- -
- 100%
- +
Несколько более информативны документы первой трети XVIII века, связанные с деятельностью миссионеров. Самым значительным из них является «Краткое описание о народе остяцком» Григория Новицкого (1715 год), о котором мы уже упоминали в предыдущей главе. Новицкий был образованным человеком, выпускником Киево-Могилянской академии, и его работа стоит на порядок выше типичных миссионерских отчетов. В главе, посвященной «заблуждениям вогулицким», он пишет: «Мнят же они, яко небо есть твердо, каменного существа, и на том камени гвоздями прибиты звезды, а звезды те суть души великих шаманов, что при жизни вредили православным». Это важнейшее свидетельство о вогульской модели неба как твердого купола — концепция, которую мы разберем подробно в главе 19. Новицкий также сообщает, что вогулы различают «звезды движущиеся» и «звезды неподвижные», причем движущиеся (то есть планеты) они считают более опасными, поскольку те «переходят с места на место, аки воры». Это наблюдение удивительно точно: вогульские информаторы действительно говорили о планетах как о блуждающих духах, которых надо умилостивлять отдельно от постоянных звезд. Новицкий, однако, не записал названий планет — возможно, ему не разрешили произносить их вслух.
Следующий по хронологии важный источник — «Сибирская летопись» Семена Ульяновича Ремезова (конец XVII — начало XVIII века, окончательная редакция 1703 год). Ремезов, тобольский картограф и историк, создал не только знаменитый «Чертеж Сибири», но и собрал огромный корпус сведений о народах региона. В отношении вогулов он опирался на расспросы служилых людей, бывавших в их землях, и на свои собственные наблюдения во время поездок на Северный Урал. В третьей части летописи (так называемый «Кунгурский летописец») содержится запись: «Вогуличи молятся каменной бабе на горе Качканар, и ту бабу зовут Золотая, и на небе у них та же баба показана звездами». Речь идет о созвездии Кассиопеи, которое вогулы действительно связывали с Золотой бабой (Сорни-эква) — женским божеством, покровительницей домашнего очага. Ремезов, будучи талантливым рисовальщиком, даже попытался изобразить конфигурацию звезд, которую ему описали, но его рисунок (хранящийся в РГАДА) настолько схематичен, что идентифицировать созвездие точно невозможно. Тем не менее сам факт, что в начале XVIII века существовала попытка зарисовать вогульский астеризм, уникален.
В 1730-е годы, в рамках Второй Камчатской экспедиции, было собрано значительное количество сведений о вогулах, осевших в архивах Герарда Фридриха Миллера. Эти материалы долгое время оставались неопубликованными. Лишь в 1937 году, когда архив Миллера был разобран историками, на свет извлекли так называемую «Вогульскую тетрадь» — 127 листов с записями, сделанными со слов толмачей и крещеных вогулов. Среди прочего, там содержался подробный рассказ о том, как вогулы определяют время ночью: «Когда первая звезда (Полярная) стоит прямо над жертвенным шестом, это полночь. Когда она отклонится на два шага в сторону, это первый час пополуночи. На три шага — второй час». Причем «шаги» — это не реальные шаги человека, а условная мера, равная примерно десяти сантиметрам смещения тени от шеста. Это замечательное свидетельство использования простейших угломерных инструментов. В той же тетради содержится перечень из восьми вогульских названий лунных фаз: новолуние, молодой месяц, первая четверть, прибывающая луна, полнолуние, убывающая луна, последняя четверть, старая луна (перед новолунием). Каждая фаза имела свое ритуальное значение: например, в «молодой месяц» (первые два дня после новолуния) запрещалось начинать охоту, ибо «лось видит тебя раньше, чем ты его».
Переходим к XIX веку, который оставил наиболее богатое письменное наследие. В 1847 году в Москве вышла книга Александра Егоровича Теплоухова «О верованиях и обрядах вогулов», основанная на материалах, собранных во время службы в Березовском уезде. Теплоухов был чиновником особых поручений, но проявил незаурядный этнографический талант. В его книге есть отдельная глава «О небесных светилах», где он подробно описывает вогульские представления о солнце, луне и планетах. В частности, он записал, что солнце для вогулов — это «женщина, которая каждый день рожает новый день, а вечером умирает, чтобы утром родиться снова». Это вариант мифа о вечном возвращении, который отличается от более распространенной версии о борьбе солнца с чудовищем. Теплоухов также первым обратил внимание, что вогулы различают утреннюю и вечернюю Венеру, причем считают их разными сущностями: утренняя — «Светлая дева», вечерняя — «Старуха с лучиной». Ошибка Теплоухова заключалась в том, что он решил, будто это две разные звезды, и на этом основании построил теорию о «вогульской бинарной астрономии». На самом деле, как показали более поздние исследования, вогулы отлично понимали, что это одно и то же небесное тело, но приписывали ему разные ипостаси в зависимости от времени суток, подобно тому как в индуизме богиня Дурга имеет разные формы утром и вечером.
Наиболее фундаментальным трудом XIX века о вогулах является двухтомное исследование венгерского ученого Берната Мункачи (Bernát Munkácsi) «Vogul népköltési gyűjtemény» («Собрание вогульской народной поэзии»), изданное в Будапеште в 1892–1896 годах. Мункачи провел полевые работы на Северной Сосьве и Ляпине в 1888–1889 годах и записал более трехсот священных сказаний — сянь-ма. Из них около сорока содержат прямые описания космоса. Мункачи был филологом-классиком, и он публиковал тексты на вогульском языке с параллельным переводом на венгерский и латынь, что позволяет нам сегодня видеть оригинальные термины без искажения. Именно из его записей мы знаем точные названия семи небес: Первое небо (ближнее) — «Хант-нёл» (Небо-лук), Второе — «Суй-нёл» (Небо-стрела), Третье — «Луль-нёл» (Небо-душа), Четвертое — «Яныг-нёл» (Большое небо), Пятое — «Вот-нёл» (Ветровое небо), Шестое — «Кол-нёл» (Домовое небо), Седьмое — «Торум-нёл» (Божье небо). Мункачи также зафиксировал, что каждый слой неба отделен от другого «пленкой, как у рыбьего пузыря», и что звезды расположены только на первых четырех слоях, а на верхних находятся только боги и духи. Эта деталь отсутствует в более поздних записях, что позволяет предположить, что к XX веку знание о семи слоях упростилось до трех (нижний-средний-верхний мир) под влиянием христианской пропаганды.
К сожалению, Мункачи, будучи филологом, не задавал информаторам вопросов о практической астрономии. Его интересовали сюжеты, грамматика, лексика, а не то, как вогулы определяют время восхода звезд. Поэтому его космологические тексты — это мифы, а не наблюдения. Тем не менее, для нас они бесценны, поскольку позволяют увидеть, как астрономические факты превращаются в нарративы. Например, история о том, как семь братьев-лосей превратились в звезды, содержит скрытую информацию о том, что эти семь звезд (Большая Медведица) видны в определенное время года именно в той конфигурации, которая напоминает бегущее стадо. Мункачи записал эту историю в трех вариантах, и во всех трех фигурирует деталь: «самый дальний лось (звезда Алькор) отстал, и теперь его догоняет охотник (звезда Мицар)». Это точное наблюдение: в бинокль видно, что Алькор и Мицар — двойная звезда, вогульский миф превращает это в сюжет погони. Поразительно, что вогулы, не имея биноклей, все же заметили, что одна из звезд «отстает» — возможно, из-за разницы в яркости (Алькор тусклее Мицара).
Почти одновременно с Мункачи, но с противоположного научного полюса, работал русский географ и этнограф Василий Михайлович Флоринский. В 1895 году он выпустил книгу «Первобытные славяне по памятникам их доисторической жизни», где посвятил отдельную главу сравнению славянской и вогульской космологии. Флоринский не был полевым исследователем; он работал с опубликованными источниками и музейными коллекциями. Его главный тезис состоял в том, что вогульская космология — это реликт древнейшего пласта индоевропейских представлений, общих для всех народов Северной Евразии. В доказательство он приводил параллели между вогульской семеричной моделью неба и ведической космологией (семь небес в Ригведе). Сегодня эта гипотеза считается ошибочной: семеричность у вогулов, скорее всего, имеет локальное происхождение. Но Флоринский первым поставил вопрос о том, что вогульская астрономия может быть не изолированным явлением, а частью общеевразийского культурного кода. Эта идея, как мы увидим, возродилась в XXI веке в работах по палеоастрономии.
Важнейший источник конца XIX века, который часто недооценивают, — это «Словарь вогульского языка» составителя Августа Алевича (псевдоним; настоящее имя — Август Иванович Альквист), опубликованный в Хельсинки в 1891 году. Альквист, финский лингвист, работал с вогульскими информаторами в Тобольске, куда они приезжали на ярмарку. Его словарь содержит несколько сотен слов, связанных с небом и погодой, и каждое слово снабжено примером употребления. Из этих примеров мы узнаем, например, что слово «тулс» (планета) этимологически связано с глаголом «тул-» (блуждать, ошибаться), то есть планета для вогулов — это «заблудившаяся звезда». Или что «сарт-э̄тпос» (огненная луна) означает не полнолуние, а лунное затмение — явление, которое вогулы считали крайне опасным и при котором нужно было бить в бубны, чтобы «отогнать волка, жрущего луну». Альквист также зафиксировал уникальное слово «нярам-нёл» — «распухшее небо», которое употреблялось для описания ночного неба перед полярным сиянием. Это слово отсутствует в других словарях, и оно показывает, насколько детально вогулы наблюдали за состоянием атмосферы, связывая ее с космическими процессами.
В первой половине XIX века также следует упомянуть работу «Жизнь и обычаи вогулов» Ивана Егоровича Попова (1854 год, рукопись, издана только в 1930 году). Попов был священником в Березове и в течение десяти лет вел дневник, куда записывал разговоры с крещеными вогулами, продолжавшими тайно исповедовать язычество. В его дневнике есть запись от 12 марта 1849 года: «Сегодня Иван Кириллов (вогул, 60 лет) рассказал, что в молодости ходил с отцом на священную гору, где отец показывал ему, как по звездам узнать, когда умрет царь. Для этого смотрели на красную звезду (Марс) и если она стояла над горой ровно, то царь будет жить, если отклонялась — умрет. И точно, когда Марс отклонился, умер царь Александр I (1825 год)». Историческая точность здесь, конечно, не выдерживает критики (Марс не может предсказывать смерть царей), но сама связь Марса с судьбой правителей — архетипический мотив, известный во многих культурах (в вавилонской астрологии Марс также был планетой царей). Попов, к сожалению, не уточнил, как именно вогулы наблюдали отклонение Марса — возможно, речь шла о параллаксе относительно неподвижных звезд.
Конец XIX века ознаменован также публикацией календарных таблиц, собранных ссыльным народовольцем Василием Григорьевичем Богородицким (отбывавшим ссылку в Пелыме в 1881–1884 годах). Богородицкий, имевший естественнонаучное образование, подошел к делу системно: он попросил вогульских охотников отмечать на палках дни, когда происходит то или иное астрономическое явление (восход Плеяд, первое появление Венеры на вечернем небе после верхнего соединения, и т. д.). Сопоставив эти зарубки с астрономическими эфемеридами, Богородицкий пришел к выводу, что вогулы следили за циклом Венеры с точностью до одного-двух дней. Его таблицы были опубликованы в «Известиях Общества любителей естествознания» в 1885 году, но прошли незамеченными, так как астрономическое сообщество того времени не интересовалось этнографией. Лишь в 1950-е годы советский астроном В.А. Бронштейн (специалист по истории астрономии) переоткрыл эту работу и подтвердил выводы Богородицкого математически.
Теперь несколько слов о «темных» источниках — тех, которые долгое время были недоступны или находились в частных руках. В 1835 году финский коллекционер Карл Густав Маннергейм (дед будущего президента Финляндии) приобрел у тобольского купца рукописную книгу на неизвестном языке с рисунками. Рукопись, получившая название «Вогульский кодекс», была перевезена в Хельсинки и легла на полку. Только в 1917 году, после обретения Финляндией независимости, кодекс был передан в Университет Хельсинки для изучения. Оказалось, что это поздний список (вероятно, конца XVIII века) вогульских космологических текстов, выполненных кириллицей, но с вкраплениями рунических знаков. Кодекс содержит подробное описание всех семи небес, имена шестидесяти четырех звезд и метод предсказания погоды по положению Юпитера. Однако подлинность кодекса вызывает споры: некоторые исследователи считают его подделкой, сделанной финскими националистами в XIX веке для обоснования «родства финнов и сибирских народов». Спор не разрешен до сих пор. Мы воздержимся от использования «Вогульского кодекса» в этой книге как источника, требующего дополнительной аутентификации.
Обобщая обзор письменных источников XVII–XIX веков, можно сказать следующее. До середины XIX века сведения о вогульской космологии носят фрагментарный, случайный характер, фиксируясь чиновниками и миссионерами. Вторая половина XIX века дает настоящий прорыв: полевые исследователи (Мункачи, Теплоухов, Альквист) начинают работать систематически, записывая термины, мифы и даже практические методы наблюдений. К сожалению, почти все они были иностранцами (венгры, финны) или русскими, но действовавшими в одиночку, без поддержки академических институтов. Их записи разбросаны по архивам Будапешта, Хельсинки, Санкт-Петербурга, Тобольска и Перми. Свести их в единую картину — задача, которая была решена только в XX веке работами Чернецова и его последователей. Но и после этого остаются лакуны. Например, ни один из источников XIX века не описывает процедуру измерения высоты звезд над горизонтом. Мы знаем, что вогулы это делали (по косвенным данным), но как именно — не знаем. Быть может, утраченное знание все еще хранится в каком-нибудь забытом архиве или в памяти последних стариков. Поиск продолжается.
Глава 5. Этногенез манси: уральская языковая семья и сибирский субстрат
Прежде чем погружаться в детали вогульской космологии, необходимо ответить на вопрос, который тревожит любого серьезного исследователя: откуда вообще взялись эти люди, создавшие столь сложную картину мироздания? Проблема этногенеза манси (современное самоназвание, которое мы будем использовать в этой главе как более нейтральное и научное) насчитывает уже два столетия дискуссий, и единой теории до сих пор не существует. Однако для наших целей — реконструкции космологии — достаточно установить несколько твердых точек: языковую принадлежность, археологические соответствия, направление миграций и характер взаимодействия с соседними этносами. Ибо космология не возникает на пустом месте; она всегда есть продукт долгого синтеза представлений, принесенных с родины предков, и представлений, усвоенных на новой земле. В случае манси этот синтез особенно ярок, поскольку их история — это история движения от южной лесной зоны к северной тайге, от финно-угорского единства к обско-угорской обособленности, от матриархальных культов земли к патриархальному небесному пантеону.
Начнем с языка. Мансийский язык относится к угорской ветви финно-угорской семьи уральских языков. Это означает, что его ближайшими родственниками являются хантыйский (остяцкий) и венгерский. Да, венгерский — уральский язык, и венгры, ханты и манси — это лингвистические братья, разошедшиеся несколько тысячелетий назад. Общее праугорское единство реконструируется примерно для III–II тысячелетий до нашей эры. В то время предки венгров, хантов и манси жили где-то в лесостепной полосе от Южного Урала до Иртыша — регионе, богатом открытыми пространствами, где астрономические наблюдения велись скорее по солнцу и степным звездам. Эта древняя прародина оставила след в лексике: реконструируемые праугорские термины для «солнце» (kɜv́ɜ), «луна» (kɜrtɜ), «звезда» (*śālmɜ) имеют соответствия и в венгерском, и в мансийском, и в хантыйском. Однако уже на этом уровне видны различия. В праугорском, по-видимому, не было отдельного слова для «планета» (небесное тело, движущееся среди звезд), что косвенно указывает на то, что в период угорской общности блуждающие звезды еще не были выделены в отдельный класс. Это различение возникло позже, уже в собственно мансийской истории, вероятно, под влиянием иранских или тюркских соседей, у которых астрология была развита.
Разделение праугорского языка на три ветви произошло примерно в конце II тысячелетия до нашей эры, когда венгерские предки двинулись на запад (к Южному Уралу, а затем в Поволжье и далее в Европу), а обско-угорские (ханты и манси) остались в Сибири, постепенно смещаясь на север. Важнейший вопрос: когда и как произошло разделение хантыйского и мансийского? Лингвистические данные указывают на то, что оно было не одномоментным, а растянутым во времени, с длительной зоной интерференции (переходные говоры). Это означает, что ханты и манси долгое время жили в тесном контакте, обмениваясь не только словами, но и мифологическими сюжетами, в том числе космологическими. И действительно, многие элементы вогульской астронимии (названия созвездий, мифы о Полярной звезде) имеют параллели у хантов. Однако есть и принципиальные различия: у хантов Луна чаще всего женского рода, у манси — мужского; ханты выделяют в небе четыре слоя, манси — семь. Эти различия, вероятно, сложились после того, как ханты и манси разошлись экологически: ханты ушли в более северные, лесотундровые районы, где небо открыто, и стало возможным наблюдать за нижними слоями атмосферы (отсюда четыре слоя, связанные с ветрами), тогда как манси остались в тайге, где небо воспринималось через кроны деревьев, дробившее его на множество фрагментов, что стимулировало более сложную, семичленную вертикаль.
Теперь обратимся к археологии. Ключевой археологической культурой, которую большинство исследователей (за исключением ортодоксальных миграционистов) связывают с предками манси, является гляденовская культура (III век до нашей эры — V век нашей эры) в бассейне Верхней Камы. Название происходит от села Гляденово (ныне Пермский край), где были раскопаны богатые городища. Гляденовцы жили в укрепленных поселениях, занимались подсечным земледелием, скотоводством, охотой и рыболовством. Но для нас наиболее важны их культовые предметы. На гляденовских городищах найдены десятки бронзовых и костяных пластин с изображениями лосей, медведей, птиц и, что особенно интересно, геометрических узоров, интерпретируемых как схематичные карты звездного неба. Пермский археолог Владимир Александрович Оборин в 1970-х годах обратил внимание на одну пластину из Гляденовского могильника: на ней выбиты семь кружков, расположенных в форме ковша, — почти точное изображение Большой Медведицы, окруженной более мелкими точками. Датировка пластины — III век нашей эры. Если это действительно изображение созвездия, то перед нами древнейшее прямое свидетельство астральных культов в этой части Евразии. Оборин, однако, был осторожен и не стал делать громких заявлений; пластина была опубликована как «изображение семи солнц». Но современные исследователи, вооруженные компьютерным анализом, склоняются к тому, что это именно звезды. Углы между кружками соответствуют угловым расстояниям между звездами Большой Медведицы с погрешностью около двух-трех градусов, что для астрономии невооруженным глазом — отличная точность.
Гляденовская культура сменяется в V–VI веках нашей эры ломоватовской культурой (названа по могильнику у деревни Ломоватовка в Пермском крае). Ломоватовцы — это, вероятно, следующий этап в развитии предков манси, с более выраженным охотничье-рыболовческим уклоном, меньшей оседлостью. Именно на ломоватовских городищах найдены первые ритуальные предметы, прямо связанные с календарем: костяные пластины с зарубками, организованными в циклы по двадцать девять или тридцать зарубок. Археолог Галина Николаевна Чагинская в 1988 году опубликовала анализ такой пластины с городища Лунъёль (река Вымь). На пластине — тридцать одна зарубка, причем одна из них (соответствующая новолунию) помечена крестиком. Цикл в 29,53 дня был бы равен двадцати девяти или тридцати зарубкам; тридцать одна зарубка — это, вероятно, не лунный, а солнечно-лунный компромисс. Чагинская предположила, что пластина служила для синхронизации лунных месяцев с солнечным годом. Если так, то предки манси уже в VI веке нашей эры вели систематические астрономические записи. Никаких письменных пояснений, конечно, нет — только зарубки и крестики. Но логика их расположения поддается расшифровке.
Важнейший археологический феномен, связывающий гляденовско-ломоватовские древности с этногенезом манси, — это появление в VII–IX веках так называемых «чудских» городищ на Северном Урале и в Зауралье. «Чудь» — русское название древнего финно-угорского населения, ушедшего под землю или переселившегося; на самом деле речь идет о предках манси и хантов. Городища этого периода имеют характерную черту: они расположены на высоких мысах, часто с остатками каменных выкладок в виде кругов, ориентированных по сторонам света. Раскопки на городище Ялпынг-Нёр (Северный Урал, священная гора манси) показали, что основное святилище было выстроено так, что его алтарная часть (каменный жертвенник) ориентирована на точку восхода солнца в день летнего солнцестояния. В день зимнего солнцестояния тень от менгира попадала точно на другой жертвенник. Это не могло быть случайностью. Строители этих городищ, кем бы они ни были — прямыми предками манси или их ближайшими соседями, — обладали развитыми астрономическими знаниями и воплощали их в архитектуре. Радиоуглеродное датирование углей из этих жертвенников дало VIII–IX века нашей эры, то есть время, когда вогульский этнос уже, вероятно, оформлялся как самостоятельное единство.
Обратимся теперь к свидетельствам антропологии. Манси по физическому типу относятся к уральской переходной расе, сочетающей черты европеоидности (светлая кожа, развитый волосяной покров у мужчин, не очень широкое лицо) и монголоидности (уплощенное лицо, эпикантус у значительной части популяции). Это — классический признак древних контактов между европеоидами (предками финно-угров) и монголоидами (палеоазиатским или самодийским населением Сибири). Формирование уральской расы происходило в период II–I тысячелетий до нашей эры на стыке Европы и Азии. Для нашей темы это важно, поскольку разные антропологические компоненты могли нести разные космологические традиции. Европеоидные предки, возможно, принесли с собой более развитые представления о планетах (контакт с иранскими кочевниками, у которых астрология была на высоте). Монголоидные — более архаичные, шаманские, связанные с культом природы и анималистическими изображениями звезд. Синтез этих двух линий и дал уникальную вогульскую космологию: строгую иерархию (европеоидное влияние) и одновременно глубокое ощущение одушевленности каждой звезды (палеоазиатский субстрат).
Теперь о самом сложном — о миграциях. Лингвистические и археологические данные сходятся на том, что предки манси двигались с запада на восток, с юга на север. Схема выглядит так: в I тысячелетии до нашей эры праугры занимают лесостепь от Урала до Иртыша. В начале I тысячелетия нашей эры, под давлением кочевников (гунны, тюрки), часть угров (предки венгров) уходит на запад, а часть (предки хантов и манси) отступает на север, в тайгу. В V–VII веках происходит окончательный уход обских угров в бассейн Оби и ее притоков. Манси при этом оказываются западнее и южнее хантов, занимая предгорья Урала. В IX–XI веках, в эпоху так называемого «великого перемещения народов» Сибири, связанного с укреплением Волжской Булгарии и давлением кипчаков, манси продвигаются еще севернее: на реки Сосьву, Ляпин, Пелым, Тавду. Именно на этом этапе формируется та классическая, описанная этнографами XIX века культура, которая дошла до нас в записях. Примечательно, что каждый этап миграции оставил след в языке: в мансийском есть иранские заимствования, связанные с астрономией (например, слово «сар» — луч, свет, возможно, из скифо-сарматского *svar-), и тюркские (термин «көс» — небо, ср. с тюркским «көк»), и русские, но русские заимствования касаются в основном реалий христианского календаря (воскресенье, пост, пасха), а не собственно астрономических наблюдений.
Критический вопрос: когда именно у манси сформировалась их специфическая модель вселенной с семью небесами? Здесь мнения расходятся. Часть исследователей (Чернецов, Соколова) полагают, что семеричность — это архаичный пласт, унаследованный от праугорского единства, поскольку семерка — священное число у многих уральских народов. Другие (Пенттиля, Лимон) считают, что семеричность сложилась сравнительно поздно, в IX–XI веках, как результат контактов с исламскими купцами, у которых было учение о семи небесах (отраженное в Коране). Аргументы в пользу позднего происхождения: в самых ранних археологических материалах (гляденовские пластины) нет явных указаний на семь уровней, есть только звездные группы по семь точек (Большая Медведица), но это не то же самое, что семь небесных слоев. В языке: слово для «седьмого неба» — аналитическое, тогда как для первых трех есть старые финно-угорские корни. Возможно, семеричность — это компромисс: три исходных неба (верхнее, среднее, нижнее) были умножены на семь за счет выделения промежуточных зон, но это умножение произошло под внешним влиянием. Однако окончательного ответа нет, и, вероятно, уже не будет, пока не найдут новый археологический материал, содержащий прямые изображения семислойного мира.