего удовлетворения, что за ними скрывается пустота, которую не заполнят ни победы, ни пиры, ни даже любовь близких. Он начал замечать страдания, которые были скрыты от поверхностного взгляда: болезни, старость, смерть — вечные спутники человеческой жизни, о которых принято не говорить, но которые в любой момент могут разрушить все наши планы и надежды.
Смерть родителей стала тем поворотным моментом, который перевернул всю его жизнь. Он увидел, как власть и богатство бессильны перед лицом неумолимого времени, как даже самые могущественные цари превращаются в прах, и тогда Вардхамана принял решение, которое поразило его подданных не меньше, чем если бы он вдруг превратился в птицу и улетел в небо. В возрасте тридцати лет, в день, который джайны называют дикша-кальянак, он торжественно отказался от трона, от семьи, от всех земных привязанностей и стал странствующим аскетом. Согласно легенде, он раздал всё своё имущество бедным, снял драгоценные украшения, остриг волосы и, облачившись в простую одежду, покинул дворец, никем не замеченный, кроме нескольких верных слуг, которые безуспешно пытались его удержать.
Началось двенадцатилетнее странствие, которое стало для Вардхаманы школой невыносимых испытаний и одновременно величайшего духовного роста. Он бродил по лесам и горам, по деревням и городам, не имея никакой цели, кроме одной — найти ответ на вопрос, который терзал его с детства: как освободиться от страданий, как разорвать цепь бесконечных перерождений и достичь того состояния, которое не знает ни боли, ни печали? В те годы по всей Индии скитались тысячи таких же отшельников, и Вардхамана встречался со многими из них, вступал в беседы и споры, перенимал их методы аскезы, но ни один из них не давал ему полного удовлетворения. Все они либо слишком полагались на ритуалы и жертвы, либо впадали в крайний аскетизм, который губил тело, но не приносил покоя душе.
Вардхамана избрал для себя самый суровый путь — тот, который джайны называют «самопожертвованием без предела». Он отказывал себе в пище, доводя себя до истощения, спал на голой земле, в самую жаркую погоду стоял неподвижно, глядя на солнце, а в зимнюю стужу сидел на льду рек. Он позволял жужжащим насекомым садиться на своё тело и не сгонял их, дабы не нарушить принципа ненасилия. Он переносил насмешки и оскорбления от невежественных людей, которые считали его безумцем или одержимым. И с каждым днём его внутреннее зрение становилось всё более ясным, а душа — всё более светлой, подобно золоту, очищенному от примесей в плавильном тигле.
И всё же эти двенадцать лет не были временем полного одиночества. Вокруг Вардхаманы постепенно начали собираться ученики и почитатели, которых привлекала не только его репутация великого аскета, но и его удивительная способность говорить просто и ясно о самых сложных вещах. Он не использовал туманных метафор и не прятался за авторитетами; его слова были прямыми, как стрела, и проникали в самую суть любого вопроса. Люди чувствовали, что он знает то, о чём говорит, и что его знание основано не на книжной учёности, а на личном опыте, выстраданном годами лишений. Вокруг него стало формироваться небольшое, но преданное сообщество, которое и стало зародышем будущей джайнской общины.
Наконец, на тринадцатый год своего странствия, Вардхамана достиг того, что джайны называют кевала-джняна — полного и совершенного знания, которое не оставляет ни малейшего сомнения в природе реальности. Это событие произошло неподалёку от города Джурипура, на берегу реки Рижухали, когда он сидел в медитации под деревом сал. В тот миг, как говорят предания, все завесы упали, и он узрел Вселенную в её истинном виде: все прошлые, настоящие и будущие рождения, все миры от самых низших до самых высших, все законы кармы и все пути освобождения открылись его внутреннему взору. С этого момента Вардхамана стал Джиной — Победителем, ибо он победил все внутренние враги: гнев, гордыню, алчность и иллюзию. И с этого момента он начал проповедовать своё учение, которое он назвал ниргрантха-дхармой — религией свободных от оков.
Что же это было за учение, которое оказалось способным перевернуть умы столь многих людей? В своей основе оно было невероятно простым и одновременно бесконечно глубоким. Махавира, как его теперь называли, учил, что каждая душа, джива, по своей природе чиста, божественна и обладает бесконечным знанием, бесконечной силой и бесконечным блаженством. Однако эта изначальная чистота скрыта под слоями тонкой материи, которую мы называем кармой. Карма — это не просто абстрактный закон воздаяния, а реальное вещество, которое прилипает к душе в результате наших действий, слов и даже мыслей. Чем больше мы привязаны к мирским вещам, чем больше мы испытываем гнев, жадность или гордость, тем больше кармы накапливаем, и тем дальше уходим от своего истинного состояния.
Освобождение, согласно Махавире, состоит не в том, чтобы умилостивить каких-то богов или совершить жертвоприношения, а в том, чтобы полностью остановить приток новой кармы и очиститься от старой. Это достигается через строгое соблюдение пяти великих обетов: ахимса — ненасилие по отношению ко всем живым существам, сатья — правдивость, астея — неприсвоение чужого, брахмачарья — целомудрие и апариграха — нестяжательство. Эти обеты были известны и раньше, но Махавира придал им абсолютное значение, распространив их не только на людей, но и на животных, растения и даже на землю и воду. По его учению, каждое действие должно быть совершено с осознанием того, что оно может причинить вред другому существу, и поэтому человек должен постоянно контролировать свои движения, слова и мысли.
Особое место в учении Махавиры занимала концепция анекантавады — учения о множественности точек зрения. Он учил, что реальность настолько сложна и многогранна, что никакая конечная система не может описать её полностью, и что любое утверждение истинно только в определённом контексте. Это давало джайнизму удивительную гибкость и терпимость к другим мнениям, которые не отменяли, однако, строгости собственных нравственных требований. Махавира не признавал авторитет священных книг, не поклонялся богам и не совершал ритуалов — всё, что он требовал от своих последователей, это искреннее усилие следовать пути самосовершенствования, опираясь на собственную разумность и совесть.
Проповеди Махавиры собирали тысячи слушателей, и среди них были не только простолюдины, но и цари, министры, богатые купцы. Особенно сильное влияние он имел на торговое сословие, которое находило в его учении обоснование для честной и мирной жизни, свободной от насилия и обмана. Джайнская община, которую он основал, состояла из четырёх частей: монахов и монахинь, которые вели строгую аскетическую жизнь, и мирян-мужчин и мирян-женщин, которые следовали обетам в меру своих сил, не порывая с мирскими обязанностями. Эта структура оказалась настолько жизнеспособной, что сохранилась в неизменном виде до наших дней, обеспечивая преемственность традиции на протяжении двадцати пяти столетий.
Однако путь Махавиры не был лёгким. Он встречал яростное сопротивление со стороны сторонников старых верований, особенно брахманов, которые видели в его учении угрозу своему привилегированному положению. Многие из них вступали с ним в публичные диспуты, надеясь посрамить его перед народом, но Махавира неизменно выходил победителем, ибо его логика была неопровержима, а его пример — безупречен. Он никогда не повышал голоса, не позволял себе оскорбительных выражений, но его спокойная уверенность действовала на оппонентов сильнее самых гневных тирад. Некоторые из его противников становились его учениками, другие — заклятыми врагами, но никто из них не мог отрицать его величие.
За тридцать лет своей проповеди Махавира исходил пешком всю Гангскую долину — от Гималаев до Виндхьянских гор — и везде оставлял после себя общины, которые продолжали его дело. Он никогда не пользовался колесницами или слонами, даже когда его приглашали цари, ибо это противоречило принципу ахимсы, ибо передвижение на животных связано с насилием. Он питался только тем, что ему подавали как подаяние, не выбирая пищу и не требуя особых блюд, и этим примером показывал, что истинная свобода начинается с освобождения от вкусовых привязанностей. Он спал на голой земле и носил лишь набедренную повязку, а в последние годы жизни отказался и от неё, полностью обнажая своё тело в знак полного отречения от мира.
Смерть Махавиры, наступившая в возрасте семидесяти двух лет, была столь же величественной, как и вся его жизнь. Он умер в местечке Пава, недалеко от Раджагрихи, в окружении своих ближайших учеников, которые преданно ухаживали за ним в последние дни. Согласно преданию, в момент его смерти небеса озарились сиянием, боги спустились, чтобы приветствовать его освобождённую душу, и даже деревья и камни, казалось, оплакивали уход великого учителя. Он оставил после себя огромное духовное наследие, которое его последователи бережно сохранили, несмотря на все превратности истории. Его тело было кремировано с царскими почестями, хотя сам он при жизни презирал всякое тщеславие, и прах его был развеян над священными водами Ганга.