Космология джайнизма

Пролог

Есть ли на свете что-либо более древнее и одновременно более живое, чем вопрос о том, как устроен мир? Каждая эпоха, каждый народ, каждый мыслитель давали свой ответ, и эти ответы, словно слои геологических пород, накапливались в культурной памяти человечества. Одни из них канули в Лету, оставив лишь едва заметные следы в археологических раскопках, другие же продолжают звучать в храмовых песнопениях и календарных обрядах, питая умы и души миллионов людей. К числу последних принадлежит и джайнская космология — учение, которое не только пережило более двух с половиной тысяч лет политических бурь, религиозных реформ и научных революций, но и сохранило свою цельность, глубину и удивительную способность вызывать изумление у современного образованного человека.

Долгое время джайнизм оставался в тени более многочисленных индуистских и буддийских традиций, и лишь в последние столетия его философское и научное наследие стало привлекать пристальное внимание исследователей. И тогда открылась поразительная картина: перед взором учёных предстала не примитивная мифология, а сложная, многоуровневая система, построенная на чётких логических основаниях, содержащая собственные аксиомы, теоремы и даже элементы математического аппарата, применённые к описанию пространства, времени и движения. Джайны не просто рассказывали сказки о богах и героях — они выстраивали модель Вселенной, сопоставимую по своей внутренней красоте с лучшими образцами эллинистической или исламской астрономии, но при этом радикально отличную от них в своём исходном посыле: мир не был никем создан, он существует вечно, и задача человека — не ублажать творца, а освободить свою душу из оков материи.

Однако было бы глубокой ошибкой воспринимать джайнскую космологию как нечто застывшее, раз и навсегда зафиксированное в канонических текстах. На самом деле эта традиция развивалась, впитывала элементы соседних культур, спорила с брахманистскими астрономами и буддийскими монахами, адаптировалась к новым историческим условиям и при этом всегда оставалась верна своим основополагающим принципам: вечности мира, множественности душ, закону кармы и возможности освобождения. В этом живом диалоге с окружающей действительностью рождались не только философские трактаты, но и точные календари, методы вычисления затмений, схемы движения планет и даже своеобразная теория приливов и отливов, удивительным образом согласующаяся с некоторыми современными гипотезами.

Но, быть может, самое захватывающее в этом путешествии — возможность взглянуть на привычные астрономические феномены глазами древнего мудреца. Почему Меркурий и Венера не показывают нам своих фаз, если смотреть невооружённым глазом, а Луна меняет свой облик каждую ночь? Почему реки, берущие начало в горах, не пересыхают даже в самый знойный месяц, тогда как океаны горько-солёны, а подводные течения движутся с таинственной неспешностью? Что такое радуга — только ли преломление солнечных лучей в каплях воды, или в ней скрыт более глубокий космический смысл, связанный с устройством миров? Джайны давали на эти вопросы ответы, которые сегодня могут показаться наивными, но в их наивности проступает удивительная логика, основанная на тысячелетних наблюдениях и непоколебимой вере в то, что Вселенная подчиняется единому, разумному и нравственному порядку.

Предлагаемая книга построена как длительное странствие — от первых стоянок древних людей в долине Ганга до современных лабораторий, в которых физики пытаются уловить тёмную материю. Это странствие не имеет целью ни опровергнуть, ни подтвердить джайнские воззрения с позиций сегодняшней науки, но оно стремится понять их изнутри, проникнуться их духом и оценить ту колоссальную интеллектуальную работу, которая была проделана поколениями ачарьев, писцов, архитекторов и просто верующих, веками вглядывавшихся в ночное небо. Без этой работы не было бы ни великих храмов на горе Шатрунджайя, ни сложных ритуалов париюшан, ни тех бесчисленных рукописей, которые до сих пор хранятся в пыльных собраниях Патана, Ахмадабада и Мумбаи.

Структура изложения по возможности избегает академической сухости: за каждой цифрой и схемой здесь оживают человеческие судьбы, за каждым астрономическим термином — дыхание той эпохи, когда звёзды ещё были богами, но уже измерялись локтями и гхатиками. Читатель встретит имена Тиртханкаров, услышит споры древних школ, увидит, как космология постепенно превращалась из эзотерического знания в достояние широких народных масс, обретая черты фольклора и бытовой магии. И, возможно, в конце этого пути откроется нечто большее, чем просто собрание фактов: откроется понимание того, что всякая космология — это, в конечном счёте, способ рассказать человеку о его собственном месте в бесконечности, о его достоинстве и ответственности за каждый миг бытия.

Здесь нет места легковесным вымыслам или произвольным домыслам, ибо автор опирается исключительно на аутентичные джайнские источники — канонические сутры, комментарии средневековых схоластов, а также на труды современных индологов и астрономов, посвятивших свою жизнь изучению этого наследия. Вместе с тем книга не уклоняется от обсуждения нерешённых вопросов: многие манускрипты ещё ждут своей расшифровки, многие космические пропорции, упоминаемые в «Тилойя-паннатти», не находят однозначного соответствия в современных измерениях, и это оставляет широкое поле для будущих открытий. Именно эта незавершённость, эта открытость диалогу между древностью и современностью делает тему по-настоящему животрепещущей.

В конце концов, джайнская космология — это не музейный экспонат, а живой организм, который продолжает оказывать влияние на мировоззрение миллионов людей, определять их этику, их отношение к природе, их восприятие времени и смерти. В мире, где научные картины Вселенной меняются чуть ли не каждые десять лет, устойчивость этой древней системы, её способность сохранять притягательную силу на протяжении стольких веков заслуживает самого пристального изучения. Настоящее исследование приглашает читателя к этому увлекательнейшему занятию, обещая, что часы, проведённые за страницами, будут не просто познавательными, но и по-настоящему волнующими — ведь речь пойдёт о величайшей из загадок, той, что носит имя «Вселенная», и о том, как один из древнейших народов земли пытался разгадать её.

Глава 1. Земля меж двух великих рек: истоки джайнской цивилизации в долине Ганга

Представьте себе огромную равнину, простирающуюся от Гималайских предгорий до плоскогорий Декана, изрезанную бесчисленными речными артериями, которые несут свои воды с ледяных вершин к тёплому Бенгальскому заливу. Это пространство, которое в древности называли Арьявартой — землёй благородных, — но задолго до того, как это имя закрепилось в ведических гимнах, здесь уже жили люди, возводили города, торговали, воевали и, самое главное, задавали себе вопросы, на которые не находили ответов ни в грохоте битв, ни в шелесте рисовых полей. Долина Ганга стала колыбелью не одной, а множества традиций, и среди них — джайнизм, учение, которое отрицало само существование творца, но при этом создало одну из самых сложных и детализированных картин мироздания, известных человечеству.

Чтобы понять, как могла возникнуть столь необычная философия, необходимо всмотреться в саму землю, на которой она произросла. Центральная часть долины Ганга, область, которую историки называют Великой Магадхой, в середине первого тысячелетия до нашей эры представляла собой нечто совершенно особенное. Это был регион, где джунгли постепенно уступали место обработанным полям, где железные орудия позволяли выкорчёвывать вековые деревья и осушать болота, превращая дикую природу в культурный ландшафт. Благодаря обильным муссонным дождям и невероятному плодородию почв здесь могла прокормиться достаточно плотное население, а это, в свою очередь, создавало условия для разделения труда и появления свободного времени, которое люди тратили не только на войны и торговлю, но и на размышления.

Именно эта интеллектуальная атмосфера и породила феномен, который до сих пор поражает исследователей. Страна буквально кишела многочисленными аскетами, философами и бродячими учителями, для которых бесконечные диспуты стали главным смыслом существования. Они оттачивали своё мастерство в спорах, переманивали друг у друга учеников и завоёвывали расположение правителей, превращая философию в зрелищное искусство. В этом котле идей варились самые разные учения — от крайнего материализма до изощрённого мистицизма, но лишь два из них сумели пережить века и оставить заметный след в истории. Одним стал буддизм, которому было суждено распространиться по половине Азии, другим — джайнизм, оставшийся почти неизвестным за пределами Индостана, но для самой Индии значивший не меньше, а возможно, и больше.

В чём же заключалась уникальность этой традиции, возникшей в лоне шраманской культуры — движения отшельников, противопоставлявших себя ортодоксальному брахманизму? Прежде всего в том, что джайны с самого начала отвергли авторитет Вед и жреческое сословие, заявляя, что путь к истине лежит не через ритуалы и жертвоприношения, а через личный аскетический подвиг и строжайшее соблюдение нравственных принципов. Они не признавали бога-творца, не верили в возможность умилостивить высшие силы молитвами и дарами, но при этом создали учение о карме, которое по своей внутренней логике и строгости превосходило многие более поздние философские системы. В центре этого учения стояла идея о том, что каждая душа, джива, извечно странствует в круговороте перерождений, и единственный способ освободиться — это полностью очистить себя от тонкой материи кармы, которая окутывает душу подобно тому, как пыль покрывает зеркало.

Но было бы глубокой ошибкой полагать, что джайнизм возник на пустом месте, как некое озарение, посетившее одного человека. Корни этой традиции уходят в доарийскую древность, в те времена, когда в долине Инда ещё существовала великая цивилизация Хараппы и Мохенджо-Даро. Печати, статуэтки, изображения йогических поз, найденные при раскопках, неопровержимо свидетельствуют о том, что протоджайнизм существовал уже за три-четыре тысячи лет до нашей эры. Разумеется, это не означает, что джайны в современном понимании этого слова жили в те далёкие времена, но идеи, которые позже оформились в стройное учение, несомненно, имеют глубокие корни в автохтонных, неарийских культурах Индийского субконтинента.

Сама джайнская традиция, впрочем, настаивает на ещё более грандиозной древности. Согласно её воззрениям, дхарма, то есть вечный закон, не имеет ни начала, ни конца и проявляется в каждой космической эпохе через череду двадцати четырёх тиртханкаров — «создателей брода», переправляющих души через океан сансары. Нынешний цикл времени, который джайны называют авасарпини, или нисходящей половиной колеса времени, уже породил двадцать четыре таких учителя, и последним из них стал Вардхамана Махавира. Однако если первые тиртханкары, такие как Ришабха, которого почитают как основателя человеческой цивилизации и учителя ремёсел, окутаны плотной пеленой мифов, то о двадцать третьем, Паршванатхе, можно говорить с определённой долей исторической достоверности.

Этот великий подвижник жил за два с половиной столетия до Махавиры, и именно его следует считать реальным предшественником того учения, которое позже получило имя джайнизма. Паршванатха проповедовал четыре великих обета: отказ от насилия, отказ от лжи, отказ от воровства и отказ от собственности. Махавира, о котором речь пойдёт ниже, добавил к ним пятый — целомудрие, но в основе своей учение осталось тем же. Таким образом, когда в шестом веке до нашей эры на исторической сцене появился Вардхамана, он был не столько основателем новой религии, сколько реформатором уже существовавшей традиции, который систематизировал и углубил идеи, передававшиеся из уст в уста на протяжении многих поколений.

Кем же был этот человек, чьё имя до сих пор произносится с благоговением в каждом джайнском храме? Родился он в 599 году до нашей эры в местечке Кундапур, расположенном неподалёку от Вайшали, в Северном Бихаре. Его отец Сиддхартха был правителем из знатного кшатрийского рода Джнати, а мать Тришала принадлежала к ещё более древней и влиятельной династии Личчхавов. Легенда гласит, что ещё до рождения Вардхаманы боги предвидели его великое предназначение, и сам Индра, владыка небес, вмешался в ход событий, когда зародыш будущего спасителя по ошибке был помещён в чрево брахманки. Индра перенёс его в лоно Тришалы, дабы великий учитель родился в семье воинов-правителей, а не жрецов, и этот эпизод наглядно демонстрирует ту тенденцию, которая царила в Магадхе того времени: кшатрии всё чаще противопоставляли себя брахманам, претендуя на духовное лидерство.

Первые тридцать лет жизни Вардхаманы ничем не отличались от судьбы любого царевича. Он наслаждался богатством, женился на прекрасной Йашоде, у него родилась дочь. Однако после смерти родителей, когда бремя мирских забот легло на его плечи, будущий Махавира принял решение, которое навсегда изменило не только его жизнь, но и судьбы миллионов людей. Он оставил дворец, семью и все земные блага, чтобы отправиться в долгое и опасное странствие в поисках истины. Двенадцать лет он скитался по долине Ганга, подвергая себя самому жестокому аскетизму, встречался с другими отшельниками, участвовал в бесконечных диспутах и наконец, на тринадцатый год, достиг того состояния совершенного знания, которое джайны называют кевала-джняна. С этого момента он стал Джиной — Победителем, Махавирой — Великим Героем, и приступил к проповеди своего учения.

Оставшиеся тридцать лет своей жизни Махавира странствовал по долине Ганга, собирая вокруг себя всё больше последователей. Его учение, которое он сам называл ниргрантха-дхармой, то есть религией свободных от уз, находило отклик в сердцах самых разных людей — от князей и купцов до простых ремесленников и земледельцев. Однако наибольший успех джайнизм имел среди торговцев и горожан, чей образ жизни, связанный с накоплением богатства и постоянными перемещениями, требовал более гибкой морали, нежели та, что предлагали брахманские ритуалы. Крестьяне, напротив, редко становились джайнами, ибо земледелие неизбежно связано с убийством живых существ — червей, насекомых, грызунов, — а принцип ахимсы, ненасилия, был для джайнов абсолютным и не допускал компромиссов.

Махавира умер в возрасте семидесяти двух лет в местечке Пава, недалеко от Раджагрихи, столицы Магадхи, примерно в 527 году до нашей эры. К тому моменту вокруг него уже сложилась многочисленная община, насчитывавшая до четырёхсот тысяч последователей. Но это было лишь начало. В течение последующих столетий джайнизм продолжал распространяться, переживая взлёты и падения, расколы и реформы, но неизменно сохраняя верность тем принципам, которые были заложены его великим учителем.

Одним из ключевых моментов в ранней истории джайнизма стало переселение монахов из долины Ганга в Декан, вызванное жестоким голодом, разразившимся в конце правления Чандрагупты Маурьи. Согласно джайнскому преданию, сам Чандрагупта, основатель империи Маурьев, отказался от власти и стал монахом-джайном, присоединившись к общине отшельников. Когда голод поразил Гангскую долину, группа монахов во главе с Бхадрабаху двинулась на юг, в поисках более благоприятных земель. Другие, под руководством Стхулабхадры, остались на севере. Этот раскол, вызванный не столько доктринальными разногласиями, сколько практическими обстоятельствами, привёл к окончательному разделению джайнов на две основные ветви.

Бхадрабаху и его последователи настаивали на сохранении практики наготы, которую установил сам Махавира, ибо они считали, что любая одежда — это привязанность, от которой должен освободиться истинный аскет. Стхулабхадра же, учитывая тяготы голодных лет и необходимость появляться в городах, где нагих монахов могли не понять, разрешил своим ученикам носить белую одежду. Так возникли две секты: дигамбары, «одетые воздухом» или «одетые сторонами света», и шветамбары, «одетые в белое». Окончательное оформление этого раскола произошло лишь в первом веке нашей эры, но с тех пор деление стало неотъемлемой чертой джайнской традиции. Примечательно, что доктринальных разногласий между сектами изначально не было, и большинство дигамбаров впоследствии стали носить одежду прилюдно, сохраняя наготу лишь как идеал, но само деление на две ветви сохранилось до наших дней.

Бхадрабаху оказался последним из великих учителей, о котором сохранились устные предания. После его смерти Стхулабхадра созвал большой собор в Паталипутре, древней столице Магадхи, на котором канонические элементы учения были объединены и систематизированы в двенадцати разделах — ангах. Эти анги заменили собой четырнадцать ещё более древних текстов, называемых пурва, которые считались утерянными. Важно отметить, что это новшество признали только шветамбары; дигамбары пошли своим путём, создав собственный канон священных текстов. Окончательная систематизация шветамбарского канона произошла значительно позже, в пятом веке нашей эры, на соборе в Валабхи, в Гуджарате. Тогда же появились многочисленные комментарии как на пракрите, так и на санскрите, а сами священные тексты стали интерпретироваться различными монахами-философами, каждый из которых вносил свой вклад в развитие учения.

Но даже в этот ранний период, когда джайнизм только оформлялся как самостоятельная религиозная система, его последователи не замыкались исключительно на вопросах спасения души. Они проявляли живой интерес к устройству мироздания, к движению небесных тел, к природе времени и пространства. Эта жажда познания, сочетающаяся с глубокой религиозной верой, и привела к созданию тех удивительных космологических трактатов, которые будут подробно рассмотрены в следующих главах. Но прежде чем перейти к ним, необходимо понять, как сама земля, её реки, горы и ветра, формировали мировоззрение людей, населявших Гангскую долину, и каким образом их повседневный опыт отражался в грандиозных картинах Вселенной, которые они создавали. Ибо космология джайнизма — это не отвлечённая схема, а живое отражение того мира, который окружал древних мудрецов: мира, где Ганг был не просто рекой, а символом вечного течения времени, где горы казались осями Земли, а небо — куполом, под которым разворачивается бесконечная драма душ и карм.

Долина Ганга в те времена была покрыта не только джунглями и болотами, но и сетью древних торговых путей, связывавших отдалённые царства. По этим путям двигались не только купцы с товарами, но и странствующие монахи, которые несли с собой новые идеи. В городах, возникавших на берегах рек, кипела жизнь: ремесленники ковали железо, ткачи создавали тончайшие ткани, ювелиры обрабатывали драгоценные камни, а писцы записывали на пальмовых листьях беседы мудрецов. Именно в этой среде, где сталкивались разные культуры и мировоззрения, и вызрела та уникальная философия, которая позже получила имя джайнизма.

Особое значение имел город Варанаси, который считается древнейшим непрерывно обитаемым городом Индии. Расположенный на левом берегу Ганга, он был не только торговым центром, но и местом паломничества, где встречались представители самых разных школ и традиций. В его узких улочках, на ступенях гхатов, ведущих к священной воде, веками звучали споры о природе души, о смысле существования, о том, что находится за пределами видимого мира. И хотя джайнизм никогда не был государственной религией Варанаси, его идеи находили здесь благодатную почву, ибо этот город был тем местом, где сомнение почиталось не меньше, чем вера.

Джайны, как и многие другие шраманы, вели кочевой образ жизни, за исключением четырёх месяцев сезона дождей, когда они оседали в одном месте. Эта практика, называемая чатурмасья, позволяла им не только пережить непогоду, но и собирать вокруг себя учеников, проводить длительные дискуссии и систематизировать знания. Именно во время таких затворничеств, в тени баньяновых деревьев или в пещерах, вырубленных в скалах, рождались первые космологические трактаты, в которых мироздание описывалось с такой же тщательностью, с какой купец описывал свой товар, а земледелец — свои поля.

Мир джайнов был миром строгих правил и точных измерений. Они измеряли время не только годами и месяцами, но и тончайшими мгновениями — с величинами, которые современная физика назвала бы планковскими. Они делили пространство на бесконечно малые частицы и одновременно охватывали мыслью целые вселенные. Они знали, что Земля не плоская, но при этом описывали её как диск, окружённый океанами и горами, и эта модель, при всей своей кажущейся архаичности, была удивительно стройна и самодостаточна. И все эти знания возникли не на пустом месте, а были выстраданы поколениями аскетов, которые проводили ночи напролёт, глядя на звёзды, и дни — вслушиваясь в шум ветра и воды.

Ветры, которые дули с Гималаев, принося прохладу и дожди, и ветры, которые поднимались с раскалённых равнин Декана, несущие зной и пыль, — всё это было частью единого космического механизма, в котором не было места случайности. Каждое дуновение, каждый порыв имели свою причину и своё следствие, вписывались в общую картину мира, где карма связывала всё со всем. Именно это ощущение всеобщей взаимосвязи, взаимозависимости всех явлений и составляет, пожалуй, самую суть джайнского миропонимания. И именно оно, это ощущение, рождалось в долине Ганга, среди её лесов и болот, городов и деревень, людей и богов, которые вместе создавали ту удивительную цивилизацию, о которой мы будем вести речь на протяжении всей этой книги.

Глава 2. Тени доарийской древности: археологические свидетельства и джайнская традиция

Когда археолог впервые проводит лопатой по слою земли, обнажая черепки глиняной посуды или обугленные зёрна, он прикасается не просто к вещам — он прикасается к памяти, которая молчала тысячелетия. Долина Ганга хранит такую память на удивление щедро: под полями, где крестьяне выращивают рис и пшеницу, под фундаментами современных городов и даже под руслами рек, изменивших свои пути, лежат остатки поселений, возраст которых исчисляется десятками столетий. И среди этих остатков, среди каменных топоров, терракотовых фигурок и медных украшений, время от времени проступают образы, которые заставляют исследователей с новой остротой задаваться вопросом: не были ли джайны наследниками гораздо более древней традиции, чем та, что зафиксирована в их собственных хрониках?

Начать следует с того, что история цивилизации на Индийском субконтиненте делится на две большие эпохи, которые для простоты принято называть доарийской и арийской. Арии, индоевропейские кочевники, начали проникать на северо-запад Индостана примерно во втором тысячелетии до нашей эры, принося с собой свои веды, свои жертвенные ритуалы и свой пантеон богов-громовержцев. Однако до их прихода здесь уже существовала высокоразвитая культура, сосредоточенная в долине Инда, но имевшая ответвления и в Гангскую область. Города Хараппа, Мохенджо-Даро, Лотхал поражают воображение своей продуманной планировкой, водопроводом, крытыми рынками и даже общественными банями. Люди, построившие эти города, умели плавить бронзу, ткать хлопковые ткани, делать ювелирные украшения из золота и серебра, а главное — они оставили после себя тысячи глиняных печатей с изображениями животных, растений и странных человекоподобных существ.

Именно эти печати, найденные в изобилии при раскопках, и стали тем камнем преткновения, о который споткнулось не одно поколение учёных. На многих из них вырезаны фигуры, сидящие в позах, которые до боли напоминают йогические асаны, известные сегодня каждому практикующему. Некоторые изображения демонстрируют трёхликих божеств, окружённых зверями, другие — одиноких подвижников, погружённых в глубокую медитацию. Когда эти находки впервые были представлены научной общественности в двадцатых годах прошлого века, сразу же возникла гипотеза о том, что протоджайнизм, а может быть, и протошиваизм, существовал на Индостане задолго до ведийской эпохи. Разумеется, эта гипотеза встретила как горячую поддержку, так и ожесточённое сопротивление, но полностью отрицать её сегодня уже не представляется возможным.

Джайнская традиция, как уже упоминалось в первой главе, настаивает на том, что её первым тиртханкаром был Ришабха, живший в незапамятные времена, когда люди ещё не знали ремёсел и жили в пещерах. Именно Ришабха, согласно джайнским текстам, научил человечество земледелию, ткачеству, кузнечному делу, письму и множеству других полезных навыков. Он же установил первые законы общежития и разделил людей на сословия, но не по принципу рождения, а по их природным склонностям и способностям. Эта история, которую многие западные исследователи поначалу считали чистой мифологией, приобретает неожиданный смысл в свете археологических открытий, показывающих, что цивилизация долины Инда действительно обладала всеми теми технологиями, которые джайнское предание приписывает Ришабхе. Возможно, что память о реальной исторической личности, жившей за несколько тысячелетий до Махавиры, сохранилась в устной традиции и обросла божественными чертами, но её ядро осталось удивительно точным.